Луна инкорпорейтед 1.0

Джеку не нужно было много от жизни. Небо, мотоцикл, музыка в ушах, несколько друзей с мозгами. Немного удачи, немного любви. Его никогда не интересовала карьера, ради которой нужно рвать жопу и проявлять инициативу, ему хватило вуза, для учёбы в котором было недостаточно быть лучшим учеником, нужно было ещё и уметь качественно лизать жопу обществу. Джек не любил лизать жопы и засовывать в них язык. Он не имел предубеждений против тех, кто делает это au naturel в прямом смысле этого слова, это личное дело каждого пока это добровольно, но в переносном смысле это невыносимо бесило и Джек тщательно старался в этом не участвовать ни в активной роли, ни в принимающей. Так вот от жизни Джеку было нужно немного и он сидел и думал, а если бы он хотел многого, получил бы он что либо? Потому что со своими скромными запросами он, похоже, получил нихуя. Есть безусловно какая-то щемящая романтика в том, чтобы получить смертный приговор в двадцать шесть, находясь на самом гребне волны, но ещё толком не определив кто ты и зачем тут. Джек сидел и пытался эту романтику осознать, проникнуться ею, но ощущал он только пустоту и свист в ушах, который не проходил уже четыре часа с момента приговора. Адвокат посмотрел виновато и сказал: ”Я сделал всё, что мог.” Всё — это он рассказал пару трогательных историй из жизни подсудимого и каким он в детстве был славным мальчиком. Не много же ты мог. Впрочем смертная казнь всё же лучше пожизненного. Дня три на утряску формальностей и положат Джека в “куклу”, которая сделает ему инъекцию и аккуратно разберёт на запчасти. Быть может где-то потом какой-нибудь славный, слепой от рождения ребёнок увидит впервые этот грёбаный мир его, Джека, голубыми глазами. Это, как ни странно, даже радовало. Джек лёг на узкую пластиковую кровать, поджав колени и положил голову на пластиковую же подушку. На Джеке была пластиковая одежда, а на шее у него был пластиковый ошейник с мигающей зелёной кнопкой. Всё кругом было пластиковым и распечатанным по 3d моделям. Джек этого как-то не замечал раньше, но сейчас мозг, чтобы заполнить тишину, цеплялся к каждой херне. Джек перевернулся на спину и попытался вспомнить тот день, за который общество приговорило его к смерти. Это было в пустыне, было жарко и Джеку, по всей видимости, напекло голову. Он ехал к другу. Впрочем не важно куда он ехал. По дороге бежал мальчик, размахивая руками. Лет двенадцати мальчик, примерно. Лицо мальчика было в крови. А за мальчиком бежал мужик с огромным таким, как будто нарисованным тесаком в руке. Беда в том, что папенька Джека, земля ему стекловатой, имел привычку гоняться с ножом за домочадцами в свободное от преподавания средневековой литературы время. Ну Джек и переехал мужика машиной. А потом, увидев, что тот встаёт, дал задний ход и переехал снова, на этот раз окончательно. Мальчик, кстати, сказал ему спасибо. Правда на следующий уже день выяснилось, что мужик с тесаком тоже был папенькой, а мальчик внезапно заявил, что шли они с отцом, удивительной благонравности человеком и до кучи священником по пустыне и гуляли, и вдруг, страшный маньяк, ну и далее и в том же роде… Гори в аду, мальчик, если ты в него веришь. Ну а если нет — пусть тебя машина переедет на трассе. Джек в бога, ад и рай не верил. Чисто из юношеского протеста он вступил когда-то в церковь Сатаны, но взносы давно не платил и старые почты не проверял, так что, вероятно, оттуда его уже выперли. Так что, когда “кукла”, закрыв собою Джека от окружающего мира воткнёт ему в шею иглы, одну с обезболивающим, а вторую с ядом, наступит настоящее, непостижимое и никак не ощущаемое ничто. Конец плёнки. Джек закрыл глаза и попытался определить на какой ноте у него свистит в ушах. Получалось ля диез второй октавы. Ещё три дня в маленькой, два на три белой пластиковой камере и мысли, мысли, мысли, от которых никуда не деться, сведут с ума. Джек перевернулся на бок и попробовал заснуть.