Flesh&Fangs (Yr body is nothing)

Белый мех с объемного капюшона с каждым с новым шагом все больше лезет в глаза, закрывая обзор на дорогу. А ведь он и так был вынужден направить взгляд лишь себе под ноги. Непривычно идти по этим снежным улицам не в амплуа устрашающего Предвестника, задрав подбородок, а так — как кто-то, чье звание больше не имеет никакого значения. Ему даже пришлось отказаться от своей шляпы. Но это временно. Ему просто нужно скрыться. А пока он, крепко стиснув зубы, перебирал пальцами руки, опущенной в карман, оглаживал округлые формы гнозиса, чувствуя небольшое покалывание, когда подушечкой пальца касался самой большой детали, на которой золотом переливался объемный символ электро. Последняя деталь. Как же скоро, как же близко… А внутри все бурлило, прожигая органы жгучей, словно яд агрессией от абсурдности всей этой ситуации. Скоро его дражайшие коллеги заметят неладное и отправят на поиски еще до недавно Шестого Предвестника цепную собаку, — на лице таки появилась тонкая улыбка, когда псина в его голове почему-то имела рыжий окрас — но он ведь был совсем рядом, ходил по уже почти что родным заснеженным улицам. Снежная действительно стала ему новым домом, только вот… Сердце почему-то продолжало с непривычной болью отзываться на такие мысли, хотя Скарамучча всеми силами глушил внутренний монолог о том, что Инадзума всегда будет оставаться его родиной, храня средь крутых холмов, буйных гроз и густого от электричества воздуха его историю, ту самую, что он готов выцарапать из души хоть миниатюрным ножичком, который носит в одном из карманов куртки на всякий случай — нож этот давным-давно затупился и годится лишь чтобы неровными дольками нарезать фиалковую дыню. — Впереди двое стражей, — низкий голос, доносящийся откуда-то сверху был почти неразборчив из-за капюшона и хруста снега под ногами. Скарамучча кивнул, не особо заботясь о том, что Дотторе вряд ли увидел этот жест. Если бы ткань накидки не была такой толстой, то рука, лежащая слишком уж уверенной хваткой на его талии, стала бы причиной, по которой их раскрыли. Так еще и за сценой, где Скарамучча с неподдельной яростью повалил бы «Доктора» на снег, пытаясь задушить. Ему вообще не хотелось знать, почему стражи привыкли видеть Дотторе, вот так ведущего за собой кого-то, прижимая ближе, словно показывая этим жестом «моё». К горлу резко поднялся тошнотворный ком, стоило Скарамучче действительно представить себя в таком свете. Дотторе же не имеет под этим действием подобную идею, правда? Всего-навсего спектакль, чтобы охраняющие территорию около дворца и тренировочных комплексов Фатуи не учуяли опасность. — Убери руку, — цедит Скарамучча сквозь зубы, позволяя себе слегка осмотреться по сторонам — охрана осталась позади. Снег неприятно летел прямо в лицо, слепя и налипая то на мех накидки, то на волосы. Климат Инадзумы казался райским по сравнению с тем, как здешний холод доставал прямо до костей. «Сказитель» поморщился, не довольствуясь очередным своим вспоминанием Инадзумы. Закрывая глаза, он всё ещё видит эти лунные ночи и горящее пламя печей Татарасуны. — Не слишком подавай голос, — не без неприятного комментария, но таки убирает свою ладонь с чужой талии. До лаборатории Дотторе оставалось всего ничего, поэтому остаток пути никто из них не нарушал тишину, как бы пробуя на вкус и запоминая последние минуты без ежесекундных конфликтов. Взгляд темных глаз вновь вернулся к белому холодному ковру под собственными ботинками, а в мыслях пронеслось неприятное сравнения себя с этой снежной кашей, что не долго сохраняла чистоту, становясь все темнее и темнее под грязной подошвой. Словно он сам в далеком прошлом, когда он был чист, подобно листу бумаги. И даже собственноручно врезаясь острым концом в свою белоснежную кожу, он никогда не находил ответа на один лишь вопрос. Его кровь — она ещё чиста? Кто он теперь, если вязкая темная жидкость, сформировавшаяся из изжитой ненависти и горести к своему истинному хрупкому «Я» проникла так глубоко, что то, что течет в венах, уже не очистится? Теплота помещения постепенно сменяла собой уличный холод, заставляя кожу привыкнуть к себе. Пока что это ощущалось лишь лёгким покалыванием, будто не тепло вовсе, а лишь вторая волна холода. Конечности неприятно тянуло, а движения ощущались слегка скованными, когда Скарамучча принялся кое-как расстегивать пуговицы накидки. Наконец-то можно было сбросить эту пропахшую сыростью ткань, избавляя себя и от чувства прилипшего к волосам мокрого после снега меха. В последний раз сунув руку в карман, он достал светящийся фиолетовым гнозис, кидая накидку прямо на пол. Высокая фигура, что до этого самого момента все время нервировала, находясь сбоку, двинулась в коридор, становясь еле различимой в темноте помещения. Скарамучча взглянул на дверь позади себя через плечо, слегка крепче сжимая в руке гнозис. От мысли схватиться за дверную ручку и сбежать, пока ещё есть возможность, отвлекли неразборчивые звуки из дальней комнаты, а потом на периферии зрения вновь появился знакомый силуэт, наблюдающий за ним из дверного проема. В полумраке Дотторе выглядел очень живописно. Яркий белый свет позади его фигуры контрастировал с темнотой, исходящей из коридора. Резкие тени вместе с острыми углами маски на его лице искажали все, добавляя и к без того зловещему образу ещё более гротескное выражение. — Так ты идешь? — Дотторе скрещивает руки на груди, позволяя себе ухмылку, незаметную для другого. — Или ждешь команды? Юноша фыркает, хмуря тонкие брови до появления ложбинки меж ними. Выпрямив плечи, как бы показывает свою возвышенность. Было ли это так? — Заткнись, — выплевывает он, проходя в нужную комнату, даже не взглянув на своего «коллегу» лишний раз. Его самоуверенность сыграла плохую шутку, ведь быть честным, он не доверял этому всему. Или себе. В голове гудела какая-то мысль, нарастая с каждой секундой нахождения тут все больше, но четче не становилась. Издевательство. Безвозвратно прилипший к небу язык вообще ни капли не был кстати, когда взгляд алых глаз так четко чувствовался на собственном затылке. Не выдерживая до сих пор непонятной атмосферы, он просто слегка разворачивает стул к себе, садясь. Пока Дотторе выдерживает между ними молчание, даже не двигаясь со своего места, Скарамучча позволяет себе разглядеть его рабочий стол. Внимание привлекают не колбы с различным содержимым, а записная книжка с черной обложкой. Если приглядеться, то можно понять, что она новая — лишь половина страниц потеряла свою ровность, искажаясь от чернил. Стоит ему потянуться за книжкой, так точно по команде чужая ладонь тут же ложится поверх его собственной, преграждая. Скарамучча с неприкрытым отвращением убирает свою руку, ещё и показушно принимаясь её потирать, словно коснулся грязи. Над ухом слышится хриплый смешок, и, прежде чем юноша успеет обрадоваться тому, что Дотторе отстранился, он просто совсем слегка меняет позу, все также нависая над темноволосой фигурой, но теперь его рука покоилась на спинке стула. — Не поведаешь о своих мыслях, мой Шестой? — ни капли искренности в интонации, лишь всё ещё хорошо прикрытое нетерпение. — Знаешь, эмоциональное состояние может повлиять на результат, особенно если… Скарамучча ослабил хватку, которой держал гнозис в своей ладони, ещё минуту назад сомкнутой в кулак. Фиолетовое свечение, казалось бы, переливалось в такт биению его сердца. Сердца. Кончиков пальцев вновь коснулась небольшая вибрация, как подтверждение от артефакта. Он получил «сердце», о котором всегда мечтал. Но это… — Если пациент находится в состоянии стресса, — продолжает он, улыбка, искажающая лицо под маской, казалось бы, слышится в интонации. — Тебе страшно? …была всего лишь фальшивка. Обретешь ли ты то, что тебе принадлежит? С непривычной аккуратностью он кладет гнозис на стол, поднимаясь с места. Взгляд тут же мозолит белая ткань докторского халата, подобно неожиданной вспышке. Как быстро можно превратить каждую из белесых нитей в сплошное алое пятно? — Не трать свое и мое время, — он обходит «Доктора», принимаясь разглядывать тесноватую комнатушку, тянущую на звание лаборатории лишь из-за количества непонятных, но явно редких препаратов. Казалось бы, Скарамучча успел провести в этом кабинете уже сотни лет — настолько искажалось тут время, плавилось до тошноты под пустым взглядом алых глаз. — Раздевайся, — Дотторе соизволил кинуть лишь один беглый взгляд через плечо, прежде чем перевести свое внимание на дневник, умудряясь раздражающе громко перелистывать страницы. Скарамучча мог поклясться её Величеством, что под черной обложкой хранятся записи о нём. И что же ты там понаписал, докторишка? Ему хотелось придумать что ни на есть язвительный комментарий, нарочно не аккуратно швырнуть свою одежду на ассистентский стол, ровно туда, где лежат до блеска намытые инструменты и чистые перчатки. Хотелось медленным шагом, растягивая момент, подойти к Дотторе со спины пока тот увлеченно разглядывал собственный почерк, грубо накрутить голубые волосы в кулак и со всей силы ударить его лицом о стол, чтобы острая маска с хрустом треснула, продолжая, пока брызги крови не попадут на кафельную стену, пока они не запачкают его драгоценный дневник с записями о каждом его мерзком, противном до мозга костей экспериментом. Пока он не сможет нормально дышать, издавая с каждым вдохом хриплый булькающий звук, пока его горло не наполнит металлический привкус собственной крови, пока… В следующий раз. Сейчас он проглотит все свои сокровенные желания, касающиеся этого человека, и просто поспособствует тому, чтобы этот кошмар поскорее закончился. С врожденной грацией подцепляет каждую маленькую деталь своего образа, постепенно оголяя себя лишь до фиолетово-темных переливов рубашки с коротким рукавом, да и темных шорт. Лишь массивный герб, напоминающий символ электро ненадолго задерживается на его груди, прежде чем украсить ровный ряд более незаметных аксессуаров, что уже были сняты. Снимает рубашку, бросая её на стул в углу, наспех ослабляет тканевое подобие ремня, задумывается, поддевая пальцами резинку шорт. С громким выдохом тянет вниз, снимая и их. Голые стопы бесшумно передвигаются по холодному кафелю, пока Дотторе листал записную книгу, погрузившись в размышления. Не было бы маски, то вид его можно было бы посчитать почти что встревоженным, отталкиваясь от глубокой ложбинки, залегшей меж бровями. Даже когда он усаживается на кушетку, голой кожей касаясь гладкой поверхности, внимание «Доктора» все еще не принадлежит ему. И Скарамучча не будет тем, кто подарит ему свое. Рука скользит вниз по бледной коже, что до недавно была без единого изъяна, подобно кукле. Сжимает кожу бедра, чувствуя под пальцами погрешность — шрам то тут, то там. Ниже — синяки. Самонадеянный Нобуси решил попытать удачу, так ещё и напал как трус исподтишка, за что получил весьма внушительный удар в живот, а после и вовсе был стерт в труху. Тогда пребывание Скарамуччи в Инадзуме начало казаться ещё более невыносимым, особенно когда на теле остались шрамы, полученные таким позорным способом — не доглядел. Он вообще-то планировал хорошенько оторваться на Путешественнике после этого, но перспектива получить гнозис тогда перевесила минутное кровопролитие. Пускай. У него будет ещё предостаточно времени показать, кто он действительно такой. Ему приходится прищуриться — ослепительный белый свет лампы оказался направлен прямо на него, жег глаза, прежде чем перешёл немного в сторону, словно команда поднять голову. Слушается. — Это что? Юноша хмурит брови и щурит глаза в презрении, не имея возможности увидеть, но вместо этого почувствовать, как взгляд Дотторе падает на его бедро, а в его выражении лица нарастает отвращение. Темноволосый не выдерживает, подцепляя тонкими пальцами чужой подбородок. Жест, показывающий, что он имел все это ввиду — аксессуар, напоминающий птичий клюв мягко падает в его ладонь. Видеть эмоции Дотторе — видеть его слабость. — Делай то, что должен. Дотторе лишь в некотором удивлении выгибает бровь, теперь оголенным перед Скарамуччей взглядом пробежавшись по нему снизу вверх и слегка в сторону — юноша уверенно держал меж тонких пальцев его маску. Интересная выходка, он обязательно обсудит это со Скарамуччей позже. Сейчас, он с полной уверенностью тянется за маской, не давая темноволосому в полной мере насладиться его недовольством. — Я тут подумал, — юноша тут же заводит руку с чужим аксессуаром себе за спину, принимаясь театрально поглаживать свой подбородок большим пальцем в задумчивой манере. — Эта маска, хм. Что ты там говорил… «если пациент находится в состоянии стресса»? Уверяю, эта птичья морда явно не расслабляет меня. Дотторе на секунду замирает, будто переваривая только что услышанное. Его плечи слегка подрагивают, и он еле сдерживает смешок. Цокает, склоняя голову слегка в бок, и закрывает глаза, мотая головой из стороны в сторону в отрицании чужих слов. Его лицо украшает насмешливая улыбка, которую легко можно спутать с дружелюбной. — Считай это формальностью, — обе его руки теперь по бокам от Скарамуччи. — На деле меня мало чем волнует твоё состояние и о, отдай маску. В таком положении лицо Скарамуччи находится на одном уровне с лицом Дотторе, а порой и выше. Его интерес был привязан больше к чужой физиономии, чем к их весьма забавному диалогу. Это раздражение и опасный прищур алых глаз расслаблял его, внушая чувство контроля. Он слегка откидывается назад, сбрасывая напряжение с плеч. — Тогда ты считай это вопросом твоего профессионализма, — Скарамучча ловко меняет интонацию с беззаботной до утвердительной. — Так я смогу напомнить тебе, что ты смотришь не туда, куда нужно. Или ты надеешься, что я не замечу, как ты смотришь на моё бедро под этим клювом? Это как потянуть не тот рычаг. Дотторе тут же отстраняется обратно к своему дневнику. Движения его больше не имеют той плавности, что была мгновение назад, теперь это словно нарастающая истерика. Ручка в его руках, должно быть, скоро треснет от силы, с которой он её сжимает, все больше и больше надавливая кончиком стержня на бумагу. Без особого интереса Скарамучча наблюдает, как мужчина принимается перечеркивать каждую третью запись на страницах, если не вторую. Ему было плевать, что он явно что-то испортил, сбил весь план и откатал на шаг назад — это была забота не его, а «Доктора». — Чем именно парочка шрамов мешают тебе провести осмотр? — Скарамучча вновь хмурится, не желая больше терпеть нервирующую тишину между ними. Штрих разрывает тонкую страницу, с характерным звуком протягивая бумагу вслед за ручкой. Разозлил, но чем именно? Докторишка испытывал настолько сильную симпатию к своей глуповатой маске, что слой за слоем распадался без неё или дело было вовсе не в этом? — Это показывает твою незавершенность, — он до сих пор стоял к кушетке спиной, напряжение виднелось лишь на его пальцах, крепко сжатых о край стола. — Ты видел хоть одно божество, что не было идеальным внутри и снаружи? Иногда все-таки не удавалось идеально пройтись по тонкой грани между их ненавистью и безразличием друг к другу. Обязательно был тот, кто ступал не туда, касаясь оголенного провода. — Разве это не твоя задача исправить это? — он задирает подбородок, в интонации жгучий яд — глумится. Непоколебимый образ Дотторе тут же разрушается, когда резким движением он замахивается ручкой, пробивая дневник насквозь. Мужчина в два шага оказывается рядом с кушеткой, высоким силуэтом нависая над другим. Обе ладони тяжестью ложатся на колени темноволосого, тут же сжимая наверняка оставляя под собой красные отметины. — Я позволил тебе почувствовать, что значит стать марионеткой, избавиться от бремени выбора и стянуть с себя виновность за то, к чему я тебя веду, — голос вновь стал ровным, что вызывало еще большую тревогу в груди юноши. — Тебе. Просто. Нужно. Было. Слушаться. Меня. Правая рука отпускает бледную кожу, но вторая так и остается капканом на ноге. Тянется за скальпелем, лежащем на металлическом подносе рядом с кушеткой, пока Скарамучча стискивает зубы до игры желваков на скулах, смотря на розовеющий обод на том месте, где секунду назад была чужая хватка. — Ведешь себя не аккуратно, портишь мой материал, — Дотторе играется словами, наслаждаясь тем, как чужие ладони сжимаются в кулаки. — И хочешь, чтобы я что-то с тобой сделал? Словно касается оголенного нерва. — Не «что-то», а сделать из меня Архонта, — он тянет руку вперед, тремя пальцами поддевая ремешок портупеи, что обвивался вокруг его горла, тянет на себя, заставляя ремень вдавливаться в тонкую кожу. — И ты сделаешь это, иначе я тебя убью. Неприязненный взгляд темно-синих океанов глаз направлен точно в алые, что смотрят в ответ с возросшим интересом. Сократившееся расстояние между ними позволяет Скарамучче почувствовать на собственной щеке горячее дыхание Дотторе, а фантазия дорисовывает в картину звук биения чужого сердца. Больше всего на свете он желал считать это противным, но его же сознание шло против него. — Если исходник набит лишь чем-то жалким, — «Доктор» протягивает последнее слово, позволяя жгучей интонации осесть в мыслях темноволосого. — То и возвысить эту кашу из внутренностей я не смогу. Возражения в ответ не идет, а лишь удивленный выдох, когда скальпель тупым концом касается кожи над пупком, идя выше. Металл легкой прохладой ощущается на теле, но плечи юноши вздрагивают не от холода, а от осознания — имитация вскрытия. В голове одна лишь пустошь, отдавая весь фокус на то, как собственная грудная клетка содрогается и быстро опускается вниз, с таким же дрожанием вновь поднимаясь, когда инструмент проходится по чувствительной коже, расшатывая психику. Плывет по ровной линии вдоль его кожи, задерживаясь на долю секунды на его ключицах, прежде чем быстро пройтись по шее к подбородку, вынуждая таким образом запрокинуть голову. Получив нужную реакцию, Дотторе продолжает в непонятной интонации блуждать скальпелем по его коже, но теперь в обратную сторону. Внутренний голос нетерпеливо шепчет, искушая представить, как живот начинают щекотать быстрые влажные капли, рождающиеся сразу за движениями инструмента. Сбивчиво молит сделать все как подобает — коснуться остротой груди, делая неглубокий надрез. Еле ощутимо пройтись по горлу, заботливо оставляя лишь тоненькую царапину, внимательно следя за тем, чтобы ни одна бусинка крови не показалась. Замолчи. Скарамучча не понимает, почему этот голос такой настойчивый, почему так похож на его собственный, но пускай он заткнется. А этот томный стон — принадлежал ли он надоедливому голосу в голове или сорвался прямо с губ Скарамуччи? Рукоятка не останавливается на животе, опускаясь ниже и лишь слегка не доходя резинки нижнего белья снижает скорость, словно испытывая его терпение. Если закрыть глаза, начнёт казаться, что пространство вокруг то тесно обволакивает его тело, то оставляет слишком много пустоты, которую до невыносимости хочется заполнить и больше не позволять опустеть. Ненасытное желание коснуться себя, повторяя те самые линии скальпеля достигает дальше пределов черепной коробки, растекаясь по телу. Хочется отчётливо сжать свои запястья, надавить на ребра, двинуться к шее и пообещать себе лишь попробовать на долю секунды преградить это томное горячее дыхание. Уста вновь размыкаются, вызволяя судорожный выдох. Скарамучча вытягивает пальцы из-под ремня портупеи, перенося ладонь ниже в попытке взять чужое запястье и отстранить от себя, но рука, держащая скальпель сама уходит в сторону, оставляя его лишь со странным сгустком непонятных чувств под ребрами. И даже архонты боялись вмешиваться в его судьбу. Но почему же тогда кто-то, не обладающий и половиной божественной силы, позволял себе сминать темноволосого юношу в своих руках, подобно пластилину? — Что ты без меня? — бесстрастный голос звучит прямо около уха, каждое слово оседает в голове. — Бесполезный сосуд? Ни бог, ни смертный не в праве судить его. Почему же тогда он с такой уверенностью продолжал вырисовывать незамысловатые узоры холодным инструментом на его коже, словно размышляя, что делать с неудачным экспериментом? — Куникудзуши. Почему же он и сам взвывал, когда Дотторе держал его имя меж своих зубов, почему ему хотелось, чтобы там была его плоть? Когда же успело взяться желание прижаться к нему так, чтобы не оторваться от его кожи, чтобы кости сплелись вместе, когда же… — Это не уместно на осмотре, — взгляд мужчины давно уже стал скучающим, а за спокойным дыханием таился голод к более интенсивной реакции. В реальность его возвращает то, как одними лишь губами Дотторе произносит: «Мер-зо-сть» — Что? Недовольно цокнув, Дотторе грубо надавил пальцами на подбородок Скарамуччи, опуская его лицо вниз. Секунда — слышится шумный выдох через нос. — Просто любопытно, — довольная улыбка, пропитанная издевательским тоном, вытягивается из губ Дотторе. — Что именно вызвало у тебя такую реакцию? Сейчас Скарамучча в состоянии лишь устремить тупой взгляд себе между ног, собирая туман в голове во что-то, хотя бы отдаленно напоминающие разборчивую мысль. Куда же подевался этот змеиный шепот, который заполнял все его сознание еще мгновение назад? Неужели он не способен придумать ничего, кроме порочных фразочек? Непривычно маленькое пространство между ними наполняет тишина, ощущаемая каждым фибром души в те секунды, когда слух не раздражает собственное ужасно громкое сердцебиение и свой до безумия противный, чересчур частый глоток слюны. Все вокруг можно считать врагом, начиная от фантомного ощущения металла на своей коже, словно тело умоляет вернуть это, до того, как же собранно выглядит Дотторе сейчас. Ни вздоха возмущения, ни морщинки на лбу от раздражения. Ни-че-го. Будто бы он каждый день наблюдает, как его пациенты возбуждаются даже не под его руками, а от пародии на вскрытие, что планировалось жестом унижения. Яркий свет лампы слепил глаза сейчас так, как никогда прежде. Скарамучча прикрывает веки, разрешая себе на пару секунд просто отдохнуть перед тем, как вернуться в эту ситуацию. Его ошибка. Сквозь его сомкнутые губы тут же вырывается шипение, а он от неожиданности практически прикусывает язык. Стоит распахнуть глаза, так ряд алых бусинок, что постепенно собираются в тонкую линию, стекающую в сторону, действует подобно алкоголю. Каждое новое движение скальпеля по коже бедра — очередной глоток для него, вытесняющий опьянением и без того маленькую горсть адекватных мыслей. Дотторе режет ровно по контуру его старых шрамов. Блядство. — Я задал тебе вопрос, — воспользовавшись чужим оцепенением, Дотторе плавно ведет той же рукой, которой и держит теперь запачканный скальпель в направлении маски, спрятанной за спиной другого. — Куникудзу- Скарамучча не дает ему договорить, его пальцы сильно сжимают белый воротник, пока Дотторе не почувствует ощутимое давление на шее. Одной рукой продолжая сминать до складочек халат, он вслепую ведет другую себе за спину, забирая возможность вновь натянуть на лицо эту до ужаса раздражающую маску. Хочется видеть каждую неровность на лице от хмурых бровей, каждую искаженную улыбку и больше всего жаждущие, полные азарта алые глаза. В моменте скальпель полоснул по ладони, оставляя за собой очередную краснеющую полоску, постепенно окрашивающую кожу вокруг себя тоненькими ручейками крови. Боль доходит с запозданием, уже после того, как маска с характерным тяжелым звуком падает на пол где-то неподалеку стола, позволяя теперь считать, что они оба окончательно оголились до истинных эмоций и желаний. Не наблюдая от Дотторе попытки вырваться, Скарамучча вновь обеими руками впивается в его воротник, оставляя на чистой ткани некрасивые красные пятна. Его тяжелое дыхание обрамляет чужие губы, прежде чем чисто наугад начать целовать. Он морщит нос и закрывает глаза, не успевая до конца распробовать результат собственных действий, тут же принимая все за мерзость из чистой привычки. Скальпель выпадает из расслабленной ладони и с громким звенящим звуком касается пола. Скарамучча издает удивленный скулеж, разжимая пальцы на воротнике от неожиданности. Ему не позволяют и дернуться, одной рукой крепко сжимая его плечо, вдавливая таким образом в стол, а другой неприятной хваткой схватив его за внутреннюю часть колена, пододвигая бедро к себе. Сил сопротивляться нет. Он чувствует, он видит, как чужой язык, с влажной теплотой касается еще кровящих порезов на его бледной коже, заставляя раны то утихать от боли, то с новой силой жечь. Так близко к тому месту, где действительно хочется чувствовать чужой юркий язык. Как не поддавайся бедрами — не получишь своё. Остаётся лишь пытаться глубоко дышать, надеясь, что это уймет бушующий жар внутри. Из неопытности тяжело отличить тревогу от роя бабочек, крыльями щекочущих органы изнутри, когда словно губка вбираешь каждую каплю плотоядного алого взгляда, показывающегося из-под дрожащих ресниц. Взгляд этот то взаимно смотрит в ответ, то похотливо прикрывается веками, когда металлический привкус размазывается языком по деснам. Ладонь перемещается выше, принимаясь медленными движениями большого пальца растирать свежие ранки, оттягивая кожу с ощутимым нажимом. Шея начинает побаливать от неудобного положения, но все четче оседающее внизу живота возбуждение не дает Скарамучче положить голову и отвести взгляд. Оттянутая кожа болезненно ноет, но это чувство сразу перекрывается мокрыми, горячими движениями языка, собирающим на кончике свежую кровь, что тут же распределяется по суховатым губам. В голове гудит, а пульсации, проходящие по телу, угрожают каждой новой волной тем, что крепко стиснутые зубы не сдержат жалобного стона. — Мф-фх, — Скарамучча безуспешно пытается вывернуться, одновременно утыкаясь носом в свой локоть, приглушая непристойные звуки. Дотторе раскрывает рот чутка шире, на пробу касаясь зубами, в это же время в очередной раз блуждая ладонью по его бедру, пока не остановится внушительной жадной хваткой на ягодице, подтягивая к себе и одновременно вцепляясь укусом в уже растерзанную кожу. Другая рука опускается с плеча на талию Скарамуччи, удерживая его на месте. Он облизывает выделяющуюся отметину зубов, с неприятным слуху чавканьем слегка всасывая грубоватую кожу, пока не убедится, что этого будет достаточно для появления розовато-фиолетового пятнышка. — Это просто чтоб ты знал, Скарамучча, что в эту игру могут играть двое, — румянец постепенно вытесняет безразличность с лица «Доктора». И даже через пелену, размывающую все перед глазами, Скарамучча видит, как губы Дотторе подрагивают с каждым шумным вздохом, как зрачки еле заметно метаются туда-сюда, возможно, тоже пытаясь сфокусироваться. Если бы Дотторе только знал, как нелепо он выглядит сейчас. Скарамучча привстает, игнорируя ноющую боль в шее и пояснице, аккуратно берет чужую щеку в свою ладонь, с легкостью пера касаясь его лица. Большой палец гладит опасно рядом с губами, то и дело размазывая небольшие капли крови, оставляя еле заметные пятна, что потом неприятной корочкой засохнут на лице Дотторе. Так нежно. Неправильно. Скользит выше, касается висков. С последним мягким прикосновением ложится на его макушку, прежде чем позабыть о всей противной милости к этому человеку и схватить голубоватые локоны, сжать в кулак, потянуть на себя. Вырвет пару прядей — это все равно ничего не значит. Еще, еще, еще. Страдай. Неудобно. Перемещает хватку на его затылок, направляя к себе. Вновь впивается в его губы без понятной для себя причины, облизывает их, кусает. Его язык проникает внутрь, заставляя мужчину попытаться перенять на себя инициативу — Скарамучча застал его врасплох. Животное желание забрать свое сполна — проглотить каждый горячий выдох. Он хочет контроля. Пожалуйста, Дотторе, страдай. Отпускает его волосы, рука плывет назад, едва ощутимо задерживаясь на его щеке, и опускается ниже, прежде чем большой палец без необходимой сейчас опаски чужих клыков окажется между его губ, проникая глубже. Противно, но сойдет. Игнорируя чужую слюну на своем пальце, тянет уголок улыбки в сторону, заставляя рот раскрыться шире. Дотторе не позволяет, шумно выдыхая через нос с будто бы характерной своему недовольству интонацией, кусает его палец. Скарамучча тут же отстраняется, не желая подставить следующим и свой язык под ряд зубов. Нет-нет, это не та реакция. Попробуй лучше. Вторая ладонь тут же принимается проводить это же действие, с новым приступом грубости раскрывая рот Дотторе шире. Он выглядит как полнейший идиот, когда Скарамучча вытягивает его губы в неправильной испорченной улыбке. Так и надо. Он бы с радостью запечатлел это на фотокамеру, распечатал бы получившееся фото и таскал бы его за собой, где-то в нагрудном кармане, наверное. Это так… ха-ха, он же так униженно выглядит. Вот бы заставать его таким каждый день, вот бы, вот бы… Скарамучча прильнул к его губам так, словно, блять, от этого зависела его жалкая жизнь, как если бы звуки недовольного мычания и раздражающие мокрые звуки, рождающиеся в этом нечто, слабо напоминающем поцелуй, заставляли сердце делать новый удар. Лишь это, больше ничего. Его зубы цепляются за нижнюю губу Дотторе, все еще не позволяя тому закрыть рот. Скарамучча лишь крепче кусает нежную слизистую, причиняя боль, пока в ответ то и дело слышится болезненное мычание и хватка на его талии предупреждающе становится грубее. Были слова, что последние секунды словно проклятие врезались в черепную коробку Скарамуччи, просясь на волю. Чем грубее был поцелуй, тем тише ставали мысли, которые он ещё не готов озвучить и вряд ли когда-нибудь сделает это. Ты мне нужен, Дотторе. Как же я хочу слышать хруст твоих позвонков под моим каблуком, как же хочется расплываться в улыбке, видя лужу твоей крови. Как же, сука, я хочу, чтобы твои руки навсегда остались вокруг моей шеи, чтобы ты был тем, кто забрал мою возможность дышать. Мою жизнь. Давай же, тебе же это тоже нравится, ну признайся. — Ты отвратительный мерзавец, — тут же вырывается из уст Дотторе, когда Скарамучча прекращает пытать его рот. Дотторе мог сделать что угодно, но выбрал продолжить это. Наверняка он зол, но все, что делает — не позволяет расстоянию между их губами снова стать больше. Это в том числе могло быть способом заткнуть темноволосого, прежде чем он добавит очередную ремарку. Скарамучча пыхтит, пытаясь сконцентрироваться, но не выражает сопротивления, пока его прижимают ближе к себе, слегка раздвигая его ноги и фиксируя в таком положении за бедра. Он приобнимает шею Дотторе руками, пока что отдавая инициативу ему, позабыв о самоуважении. Хотелось ластиться к нему, словно изголодавший по нежностям кот. Точка невозврата пройдена. Дальше сама бездна. Нежность длится недолго и тут Дотторе уже грубо поворачивает его лицо в сторону, чтобы оставить влажную дорожку из поцелуев на линии челюсти, опускаясь ниже и с большей интенсивностью целуя вдоль линии пульса. Прикусывает кожу, не утруждаясь тем, чтобы приглушить резкую боль языком. Тут же двигается дальше, наконец-то отпуская лицо Скарамуччи, но лишь для того, чтобы было удобнее целовать под горлом. — Тихо, — единственное, что может прохрипеть сейчас юноша, пытаясь замедлить другого. За что его волосы тут же оттягивают, заставляя голову запрокинуться назад, пока Дотторе водит зубами по кадыку, норовя укусить. Скарамучча сглатывает ком слюны, отчего чувствует зубы еще четче на своей коже. Вместо укуса следует уже позабытое чувство прикосновения голой спины к гладкой поверхности. Стол под ним дрожит, когда Дотторе прижимает Скарамуччу весом своего тела, отрезая любую возможность выкрутиться. — Это начал не я, так что не жалуйся, — низкий голос с небольшой хрипцой слышится прямо около уха. — О, блять, поговори мне тут, — Скарамучча закатывает глаза, почти что огорчаясь тем, что этот жест останется незамеченным. Дотторе наклонился к груди Скарамуччи, проводя языком по набухшему соску, отчего темноволосый безмолвно раскрывает дрожащие уста, в недоверии хмуря брови. Внизу живота вновь сводит, скорее от влажных звуков, чем от самих ощущений. Он даже не показывает никакой реакции, пока Дотторе не прикусывает чувствительную бусину, одновременно с этим оттягивая и перекатывая подушечкой большого пальца вторую. Дышать через ноздри плохо получается, приходится ртом пытаться хватать воздух и при этом сохранять лицо, ведь где-то на подсознательном уровне Скарамучча ещё верил в то, что вот сейчас подорвется и хорошенько вмажет «Доктору». Сжав голубоватые локоны меж пальцев, он лишь слегка направлял голову светловолосого, заставляя его с большей амплитудой оттягивать нежную кожу. Казалось, что редкие жалобные стоны и дрожащий голос, бормочущий что-то неразборчивое принадлежал совершенно не ему. Дотторе едва ощутимо дергается, заставляя Скарамуччу убрать руку. Когда мужчина выпрямляется, отстраняясь от разгоряченного тела, то сразу за этим следует чувство пустоты и холода, отчего Скарамучча лениво разлепляет прикрытые веки. Пресловутая человеческая жажда бурлит в груди. — Ты должен мне за химчистку, — Дотторе стягивает с себя халат, недолго рассматривая уже впитавшиеся пятна крови. Скарамучча с театрально вымученным вздохом откидывает голову назад, прикрывая глаза ладонью. Немного наклонившись в бок, чтобы облегчить себе обзор и сквозь небольшую щель меж пальцев внимательно следит за реакцией, когда он упирается стопой в темно-синюю рубашку, опуская её ниже и по чистой случайности задевая парочку пуговиц, вытягивая из петель. Если бы он был в обуви… желательно не в привычных себе сандалах, а массивных, зимних ботинках, на подошве которых успела уже накопиться слякоть с улицы, то было бы просто чудесно. — О? — Дотторе лишь вопросительно выгибает бровь, видимо, не совсем понимая смысл этого жеста. Резким движением схватив Скарамуччу за лодыжку, он, вопреки достаточно сильному сопротивлению, убирает его пятку со своей рубашки, тут же таким же образом обездвиживая и его вторую ногу. — Что ты- Скарамуччу беспардонно переворачивают на живот. Он достаточно неприятно ударяется подбородком о стол, шипя. Попытки найти в столе опору и приподняться на локтях не увенчались успехом, ведь обе его руки оказались заведены за спину и крепко сдерживались где-то на уровне лопаток. — Дотторе. Слышится какое-то копошение, когда светловолосый пытается найти оптимальное положение и не ослабить хватку на чужих руках. Тонкие запястья оказалось достаточно удобно держать и одной рукой. Вот же чудесно. — М-м? — Дотторе явно навеселе, наблюдая за Скарамуччей в такой позиции. — Прекращай, иначе я всю твою блядскую душу выпотрошу, — не разделяя чужого позитива, отвечает Скарамучча. Темноволосый скоро себе шею свернет, пытаясь хоть как-то посмотреть, что там делает Дотторе. К его несчастью, это не входит в планы самого Дотторе, поэтому на тонкую линию губ Скарамуччи ложится большой палец, тут же бесстыдно проникая в рот. —М-м, — теперь уже отрицательно. Что ж, Скарамучча сам показал ему, как это делается. Заменив большой палец средним и указательным, Дотторе продолжает с хлюпающими звуками проникать в его рот. Чем дольше он сопротивляется этому, не размыкая зубов, тем сильнее ему сжимают запястья, вместе этим давя на спину. Больно. Скарамучча вынужденно слушается, но таки елозит зубами по его пальцам, мало чем мешая этим Дотторе припеваючи глубже проталкиваться, надавливая еще и на язык. Слюна обильно стекает с губ, тонкими полосочками тянется до стола, оставляя там небольшие лужицы. Он пытается коснуться ногами пола, чтобы иметь возможность слегка приподнять таз над столом, ведь трение, создаваемое в процессе, отдавало лишь болезненными ощущениями по перенапряженному члену. На белье образовалось уже ощутимое, от того и неприятное мокрое пятно. Скарамучча кое-как съезжал вниз к краю стола, практически уже касаясь пальцами ног холодной поверхности. — Я не могу коснуться тебя там, ведь мне нужно сдерживать твои гадкие ручонки от того, чтобы они вытворили очередную ересь, — любое движение в этот момент затихает, лишь капельки слюны продолжают течь по подбородку Скарамуччи. — В твоих же интересах быть послушным. — Мх-ф! — юноша не совсем может говорить с набитым ртом, но даже тут в интонации слышится отказ. Дотторе тяжело выдыхает и пальцами шире раскрывает его рот, совершенно не заботясь о том, какой дискомфорт причиняет это все действие. Мало того, что это унизительно, так к тому же и неприятно чувствовать слюнявые пятна на собственном лице, не имея возможности их вытереть. — А если постараться лучше? Скарамучча в мыслях даёт себе обещание, что попозже обязательно вытрясет всю гниль из Дотторе, а сейчас ему не остается ничего, кроме как начать со всем старанием обводить языком фаланги, обхватывая губами и втягивая их до самых костяшек. Награда за послушание долго ждать себя не заставила, и Скарамучча тут же почувствовал легкость на запястьях, имея возможность наконец-то их размять, да и, в общем-то, устроиться поудобнее. Пальцы покидают его рот, тоненькая ниточка слюны от губ недолго тянется за ними, прежде чем порваться. Скарамучча начинает пытаться дышать ртом, жалобно хватая воздух. Темноволосый издаёт задушенный стон, судорожно кусает губы и внутренние поверхности щёк. Дотторе оглаживает влажной от слюны рукой твердо стоящий член через ткань, скорее пытая, чем действительно приближая к разрядке. Он пытается кое-как начать двигать бедрами, увеличивая стимуляцию, но вскоре Дотторе убирает свою руку, превращая Скарамуччу в тихонько скулящее нечто. — Хм, — Дотторе, казалось бы, было плевать на собственное возбуждение, а на то, в каком состоянии был Скарамучча, и подавно. Не давал ни себе, ни ему желанного. Темноволосого словно окунало в ледяную воду, а потом сразу по телу проходил жар, напоминая ему пытаться дышать и хотя бы чуть-чуть держать себя в руках. Вес чужого тела, вновь ощущаемый на собственной спине, заставил Скарамуччу немного оживиться, неосознанно выгибая спину. Дотторе уткнулся ему в плечо, неразборчиво что-то бормоча, одновременно с этим подцепляя резинку нижнего белья темноволосого. Под нетерпеливый вдох юноши бельё стягивается вниз и остается где-то на коленях. Дотторе ещё пару раз ведет рукой по его члену, собирая немного смазки, а после распределяет это между ягодиц Скарамуччи, круговыми движениями оглаживая колечко мышц. — Кусай, — Дотторе любезно подставляет ребро ладони ко рту Скарамуччи, а тот сразу же слушается. Хотелось просто не слышать недовольных и портящих настрой комментариев этого мелкого идиота, но тот вонзил зубы в дугу между большим и указательным пальцем с весьма личной претензией. Дотторе глубоко вдохнул, игнорируя боль. Он лишь увереннее подставил руку под его зубы, убеждаясь, что так точно заткнет паршивый рот хотя бы ненадолго. А пока, его средний палец проник в тугое кольцо всего на две фаланги, волнообразными движениями принимаясь растягивать стенки. Скарамучча попытался разомкнуть зубы, чтобы если не высказать все свое мнение на этот счёт, то хотя бы позволить себе неприятно для чужих ушей тоненько заскулить, ведь чувство было далеко от того, что должно было принести ему удовольствие. Если «Доктор», конечно, вообще собирался приносить удовольствие Скарамучче. Но ему приходится лишь чувствовать, как по горящим щекам начинают течь слёзы, а уголки губ неприятно печёт от длительного растяжения. А ещё чувствовать, как Дотторе вскоре добавляет второй палец, проникая глубже и делая движения интенсивнее. Горячо. Странно. Хочется чертовски пить и убежать от незнакомого ощущения подальше, но остаётся лишь принимать. — С тобой так сложно, — голос Дотторе кажется неразборчивой кашей, низким гудением в кипящей голове Скарамуччи. Он сейчас не способен толком соображать, но определённо испытывает радость, ведь неприятное чувство внутри прекратилось, а через рот вновь можно дышать. И слюна больше беспорядочно не стекает по его подбородку, хотя ущерб уже был сделан. — Ха-ах… — потерев влажной щекой о свое плечо, он опускает лоб на стол. Твёрдая рука вновь касается возбужденного члена, смыкая пальцы в кольцо и набирая легкий ритм. Хлюпающие звуки раздражают нервную систему. Каждое прикосновение к набухшей головке — разряд электричества, проходящий по телу. Возбуждение было уже невыносимым, причиняя лишь болезненные ощущения. — Чшш, — шепот, обжигающий шею, почему-то действительно был успокаивающим. — Давай сам. Скарамучча сейчас готов просто пластом лежать на этом самом столе, лишь бы только отдохнуть, ведь все тело просто ватное. Заменяя руку Дотторе своей, он проделывает те же движения, возможно, принося себе даже меньше стимуляции, чем мог мужчина, ведь тело попросту не слушается. По вискам ощутимо течет пот, а чёлка давно уже прилипла ко лбу, вызывая брезгливость. Темноволосый даже пытается задержать дыхание, когда чужие пальцы вновь толкнулись внутрь, входя до костяшек и сильнее растягивая стенки, раздвигаясь подобно ножницам, прежде чем полностью выйти. — Ты ужаа-асен, — он мотает головой из стороны в сторону, наслаждаясь недолгим чувством пустоты, останавливая и свои движения. — Не собираюсь это отрицать. Дотторе не позволяет ему лечь, приобняв его так, чтобы можно было прижать к своей груди. Скарамучча упирается руками в стол, но это мало что меняет. Он и вовсе расслабляет конечности, когда чувствует парочку невесомых поцелуев, тянущихся от плеча до шеи. Это стоит обязательно запомнить и обдумать позже, а пока… Слышится звук расстегивающейся ширинки, и Скарамучча делает глубокий вдох. На замену пальцам в растянутое колечко мышц уперлась головка горячего члена. — Ах-ф, — он закрывает рот ладонью, кусает губы до жгучей боли, лишь бы не сорваться на крик. Глубокий и рваный толчок почти что выбивает из лёгких весь воздух. Теперь рубцы ширинки четко трутся о ягодицы, обещая оставить за собой красноватые линии и шершавости, раздражая кожу. Боль от проникновения уходит, а каждый новый толчок даётся легче что Скарамучче, что Дотторе. По телу проходится короткая дрожь, заставившая Скарамуччу выгнуться. Чувство наполненности становится привычным и сносным, а уже более уверенные скользящие движения по стволу в попытках поймать нужный ритм, достают из него очередной хриплый скулеж. Темноволосый сглатывает редкую густую слюну, мечтая, чтобы это смочило глотку, ощущаемую пустыней. Стоит ему убрать руку со своего рта и позволить себе быть громким, так стоны как специально выходят еле слышимыми, прерывистыми и только лишь сбивают дыхание. — Ах, а-а… — хриплые вдохи и приглушенные постанывания заставляют Дотторе только быстрее толкаться. Чувствуя, как Скарамучча все сильнее обмякает, Дотторе сбавляет темп до среднего, сильнее прижимая к себе юношу. Крепкая хватка возвращает ему последние капли сознания, помогает пережить то, как сгусток возбуждения вновь проходится по всему телу, заставляя его сильно-сильно прикусить внутреннюю часть щеки. Он, кажется, теряет весь контроль над своим телом. В голове опять пусто, а на животе и в основном на собственной ладони чувствуется теплая сперма, которую Скарамучча рефлекторно пытается вытереть о стол. Неприятно. Унизительно. Ноги неприятно сводит. Хочется поменять позу и вытянуть затекшие конечности. Внутри становится непривычно пусто и, прежде чем Скарамучча успеет попытаться развернуться, чтобы понять, в чем дело, Дотторе с протяжным хриплым стоном изливается ему на спину, доведя себя до кульминации рукой. — Из нас двоих ты больше похож на отвратительного мерзавца, — Скарамучча неуклюже пытается перевернуться на спину, скользя влажными от пота ладонями по столу. Кожу бедра слегка тянуло на участках, где кровь уже засохла корочкой. Воздух в комнате ощущался прохладой, касаясь мокрых следов на бледной коже, посылая по телу рой мурашек. Касаться себя голыми руками абсолютно не хотелось, ведь все было липким и грязным. Заботливо всунутых в руку салфеток, чтобы вытереть этот беспорядок не последовало. Поэтому Скарамучча просто решил проигнорировать это хотя бы до того момента, пока он не вернет возможность стоять ровно. Дотторе уже стоит с другого края стола, выискивая взглядом свою вещицу. Если не особо засматриваться на смятую одежду и румянец на лице, то по его виду можно считать, что ничего и не было. — Ужасно, что ты остался в состоянии говорить, — он поднимает маску, стряхивая с неё невидимые пылинки. Дотторе небрежно кидает на него свой халат, тот самый, на котором остались засохшие красные пятна. Скарамучча никак не комментирует грубость этого жеста в силу своей усталости. Да и ведь быть укутанным в халат казалось куда лучшей идеей, чем продолжать замерзать. — Мы отправляемся в Сумеру на следующей неделе, — Дотторе перелистывает страницы своего дневника, оценивая ущерб записям, а лицо уже оказалось скрыто за острым клювом. Скарамучча наблюдает за его движениями, фокусируя взгляд на том, как он ручкой выводит какой-то текст на уцелевшей странице. Сомнений нет — Дотторе посвятил отдельный, чёрт его возьми, дневничок Скарамучче. — Зачем? «Доктор» заканчивает записывать свою мысль, с громким звуком захлопывая дневник. Стоит так, боком к юноше, будто бы упустил какую-то деталь. — Чтобы сделать из тебя Архонта? — он поворачивает голову, видна лишь тоненькая линия улыбки. — Мне необходима помощь Академии, я не способен завершить некоторые моменты самостоятельно. В его голосе такая интонация, словно это было ну невероятно очевидно. И вообще, почему Шестой Предвестник не в курсе подобных деталей? Скарамучча нелепо пялится на него, постепенно все больше хмурясь, когда мысли выстраиваются в ровный ряд. — А на кой чёрт ты тогда держишь меня в Снежной? Если бы не глупая маска, то Скарамучча увидел бы то, как сейчас алые глаза пробежались по каждой линии его тела, а брови приподнялись в некотором удивлении. Или очаровании. — Для себя?