Голубой асбест

      Вьюга, холодная и мрачная, пела свою песню за окном, жуть нагоняла на сердца бедных людишек и терзала их души страхом перед ликом голодной смерти. Наступали заморозки, приближая пору вечной тоски и печали. Тут и там, на мраморном полотне дорожки, распластался пушок первого снега, а иней, рисуя заурядные узоры по стеклам, отображался снежинками вдоль окон. В замке тепло было, даже уютно, невзирая на скользкий дух крови в коридорах. Смертные стороной обходили величавые стены, опасаясь стать очередной жертвой для кровожадного семейства. Свечи слабо поблескивали, отбрасывая тени трепещущие на стопку аккуратно сложенных бумажек. Чернила растеклись гремучими змеями по листкам, из дневника вырванным. Почерк скользил несвязно, сумбурно и местами слишком криво для женщины, чья родословная напрямую к аристократии относилась: буквы скакали, мазали между линиями, выведенные дрожащей рукой.       «Почему… Почему она ведёт себя со мной, так же как с ними?»       Навязчивые идеи не могли уложиться в голове, подталкивая к краю чего-то воистину безрассудного — Альсина, подобно мертвому мотыльку, летела на свечение личного посмертного огня. Мириться не готова была она — Матерь обязана любить первенца своего больше кучки остальных «неудачных экспериментов». С них же взять нечего, один пропил всю честь свою и порос тухлым смрадом машинного масла, другая вуалью темного горя перекрыла собственный взор и пути для развития, а про ожившую болотную тряску вампирша даже зарекаться не желала.       «Она подарила мне этот замок, послушных дочек и вечную жизнь, ведь так?»       Кричать хотелось, выть и крушить все, что попадется под горячую руку. Только негоже опускаться до уровня своих уродливых собратьев, лучше терпеть гордо, ядовитой агонией извергаясь на ближних. Только перед Мирандой приходилось голову покорно клонить и слепо соглашаться со всем — неважно, больно ли будет от удара золотых колец по бледным щекам или жарко станет в пылу редких личных встреч за бутылкой дорогого вина.       «Я не ее любимица? Я не особенная?»       «Надо выпить.»       Горечь сердце разъедала, подзывала раны излечить копотью алкоголя. Зависимость губительная, но не настолько, чтобы разрушить непоколебимую гордость Леди Димитреску. Боль и обида, равнодушием Матери вызванные, рассудок задевали сильнее. Кто же знать мог, что творение идеальное и совершенное, дрогнет столь внезапно от фантомной ласки. Никто ведь не давал ей надежду, никто сладкими обещаниями не разбрасывался. Почему сердце так отчаянно бьется в могучей груди, отчего же побуждает кровь стынуть в жилах и трепетать от каждого броского взгляда. Глупо. Глупо. Глупо.       Подол белого одеяния шелестит по полу, в воздух поднимая аромат воска и зачарованных благовоний. Они от усталости спасти должны были, помочь выбраться из лабиринта запудренных идей и тягостных желаний. Отставить эти безнадежные фантазии следовало, выбросить несчастную жертвенную позицию и смириться наконец с колючей реальностью — Матерь не подарит ей должного внимания. Не питает эта проклятая женщина схожих чувств. Живет лишь целями, ритуалами и обрядами. Понять можно было, выбора не было в любом случае. Кто такая Альсина, чтобы осмелиться перечить их благородной создательнице?       Женщина вздыхает едва уловимо в оглушительной тишине покоев. К графину хрустальному подходит не спеша, точно думая остановиться и не прогибаться под шепотом соблазнительных пороков. Жизнь бессмертная скучна и проста — рутина собой заполнила каждый уголок сознания, но мерзко становиться почему-то. Неприятно, пошло. Себя предает, стараясь захлебнуться в обжигающем привкусе багряного вина. И чем же она от людей простых отличается, если позволяет себе пасть до уровня скупого пьяницы?       Разумеется, вампирша не могла напиться до беспамятства, как бы сильно ей не хотелось. Пить вошло в привычку, но алкоголь не обладал настоящей властью над ней, не способен яд людской подарить могучему разуму графини желанное освобождение. Организм мутанта, охваченный влиянием вируса, не поддавался, сохраняя физическую трезвость — только рассудок помутился давно. Образ Жрицы стоял перед глазами, преследовал Альсину под венцом одиночества. Такой живой и ясный, точно полотно изысканного художника. К нему практически можно прикоснуться, ощутить кончиками пальцев привкус фарфоровой кожи. Нет, не выходит уловить мгновение трепетное, видение ночное улетучивается, покидает пределы сознание и оседает на языке пугающей потерей.       Часы быстро сменяли друг друга, кружились отвратительным вихрем под высоким потолком. Да и какое дело до времени, если впереди поджидала целая вечность обнажённого разочарования. Ничего нового, ничего удивительного. Одна тоска и скука. Тонкие пальцы узоры рисовали по горлышку стеклянного бокала, на нем же и отпечаток бордовой помады красноречиво висел. Точно вызов бросал — хотелось, чтобы след губ вампирских украшал изящную шею Миранды, скрываемую слоями черных одежек и перьев. Димитреску заставила себя зажмуриться и вздохнуть рвано, отставляя в сторону недопитую бутылку вина и непрошеное наваждение. Бредни, бредни, бредни. Очередная страсть, обречённая остаться пеплом на закромах бессмертного сердца. Там ей самое место. Подальше от чужих глаз и ушей.       Поток болезненных чувств так внезапно нарушается громким звонком. Альсина не сразу улавливает эту навязчивую дрель, долгую минуту дырявя пустым взглядом свой туалетный столик, на котором, как и всегда, лежал телефон. Женщина не могла заставить себя подняться с кресла, точно все ее могучее тело в единое слилось с бархатной обивкой: конечности свинцом налились, грудь вздымалась еле-еле, а губы, безжалостно искусанные задумчивым порывом, приоткрылись в попытках получить больше кислорода. Встать пришлось, понимала графиня — в поздний час звонить ей может только великая мать. Словно чувствуя потерянное состояния своего дитя, Миранда всегда выбирала самое «удачное» время для разговора, будь то сугубо деловое обсуждение или редкое желание Жрицы поразмышлять о жизни. Только не сейчас.       Вампирша устало потирает янтарные глаза и даже присесть на пуфик около зеркала не успевает, торопясь поднять трубку и поднести ее к уху:       — Слушаю, — хотелось поморщиться, собственный голос звучал слишком низко и хрипло, побуждая тихо откашляться и проклясть количество выкуренного за сегодняшний день табака. Однако, Димитреску уверена была — не заметит матушка названая, мимо ушей пропустит негожий облик подопечной. Обряд всяко важнее душевных терзаний графини.       — Надо обсудить завтрашнее собрание.       Бесстрастно и холодно. Как обычно. Миранда, привыкшая с пьедестала верховенства взирать на всех приближенных, не церемонилась, не здоровалась и не жалела никого, ставя в приоритет свои цели. Альсина понять могла, сама души не чаяла в трех любых дочерях. Могла, но устала терпение проявлять, оставаться непоколебимой в любой ситуации. Да, преданность и вера не исчерпались, они вросли глубоко в ее кости и плоть, побуждали слепо ступать по тропинке, которую Матерь предложит лордам, но нрав бунтарский ощущался гулом мыслей все громче и чаще. Зерном неповиновения проклевывался он, кровь бурлить заставлял отчаянно. Перечить хотелось, кусаться и свои права заявлять.       Она здесь самая лучшая. Она на все готова ради Миранды. Она достойна похвалы и ублажения. Никто больше не сможет любить госпожу столь же сильно и безоговорочно.       Черт бы побрал этого Уинтерса и Розу.       Не слушала вампирша голос излюбленный, куда-то в свои мысли углубилась, кивая своему отражения в зеркале. Голова кругом шла от потока информации, да с губ вздох сорвался невольно, не вышло сдержаться от демонстрации поверхностного недовольства и нежелания участвовать в унылом разговоре. Фантазия-шутница рисовала гнусные пейзажи, о которых лучше бы не зарекаться — там Миранда, раскинутая на шелковых простынях самым распутным образом, очи небесные сверкают темными огоньками, а молочные бедра широко раздвигаются, маня зарыться между ними бесстыдным лицом. Димитреску покраснела, румянец покрыл бледные щеки и шею, напоказ выставляя самые сокровенные желания.       — Альсина, ты меня поняла? — звучание собственного имени побудило встрепенуться, рукой свободной зарываясь в локоны смолистой мглы. Женщина точно сойдет с ума. Погубит ее необъяснимая жажда покорить снежную королеву здешних краев.       — Прошу прощения, Матерь, повторите, пожалуйста, — вампирша себя ругает мысленно, обещает оставить абсурдные страсти и вернуться в рабочее русло. Знает — не получится у нее, уже несколько лет пытается вразумить себя, перед сном неустанно вспоминает, точно молитву, страдальческую истину — Миранда никогда не будет принадлежать ей. Да и не любовь это, туман душевный или агония сумасшедшего поэта. Зависимость, нужда в обладании и превосходстве. Сколько бы не пыталась графиня, лик Жрицы продолжал беспощадно преследовать ее во снах, дразнить водопадом пшеничных волос и запахом зимней стужи.       — В последнее время ты напрашиваешься на наказание, дитя мое. Соберись, мы почти достигли нашей цели.       «Твоей цели.»       Странная, почти двусмысленная усмешка, звучащая в буднично строгом тоне Матери, невольно проскользнула мимо ушей Альсины. Она в плечах напряглась, с ноги на ногу переступая, подобно юной девочке, которая провинилась перед опекуном и получила выговор за свое непослушание. Нелепо. Навряд ли сама Миранда осознавала, какую власть имела над аристократкой. Ненавидела Димитреску выслушивать осуждение, даже самое невинное, из уст госпожи. Это по гордости било сильно и сотрясало образ самого преданного, надежного лорда. Может вампирша действительно что-то упускала из виду? Не досмотрела где-то, поручение дурно выполнила или сказала грубость, сама того не понимая? Легче сгинуть в зимней стуже, распадаясь на осколки от обжигающих порывов знойного ветра и боли. Умереть проще, чем терпеть стыд и томительное предвкушение каждой встречи, каждого взгляда или личного разговора наедине.       Решено. Обязана Альсина смириться с вечным одиночеством, занять неизменную роль подопечной и довольствоваться тем, что ей перепадет с протянутой руки Миранды. Устала она страдать. Посвятит себя рутинным вещам, пустоту в груди заполняя привычной медью вина и ненавистью ко всему живому. Так будет лучше, спокойнее и правильнее.       Окно, крепко забитое гвоздями, чтобы сберечь драгоценных дочерей дома Димитреску от уличного холода, открывается с оглушительным скрежетом, впуская колючий воздух в помещение. Голос Миранды снова превращается в шум фоновый, тихо совсем раздается над ухом и сердце чем-то непонятным тревожит. Какого черта происходит? Женщина взглядом настороженным наблюдает за танцем ажурных занавесок, прослеживает полет разбросанных листков на рабочем столе и замирает. Что-то не так. Дрожь фантомная обрушивается на позвоночник, словно прикосновения гостя невидимого блуждают в наглую от затылка к пояснице. Оборачивается графиня, крепче сжимает в тонких пальцах телефонный аппарат и готовится к атаке. Но нет рядом никого, лишь пение лесной глуши и голос Матери, чуть искаженный помехами связи.       Чуждые касания гладят талию, сжимают местами слишком явно и ощутимо, такое не может причудиться, не может показаться. На коже мурашки распускаются, обжигают пламенем откровения и страха первобытного. Альсина не привыкла опасность стороной обходить, она — глава рода Димитреску — воистину сильна и величава, сразиться с любым готова да отпор дать, но как быть, если противник незваный надел на себя лик пустоты. Женщина напрягается непроизвольно, к удару неожиданному готовится и дыхание задерживает, но гость по-прежнему не проявил никаких признаков агрессии — гладил плоть, скрытую тканью белого платья, по плечам неловко прошелся и задел своими «ледяными пальцами» обнаженные участки шеи. Издевался, дразнил и ласкал чувственно, почти любовно, словно знал наверняка, где сильнее сжать, где разгладить, а где подольше задержаться.       Вампирша зубы острые стиснула, нервно опускаясь на пуфик около зеркала, ноги не держали совсем, ведомые непонятным влечением и желанием поддаться искушению. На своём долгом веку не встречала женщина подобного, происходящее не пугало больше, интриговало и заставляло сдаться под давлением неизвестного. Пришлось слух напрячь, чтобы не упустить ни единую деталь из виду: вот занавески зашептались опять, половица жалобно скрипнула сбоку, и прикосновения возобновились, но теперь сильнее и настойчивее. Ветерок шею лизнул, нырнув под декольте, чтобы очертить контур ключиц и косточки плеч. Захотелось сдавленно простонать, откинуться назад, стремясь приблизиться к приятным ощущениям. Отнюдь, нельзя было греховное удовольствие выпускать в свет — Миранда продолжала говорить, речь огненную вела и, наверняка, даже не подозревала о том, что происходит с её графиней. Голос Жрицы масло в огонь подливал, его бархатное, размеренное звучание находило своё место под рёбрами, узел завязывал и вынуждал свободной рукой грубо вцепиться в край стола. Представила Альсина эту несносную даму перед собой, все изгибы, колкий взгляд и пьянящий запах вспомнила, поглотила жадно и безоговорочно. Жарко стало, душно, несмотря на открытое окно. Влага на шеи выступила, сбилось дыхание, заставляя грудь вздыматься часто-часто. Не хватало кислорода. Катастрофически не хватало.       Проворный поток ниже спустился, бедра широкие резко сжал и насильно выбил проклятый полустон с губ вампирши. Слишком нагло, слишком сильно и так пошло. Багрянец стыда пуще прежнего расцвел на щеках, застыла аристократка, боясь уличить осуждение в говоре покровительницы. Но ничего не последовало — Матерь не сбилась, не переставала напоминать творению своему о важности их слаженного плана. Только ласка, уже полюбившаяся одинокой душе, исчезла столь же внезапно, как и появилась. Улетучилась, растворилась в воздухе, после себя оставляя пепел возбуждения и тревоги.       — Надеюсь, ты достаточно умна, чтобы понять меня со второго раза, — усмешка Миранды остро повисла в конце разговора, кричала о надменности и горделивости. Димитреску злилась всегда на такое обращение к себе, мечтала руками сдавить длинную шею Матери и выбить из Жрицы всю самоуверенность, ловким языком приводя их госпожу в развязный вид. Но сейчас вампирша пошевелиться не могла, слабость и истому вкушая каждой клеточкой могучего тела. Казалось, неожиданный инцидент был сном, очередным видением безбожным.       — Да, Матерь Миранда, я Вас услышала, — дрожал голос отвратительно, пришлось вздохнуть рвано, прежний тембр возвращая себе. На том конце гудки послышались и ветер стих мгновенно, повисли занавески проклятые, танец страстный заканчивая и с собой унося за горизонт морозный ветер.

***

      Невнятные крики дискуссии наполняли зал собраний, головной болью действовали на нервы и раздражали. Противно. Тошно. От Гейзенберга несло смрадом топлива и пепла, сидеть напротив него невыносимо — уйти хотелось, съязвить или зарычать утробно, дабы угомонить конфликт, нарастающий между лордами. Спорили мутанты отчаянно, каждый стремился свою позицию отстоять и забрать несчастного Итана Уинтерса в свои владения. Да, большая честь под крылом держать ключ к воплощению плана Матери, но графиня, к негласному удивлению присутствующих, не желала принимать участие в обсуждении. На своём троне сидела молчаливо, пальцами перебирала длинный мундштук и курила. Много. Часто. Пространство вокруг нее сплошь дымом поросло табачным, точно стена шаткая, обязанная спасти аристократку от пытливого взгляда Жрицы. Женщина то и дело ловила на себе взор этих небесных глаз, ощущала, как острые кинжалы недомолвок врезались в ее профиль, гноились где-то внутри и напряжением оставались между ними.       Альсине понадобилось всего несколько часов, проведенных с рукой между бедрами и платьем, задранным до колен, чтобы сложить пазл ночного происшествия. Слишком много совпадений. Слишком странно и сильно. Единственным созданием, способным проявлять свое присутствие на большом расстоянии, безусловно, являлась Миранда. Несмотря на всю импульсивность и первобытность нрава, графиня дурой не была. Только темной Жрице хватило бы мощи и власти, чтобы фантомно заявиться в имение Димитреску и поселить полнейший хаос в душе вампирши.       Зачем? Какую игру опять начала эта женщина?       — Отдайте мне Итана, матерь, я смогу подготовить его для Вас, — Карл возбужденно вскочил со своего места, расхаживая между рядами лордов с огромным самодельным молотом на перевес. Усмехался уголком губ да косо на леди Димитреску посматривал, вызов бросал и желал пуще разжечь огонь вечного соперничества между ними. Точно нравилось этому идиоту ходить по лезвию ножа, ожидая, когда терпение аристократки закончится с оглушительным взрывом. Но прогадал мужчина, Альсина продолжала молчать упрямо, лишь взглядом презрительным одаряя Гейзенберга. Не в настроении бойню на пустом месте разводить — игра не стоила свеч. Своих забот с головой хватает: за дочерьми присматривать нужно, ухаживать и держать под контролем, дабы девочки не съели остатки их человеческой прислуги, счета оформлять во время и следить за производством вина. Не хотелось, чтобы по ее владениям разгуливало грязное мужское отродье. Женщина поморщилась от одной этой мысли, затянулась глубоко табаком и в сторону выдохнула дым. Если механическая псина так хочет заполучить себе подопытного — пусть забирает, так будет даже лучше. В шумном замке Димитреску нет места для дополнительной суматохи.       — Альсина, ты заберешь Уинтерса.       Блять. Графиня не сдержалась, закашлялась внезапно и глазами округлившимися уставилась на Жрицу. Взвыть от негодования желала, но под давлением насмехающейся Матери не могла и слова из себя выдавить.       — Но Матерь, эта кровопийца сожрет мужика, — разочарованный и озлобленный, Гейзенберг небрежно указал кончиком молота на Альсину, совершенно не беспокоясь о возможности задеть женщину — случайно или нет.       — Я не буду есть это убожество, — Димитрсеку сжала челюсть в напряжении, борясь с порывом просто раздавить Карла каблуком.       — Мое решение не подлежит обсуждению, — от тона Миранды все негодования лордов в миг утихли, осели в головах раздражением и отголосками неповиновения, но не решится никто из них перечить. Матерь злить опасно.       Димитреску фыркнула недовольно, с места поднялась и возвысилась над Итаном. Смотрела на мужчину с угрозой, ненавистью и хорошо скрываемым отчаянием. Почему именно на ее долю выпала такая участь?

***

      Дни, проведенные с Уинтерсом под одной крышей, текли медленно и крайне однообразно. Посадить на цепь несносного мужчину труда не составило, намного сложнее было убедить собственных дочерей не разевать клыкастую пасть на потенциальный ужин. Женщина откровенно устала, ранее спокойная реальность приобрела оттенки вечного движения и бесконечных дел — успей доделать документацию, вытерпи очередной нападок Гейзенберга, чье маленькое эго сильно пошатнулось после выбора Миранды в пользу графини, и умудрись не позволить выскочки Итану сбежать из твоих имений. Вампирша в своих покоях сидела, измученная и покоренная непосильными нагрузками, пришлось преждевременно сбросить оковы излюбленного платья, сменив его на шелковистый белый халат. Душно и тягостно, каждая клеточка тела пульсировала от недомогания и желания обрести покой. Стужа за просторами имения выла дико, яростно напоминала о приближающейся зиме и нагоняла больше неприятных мыслей.       Специально ли Жрица подкинула новые хлопоты своей графине? Не получалось собраться, картинка в голове не складывалась, заставляя блуждать в догадках большую часть свободного времени. Пустая бутылка вина лежала рядом с кроватью, капая остатками багряной жидкости на древесный пол, Альсина чистоту любила, но предпочла не думать об этом сейчас — глаза сами собой закрывались от усталости, может, у нее получится поспать, не думая о рутинных проблемах и болезненном взгляде поднебесной женщины?       Очередной оглушительный грохот свалился на высокие стены комнаты, потолок сотряс и рябью проскользнул по плоти Димитреску. Черт бы побрал эту невыносимую неделю. Женщина резко принимает сидячие положение, обнажая в холодном свете луны длинные когти, они точно из стали выкованы были — блестели мертвенно, загадочно и опасно. Несложно глотку вскрыть нарушителю желанного покоя, стоит только рукой взмахнуть, выпуская наружу вражескую кровь.       — Ну-ну, не стоит играться с коготками, — этот голос Альсина из тысячи узнать сможет, он болезненно засел в памяти, тревожил сердце бессмертное с самого первого момента обращения. Аристократка брови удивленно вскинула да пальцами сжала накрахмаленные простыни, треснула ткань робко под давление нечеловеческой силы. Менять придется.       — Матерь? Зачем Вы пришли?       Зашептались локоны пшеничные от действий Жрицы, та приблизилась к постели громадной не спеша, голову в бок склонила и усмехнулась хищно. Львица гордая, пришедшая дань просить с племени своего. Во мраке искрами залилась голубизна этих глаз, огни посмертные напоминала и влекла, в объятия погибели верной зазывала. Миранда совсем близко встала и протянула ладонь вперед, окутывая ароматом безжалостной зимы. Коснулась золотистыми кольцами бледной щеки, дорожку провела к виску и трепетно заправила выбившуюся из прически прядь смолистых волос. Нежно и мягко. Матерински. Вампирша дышать перестала, казалось, совсем недавно она уже испытывала на себе сладость чужой ласки.       — Посмотри на себя, в кого ты превратилась, моя дорогая, — шепот обжигающий послышался над макушкой, мурашками пробежался по спине, возбуждая все нервные окончания до безобразия. Димитреску пришлось сдерживать себя, чтобы не поддаться искушению откликнуться на зов прикосновений.       — Лежишь в непристойном виде, совершенно не готовая встретить свою госпожу, — пальцы ниже спустились, изгиб шеи оцарапали заостренными ногтями, словно желали запечатлеть свои следы на бледной плоти.       — Или ты ждала меня?       Жар зародился глубоко внутри графини, задрожали колени, а слова все повисли бессвязным месивом во рту. Заколдовала, ведьма проклятая, душу забрала и похитила умение здраво оценивать ситуацию. Альсина, горделивая и властная, сейчас на антилопу запуганную походила. Приходилось сидеть неподвижно, страшась заглянуть в отблеск родных очей. Пропасть в них можно, утонуть и умереть. Сглотнула женщина, в ушах стоял шепот чужой, внутренности трепал и сжимал легкие в тисках:       — Простите, Матерь, я совсем не ожидала, что вы придете, — янтари перед собой смотрели строго, брови черные нахмурились. Сложно контроль удержать, желание, скрываемое годами долгими, рвалось наружу вольной птицей. Пальцы, цепляющиеся за простыню отчаянно, вперед рвануть хотели, дабы покрепче схватить плечи Миранды да к своей груди тяжелой прижать. Чтобы не сбежала больше никогда. Чтобы здесь осталась и не сумела больше надменностью отравлять натуру графини.       Снова эта ухмылка тошнотворная. В воздухе напряжением и похотью негласной повисла она, зажгла огни потайные и перевернула остатки благоразумия водопадом откровенной похоти.       — Не стоит забывать, дорогуша, — Жрица поддалась ближе, кончиком носа мазнула по подбородку женщины, улавливая терпкое послевкусие вина и крови. Вздрогнуть опять вынудила, губы алые приоткрыть и жадно-жадно вобрать кислород. Шею силы неизведанные сдавили, закружилась комната в танце смертоносном. Тупик. Нет пути назад. Смерть и костёр неизбежный.       — Я тебя насквозь вижу, чувствую, как неотъемлемую часть самой себя, — Миранда поцеловала плечо через ткань ночного платья, языком провела выше к ключицам и остановилась, раздумывая о том, насколько далеко могла позволить себе зайти.       — Тебе понравились мои прикосновения тогда? Ты хотела их, не сдерживай себя.       Эти слова кровавой вспышкой воспламенились в груди, Альсина смело наклонилась навстречу своей Жрице, наконец вкусила плод, преследующий ее в темных углах сознания. Губы напоминали спелые ягоды черемухи, их хотелось без остатка поглотить и осквернить, чтобы каждая душа знала, кто свои права заявил на всеми любимую госпожу. Хотелось руками бессовестными забраться под подол черной мантии, бедра молочные очертить кончиками пальцев или припасть к ним голодным ртом. Женщина даже потянулась к бесполезной ткани, стремясь желания греховные воплотить, но Миранда, кривя губы сквозь поцелуй, перехватила торопливое запястье. Заставила остановиться и в недоумении приподнять взор драгоценных янтарей на себя.       — Не торопись, — Миранда осторожно на постель забралась, чуть приподняла одеяния и оседлала широкие бедра вампирши. Пришлось Димитреску откинуться на простыни, толкнули ее руки настырные легонько совсем, но хватило даже малого давления, чтобы безоговорочно подчиниться чужим прихотям. Лямка халата с плеча соскользнула, приглушая Жрицу осыпать новой порцией поцелуев линию от ключиц к ложбинке между грудей.       — Второго шанса у тебя не будет.       Боялась аристократка пошевелиться, лежала, губы сжала напряженно и наблюдала за Матерью из-под дрожащих ресниц. Стучало сердце мертвое в висках, а желания прикоснуться к Миранде лишь сильнее росло, в горле пересохшем застыли любые пререкания. Словно любое слово грозило развеять дивный пейзаж, восседающий на ее коленях. Холодные пальцы Жрицы порывисто подцепили низы халата, задирая его до самого живота. Не стыдилась госпожа похотливых деяний своих, касалась каждого обнаженного участка ног и талии, царапины от колец заостренных оставляла и багровела лицом от попыток растянуть удовольствие. Помучить еще немножко надо, все соки выжать из женщины, покорно открывшей свое прекрасное тело.       Альсина пообещала себе не умолять, держаться за гордость как за круг спасательный. Она и без того погрязла в болоте страсти дьявольской, поникла и дух отпустила, принимая все свои порочные изъяны. Знала, ночь эта — одноразовое дарование, пожертвование любви и плотских утех. Не повторится больше. Использованной чувствуя себя. Графиня нетерпеливо толкнулась бедрами вперед, чем только рассмешила Матерь. Умилительная, изнеможенная и очаровательная в своем всепоглощающем желании.       Отбросив мучительные прелюдия прочь, Миранда развела податливые бедра в стороны, еще ниже склонилась, чтобы одним ловким движением стянуть влажное белье до колен. Вампирша, во всей красе распятая, была готова принять ее — глаза, горящие первобытным возбуждением, по-прежнему взирали точно на Жрицу, запомнить старались каждую, даже самую маленькую деталь. Точно писатель, взглядом вбирающий черты вдохновения своей сумрачной музы. Это восхищение и колючая необходимость обладания льстили, тешили самолюбие Миранды. Наконец, коварный язык приземлился точно между ног Димитреску, коснулся набухшего клитора и принялся вырисовывать неспешные круги.       Матерь лучше всех знала, как доставить удовольствие своему любимому творению. Альсина несдержанно вздохнула, едва не выгибаясь в спине от приятного покалывания. Она робко прикусила тыльную сторону руки, янтари яркие зажмурила и прогнула шею, сильнее прижимаясь затылком к подушкам. Ласка Миранды становилась все более настойчивой и грубой, язык с греховным звуком посасывал чувствительный комок нервов, а шустрые пальцы продолжали исследовать разгоряченное тело, наслаждаясь нарастающей частотой стонов графини. Кто же знать мог, что это суровая и гордая женщина способна превратиться в развратное создание, активно двигаться навстречу плотоядным устам и отдавать себя всю без остатка.       Окончание настигло Димитреску сокрушительной волной, выбивая из тяжелой груди особенно громкий всхлип. Вампирша на мгновение оторвалась от мокрых простыней, прижалась постыдно близко к Матери и рухнула назад, закрывая ладонью раскрасневшиеся щеки.       — Умница, — довольный шепот Жрицы раздался снизу, когда та чуть приподнялась, промакивая перепачканный рот отброшенным одеялом и разминая затекшие запястья.