Узник из ювелирного магазина

Слово "любовь" — мягкое, ласковое, как прикосновение тёплого ветерка к коже, как шёпот перед рассветом. Оно звучит легко и певуче на английском — love, но его корни уходят в глубину веков, в древний санскрит, где прячется неожиданная тень. Лобх. Так назывался его предок. Слово грубое, тягучее, как липкий мёд на пальцах. Оно означало жадность, неутолимое желание, стремление обладать. Как странно, что любовь и жадность кровные родственники. Может быть, это не случайность? Любовь, в своем безумии, бывает ненасытной. Мы тянемся к другому человеку, хотим его взгляда, его голоса, его смеха. Нам мало моментов… мы жадничаем, собирая их, как драгоценные камни. И всё же любовь это не только жажда, но и отдача. Мы отрываем от себя кусочки души, дарим их другим, забывая о жадности, потому что в этом суть истинной любви — в умении отдавать. Дракон знал это. Бан Джун, один из предков Бан Чана, владел магазинами в седом переулке, но сам никогда не управлял ими. Он доверял это дело другим, кому верил, кого знал. А сам... Он любил бродить по рынку, смешиваться с толпой, наблюдать за людьми, за их жадными взглядами, за тем, как они искали что-то своё среди лавок и прилавков. Однажды, когда Бан Джун снова бродил по рынку, наслаждаясь шумом улицы, его внимание привлёк внезапный всплеск цвета и движения. Чей-то голос, аромат свежих цветов, резкий толчок — всё произошло слишком быстро. Он не успел среагировать, как оказался на земле, а вокруг него рассыпались лепестки, яркими мазками разбросавшиеся по пыльной мостовой. Девушка, сбившая его с ног, резко остановилась, едва не поскользнувшись, и замерла, широко распахнув глаза. В её взгляде мелькнуло раздражение. Она быстро оглядела его с ног до головы, словно оценивая ущерб, но тут же нахмурилась и, опустившись на колени, начала собирать рассыпавшиеся цветы. — Ох, ну вот ещё… — пробормотала она, собирая несколько роз и недовольно поджав губы. Затем, словно вспомнив о правилах приличия, коротко взглянула на него. — Простите, господин. Люди говорят, что я ураган, теперь, кажется, я подтверждаю их слова. Её голос был низким, чуть хрипловатым, не заискивающим, она будто больше сердилась на себя за эту неловкость, чем чувствовала вину перед ним. Однако её пальцы касались цветов бережно. Бан Джун поднялся, отряхивая рукава ханбока, но в ответ лишь усмехнулся: — Не думаю, что ураган стал бы так нежно собирать цветы. Давайте помогу. — Ну, если вам так хочется, — пожала она плечами, не замедляя движения. — Но я справлюсь. Он всё же наклонился, подбирая несколько цветков. — Вы торгуете на рынке? — спросил он, передавая ей цветы. — Не совсем. Я работаю в магазине цветов, который принадлежит моей семье, — ответила она, убирая последнюю розу в корзину. — Намного удобнее, чем стоять в шуме и пыли. — Магазин Со? — уточнил он, вспоминая известную торговую лавку, славившуюся своими цветами. Она кивнула, и в её взгляде появилось нечто похожее на гордость. — Мы выращиваем их сами. Отец говорит, что цветы чувствуют руки того, кто за ними ухаживает. Если ты заботишься о них правильно, они отблагодарят тебя своей красотой и там, что простоят дольше. Бан Джун внимательно посмотрел на неё. — Думаю, ваш отец прав, — сказал он, а затем добавил, слегка улыбнувшись: — Сегодня мне определённо повезло. Далеко не каждый день меня сбивают с ног красивые девушки с корзиной цветов. Она фыркнула, закатив глаза. — Ну уж спасибо, господин, за такую честь… Внезапно, будто вспомнив что-то, она снова порылась в корзине и достала пышный букет алых роз. — Держите. В знак извинения. Хотя вы, похоже, не слишком пострадали. Он принял цветы, мельком взглянув на неё, и чуть склонил голову в лёгком поклоне. — Тогда я буду считать, что сегодня мне действительно повезло. Она только пожала плечами, а затем, развернувшись, подхватила корзину и зашагала прочь, даже не оглянувшись. А тот букет, что она вручила Бану, стал стоять в одном из магазинов, что ему принадлежал. Поговаривают, он простоял там слишком долго, прежде чем его всё же выбросили, сменив свежим букетом, что принес чужак давнему вору.

***

Одна встреча — и этого оказалось достаточно, чтобы дракон влюбился. Но любовь дракона это не просто пламя. Это жадный, ненасытный огонь, сжимающий и подчиняющий. Он думал, что её можно укротить, что она поддастся его вниманию, подаркам, словам. Но она оказалась другой. Она была упрямой, вспыльчивой, свободной и не позволяла никому решать за неё. — Вы слишком настойчивы, господин Бан, — сказала она однажды, скрестив руки на груди. — Я не вещь, которую можно купить. И не роза, которую можно поставить в вазу. Её глаза сверкали, и в этот момент он понял, что потерял покой. Потому что дракон мог завоевать города, управлять людьми, но он не мог заставить эту женщину принадлежать ему. Таким было начало.

***

Бан Чан шагал по рынку Намдэмун, неспешно двигаясь между рядами, пропитанными ароматами специй, свежих фруктов и жареного мяса. Он не просто проходил мимо, он всматривался, запоминал лица, слушал голоса. Останавливался поговорить с бабушками, что продавали зелень, и дедушками, рассказывавшими байки о старом Сеуле. Улыбался детям, что вились у его ног, гоняясь друг за другом, спотыкаясь о расстеленные уличные лотки. Для кого-то рынок был всего лишь местом торговли. Для него… это была сама жизнь, бьющаяся в гомоне голосов, стуке ножей по деревянным прилавкам, мерном скрипе тележек, загруженных товарами. Он покинул это место на много лет, а теперь пытался вернуться, но всё казалось иным. Вот малышка Джу прыгает по лужам у рыбного ряда. Он помнит её мать совсем юной старшеклассницей, ещё без морщинок у глаз и следов усталости на лице. Вон та лавка пустует, раньше здесь торговали сушёными травами, и его всегда угощали чаем. Теперь дверь заперта, ставни закрыты, а воздух внутри, наверное, до сих пор хранит запах кореньев и старых коробок с иероглифами. Он приберётся там и сдаст её новым хозяевам, когда придёт время. Лет через семь, когда запах трав наконец уйдёт из половиц. Он идёт дальше. Сворачивает в самые закоулистые закоулки, где воздух уже пропитан краской от свежих граффити. Здесь стены живые, они говорят, кричат, шепчут. Он идёт мимо слоёв прошлого, замазанных новым цветом, мимо кривых букв, выведенных торопливыми пальцами, мимо ярких пятен, в которых угадываются чужие мысли. Двери открыты, но в дверном проёме висит старая москитная сетка-шторка, чуть потрёпанная по краям. Она колышется от малейшего сквозняка, чуть приглушая шум с улицы. Сам магазин облеплен наклейками. Самыми разными. Машинки, герои из аниме, потёртые значки с логотипами старых брендов, феечки Винкс и куклы Барби — всё хаотично намешано, словно кто-то не мог выбрать, что ему нравится больше. Они закрывают собой часть граффити на стенах, перемешиваясь с узорами, линиями, чьими-то торопливыми подписями. А за стойкой сидит Чанбин. Его видно через большое окно, через которое просматривается и сама мастерская: полки, заставленные инструментами, открытые корпуса старых устройств, провода, хаотично раскиданные по столу. Свет от настольной лампы выхватывает из полумрака его профиль, напряжённые плечи, быстрые, точные движения рук. Чан останавливается как вкопанный. Мир вокруг будто смазывается, остаётся только одно… это окно, этот человек за стойкой. — Ты…? Чанбин даже не поворачивает головы. — Проваливай. И он бы ушёл, но что-то останавливает его. Ведь он сам сказал, что должен всё исправить. Значит, исправит. Подходит ближе, наклоняется к окошку. — Мне нужно кое-что для телефона, — говорит он; его экран давно треснул, а он всё никак не мог найти повода сменить стекло. — И я не просто так сюда пришёл. Слышал, что здесь лучший мастер. Он не врёт. Он действительно знал, что где-то в этих закоулках работает гений техники. И только теперь все пазлы сошлись, и им оказался Со. Чанбин медленно поворачивает голову, наконец-то удостаивая его взглядом. — Я не занимаюсь заменой стекла, — отвечает он холодно. — Иди в другую подворотню. Бан замирает. Смотрит вниз, на телефон в своих руках. Сжимает его крепче, сгибая пополам так, что пластик тихо хрустит, а затем с лёгким треском экран гаснет. Он тут же жмёт на кнопку включения, но та благополучно его игнорирует. Отлично, ломать телефоны оказывается легче, чем чинить судьбы, если у него тут ничего не выгорит, он сможет этим заниматься. — Замена стекла — это было бы неплохо, — говорит он, поднимая взгляд. — Но он не включается. Протягивает телефон через прилавок. Чанбин молчит. Смотрит на телефон, но не берёт. Возвращается к своей работе, делая вид, что ничего не произошло. — Это что, шутка? — говорит он, не поднимая головы. Бан Чан не двигается. — Нет. Он не включается. Чанбин хмыкает, а в мастерской становится тише. Чан лениво опирается на стойку, постукивая пальцами по корпусу телефона. За прилавком Чанбин, ссутулившись, перебирает инструменты, равнодушно игнорируя его присутствие. — Иди в сервис, — лениво бросает он, не поднимая глаз от деталей. — Ты ведь и есть сервис. Лучший, как мне сказали. Чанбин, наконец, поднимает голову. Смотрит. Долго. Чану кажется, что в этом молчании скрыто больше, чем Чанбин хотел бы показать. Он почти сдаётся, почти переводит взгляд в сторону, позволяя напряжению исчезнуть между ними. Но в последний момент делает вдох и, мягко, но настойчиво говорит: — Пожалуйста? В уголках губ Чанбина дёргается почти незаметная ухмылка. Он разглядывает его взглядом, который Чану сложно прочитать. Его глаза медленно опускаются к телефону в его руке, затем поднимаются обратно, цепляясь за губы. Чан чувствует этот взгляд. Почти физически. И прежде чем тишина становится невыносимой, он решается добавить: — Пожалуйста? Я буду хорошим мальчиком, пожалуйста? Голос выходит низким, тёплым, с лёгким срывом на полутонущий стон, будто он не просто просит, он умоляет. Дразнит. Чанбин дёргает бровью. — Н-да, не думал, что у тебя такие фетиши на мольбу, но ладно, я могу продолжить… Чан усмехается, не отводя взгляда. — Ах, ну, Чанбин, пожалуйста… Он тянет это «пожалуйста», словно растягивая удовольствие. Чанбин замечает, как на них начинают пялиться. Один из покупателей в соседнем ларьке, стоящих в очереди, бросает на них взгляд из-под лба. Кто-то едва заметно ухмыляется. Чанбин раздражённо сжимает челюсти и резко выхватывает у него телефон. — Ладно, всё, замолчи. Он осматривает телефон. Чан улыбается, глядя, как пальцы Чанбина чуть дрожат, и медленно переводит взгляд на прилавок. Ему кажется, что он только что выиграл. Тишина тянется, и Чан, чтобы чем-то занять себя, начинает осматриваться. Его взгляд бегает по всему ларьку, цепляется за детали. Полки, заставленные инструментами, коробками с запчастями, пустыми стаканами из-под кофе. Гирлянда из старых чипов висит под потолком, а на стене — бумажка с размытым от времени текстом: «Мы чиним технику, но не людей». Цены, набранные на листе с ламинированной плёнкой, чуть выше, чем обычно. Чан отмечает это мельком, без осуждения, просто фиксируя. Чанбин, конечно, замечает его взгляд. — Чего уставился? Это не музей. Чан молчит. Ну, а что ему ответить? — Будет готово завтра, — извещает Со. — Сколько? Чанбин называет сумму… в десять раз выше той, что указана на листе прямо перед Баном. Чан моргает, переваривая услышанное. — Ты издеваешься? Чанбин пожимает плечами, словно вопрос его совершенно не волнует. — Ты же сам сказал, что слышал, будто я лучший. Чан открывает рот, явно собираясь возмутиться. Уже готов сорваться, но вдруг резко обрывает себя. Слова застывают на кончике языка. Он смотрит на Чанбина долгую секунду, будто пытаясь понять, серьёзно ли он это сказал или просто решил его проучить. Но всё же достаёт кошелёк и без единого комментария отсчитывает нужную сумму, а после кладёт её на прилавок. Чанбин забирает деньги так же равнодушно, как и назвал цену. Даже не пересчитывает, просто смахивает купюры в кассу.

***

На следующий день Чан находит телефон не на прилавке, не за стойкой и даже не в чьих-то руках, а аккуратно уложенным в свёрток из мягких тканей под порогом магазина «Рубин». Он замечает его не сразу. Останавливается на секунду, прищуривается, пытается понять, что это, а затем медленно наклоняется и поднимает телефон. И замирает. Вчера он был согнут пополам. Но сейчас… Он целый. Чан проводит пальцем по стеклу. Новое. Мужчина пробуждает экран, проверяет сенсор, и всё работает идеально. И было бы странно, если бы это была их последняя встреча. Но нет. Они продолжают пересекаться — случайно, но слишком часто, чтобы это оставалось просто совпадением. Чан неторопливо бродит по узким улочкам рынка, то и дело останавливаясь у прилавков, перекидываясь парой слов с продавцами. Прислушивается к чужим разговорам, ловит запахи свежей лапши, сладковатого теста, прожаренного на масле, и пряных специй. Люди здесь не спешат, движутся размеренно, в отличие от одного-единственного человека, которого Чан всё никак не может поймать. Чанбин. Чан замечает его снова и снова, силуэт, чёрно-зелёная копна волос и быстрые шаги. Всякий раз Чанбин исчезает прежде, чем тот успевает даже вздохнуть. И вот сейчас Бан стоит у одной из лавок, лениво перебирая связку ключей с дешёвым брелком. И тут он слышит: — Эх, этот парень… Чанбин. Хороший ведь, но носится, как ошпаренный, будто его в жопу ужалили. Голос принадлежит пожилому мужчине, опирающемуся на прилавок. Чан машинально поворачивает голову в его сторону. — Как ты можешь так говорить? — тут же пихает его локтем жена, владелица того самого прилавка, на который упирается мужчина. — Ты же знаешь, сколько у него дел! Он тебе даже машину бесплатно починил! — Да я ничего плохого и не сказал, — бурчит мужчина, потирая бок. — Просто жалко его. Бегает, как загнанный, всё время чем-то занят. Ещё и прозвище дали… — Ну-ка, ну-ка, какое? — спрашивает другая продавщица, перебирая фрукты в деревянном ящике. Мужчина усмехается, но взгляд у него усталый. — Кролик с часами. Чан слушает этот разговор, не вмешиваясь, но почему-то не может перестать улыбаться. «Кролик с часами» — да уж, прозвище более чем меткое. Продавщица качает головой, поправляя передник. — Всё равно несправедливо. Он работает без устали, а вы его дразните. — Да я ж не со зла! Просто смотришь на него — и самому не по себе становится, — мужчина разводит руками. — Такое чувство, что если его остановить, он просто… развалится. Жена неодобрительно цокает языком. — Ой, да замолчи уже. Вечно ты… Они продолжают препираться, не замечая, как Чан чуть отвлёкся, уловив краем глаза быстрое движение. И тут в него кто-то врезается, и он теряет равновесие и на полшага отступает назад. — Блин, прости, — слышится низкий голос. Чан моргает. Перед ним стоит Чанбин. — Кроль… — слышится за спиной. Со тут же оборачивается, кидая взгляд в сторону говорившего, и всё вокруг замолкает на долю секунды, как будто рынок тоже затаил дыхание. Чанбин делает шаг к лотку с пуннопаном, будто ничего не произошло. — Распускаешь уши, мистер Бан. Так и думал, что всё, чем ты тут занимаешься, это подслушиваешь разговоры целыми днями, — бросает Чанбин, даже не оглядываясь. Чан молчит, не зная, что сказать, и не потому, что нечего, а потому, что слова вдруг кажутся слишком хрупкими. — Случайность, — тихо произносит он, чуть ближе подойдя. — Я не искал тебя. Чанбин хмыкает. — Ну, ты меня нашёл. А теперь будь добр, уйди, дабы глаза мои тебя не видели, я собираюсь поесть. И он мог бы уйти. Он должен был уйти по-хорошему, по-правильному. Но ноги не слушаются. Он смотрит на отдаляющуюся спину, на знакомую походку, чуть напряжённую, как всегда. И Чан делает шаг вперёд. Потом ещё один. Он идёт не спеша, как бы случайно оказался на том же маршруте. Смотрит по сторонам, делает вид, что заинтересован в каком-то прилавке, в корзине с фарфоровыми ложками, в запотевших бутылках с соусом. Но взгляд всё время возвращается к Чанбину — его невозможно не замечать. За ним трудно не следовать. Тот не оборачивается, но, кажется, чувствует. Вскоре на секунду его глаза всё же скользят в сторону и, конечно, замечают Кристофера. — Господи, ты серьёзно? Ты что, теперь будешь меня преследовать? — Что? Нет. Я просто… — Чан запинается. — Я тоже голоден. Он скептически поднимает бровь, глядя на него. — Ну-ну. Чанбин быстро направляется к прилавку, выстроенному между двумя бетонными колоннами, где сидит пожилая женщина в фартуке. Чан следует позади. — О, Чанбин-а! Давно ты не приходил ко мне. Я уже начала переживать, не учудил ли ты чего. Со кивает, мягко, и, кажется, его настроение уже не такое плохое, как секунду назад, думает старший. — Тебе как обычно? — Да, спасибо, — отвечает Чанбин немного тише. — Простите, что заставил вас волноваться. Много работы навалилось. Слышал, вы даже к бабуле Мин заходили, спрашивали про меня. — Да что ты, — женщина машет рукой. — Ты мне как сын. Как я могу о тебе не переживать? Не извиняйся. Много работы, говоришь? Слышала, дракон вернулся. Может, это его влияние? — Хм. Я тоже так думал. Но вы знаете, — усмехается он криво, — дракон просто сопляк, рождённый с золотым когтем во рту. А теперь думает, что может на всех рычать. — Чанбин-а, ты же знаешь, что я не люблю, когда ты так говоришь, — женщина стучит пластиковой ложкой ему по голове, но без злости. Он фыркает, потирая место удара. — Я же прав, — пробурчал он, слегка нахмурившись. — Говорю как есть. Кто-то должен. — Ага. И ты, конечно, назначил себя этим кем-то? — мягко усмехается она. — Ты раньше чаще молчал, Чанбин-а. Особенно, когда не был уверен, что правда твоя. — Тогда рынок ещё цвёл .. Когда был дракон — и всё будто цвело. Люди приходили просто посмотреть, поговорить… — Цвёл… потому что сгнивал изнутри, — хмыкает он. — Сейчас он хоть работает. Я, по крайней мере, починил то, что не работало годами. У нас теперь современные плиты, подогрев, вентиляция. Даже холодильники больше не гудят, как тракторы. Не зря же я копался в этом всём. — Всё равно скучаю по твоим цветам. С ними рынок был другим, — вздыхает она. На это Чанбин недовольно цокает. — Я и дар-то свой оставил в прошлом, обменял. Помните тот старый магазин у перекрёстка? — говорит он и усмехается, но как-то криво. — У долговязого паренька с глупыми шутками и брекетами, он ещё щурился, как будто солнце вечно в глаза било. Я ему сказал: забирай, мол, и не возвращай. А он: «Серьёзно?» и ржёт. Так и исчезло всё. Говорят, его дар теперь у кого-то другого, у какого-то мелкого паренька с самой окраины. Милый, мол, парнишка, с лисьими глазами и широкой улыбкой. Выбрал цветы. Цветы. Чанбин каждый раз только хмыкает, услышав это. Никогда не понимал, что в этих хрупких, обречённых на увядание лепестках, может быть такого ценного. Иногда, конечно, тянет. Любопытство скребётся где-то под рёбрами: как он, этот парнишка? Как носит чужое? Как смотрит на мир через призму чужого дара? Но Чанбин не идёт. Говорит себе, что не успевает. Что это не вписывается в его график. Что дорога туда слишком длинная, нерациональная, неуместная. Или, может, просто так проще. Успокаивает себя: мол, некогда, потом, неважно. Он ведь тогда сам сказал: «Забирай и не возвращай». И не жалеет. Ни капли. Просто иногда... хочется взглянуть. Одним глазком. Женщина качает головой, будто не может поверить. — Такие вещи просто так не исчезают, Чанбин-а. — Цветы к проклятиям, аджума, — тихо отзывается Чанбин, не глядя ей в глаза. — Я теперь с другими корнями работаю. — Знаю, милый, знаю… — на секунду она задумывается. — Ой, Чанбин-а, я заболталась. За тобой же ещё один человек. Она оборачивается и впервые замечает Чана, всё это время стоявшего чуть поодаль. Он выглядит иначе, чем обычные обыватели и прохожие: опрятный, в одежде, слишком дорогой для этого места, но каким-то странным образом не чужой. Он словно вырос из этого же рынка, из его пыли, запахов, тяжести. И женщина знает, чьим потомком он является. Знает, как чанбинова мать, её подруга, несла проклятие. Знает, кто проклял этот род. Но ей всё равно. Как и многим из её поколения, ведь старики не забывают. Для всех них Бан был драконом, уважаемым, и лишь для одного человека он был чудовищем. — Господин, отведайте моей лапши по домашнему рецепту. Она согревает сердца, — произносит она с вежливым поклоном. — Благодарю, — Чан кивает вежливо. — Очень… любезно. Почту за честь. Женщина тянется за двумя мисками, вливая в них бульон, лапшу, кусочки мяса. Чанбин всё это время не уходит. Внезапно встаёт рядом с Чаном. — Не думал, что тебе такое нравится. — Что? Конечно нравится. Они берут миски, благодарят хозяйку и направляются к свободному столику в углу. Почти все места заняты, только этот, крошечный, под ветхим навесом, остался пустым. Садятся молча. Жарко. Чанбин закатывает рукава до плеч. Так жарко не было давно, с тех пор, как ушли Хёнджин и Феликс. С тех пор и началась засуха. Влажный воздух сменился сухим, пыльным зноем, дожди исчезли. Теперь, только зной и тени, в которых невозможно спрятаться. Чан молчит. Он пробует бульон и почти сразу закашливается, судорожно втягивая воздух. Лицо краснеет, глаза слезятся. — Ты не любишь острое, да? — усмехается Чанбин, не отрываясь от своей миски, которую ест с явным удовольствием. — А говоришь, нравится. У аджумы самая острая лапша на рынке. Согревает сердце и прочищает носы. Все это знают, тебе бы тоже стоило знать, хранитель. — Не интересуюсь острым. — Это неправильно. Нужно знать, где пристанище врага, дабы обходить его десятой дорогой. Чан молчит. Он отводит взгляд, берёт салфетку, медленно вытирает рот. А Чанбин продолжает есть в небольшой спешке. Со доедает последнюю ложку, отставляет пластиковую миску в сторону и уже собирается что-то сказать, как из-за угла доносится грубоватый голос: — Эй, Чанбин-а! Глянь кондишн, совсем с ума сошёл! Чанбин оборачивается, кивает. — Сейчас.

***

С каждым днём жара становилась всё тяжелее. Даже ветерок не колыхал листья. Пот липкой плёнкой ложился на кожу, даже тень не спасала. Чанбин уже давно сбросил верхнюю рубашку, повязав её на бёдрах, остался в выцветшей майке и всё равно чувствовал, как спина мокнет насквозь. Мужчина шёл по рынку с полными руками, только что забрал заказанные запчасти: кривые алюминиевые трубки, обмотку для мотора, старую плату, несколько заглушек в пакете. Пот струился по лопаткам, а влажные пальцы скользили по полиэтилену, и каждые несколько шагов он машинально поднимал запястье, сверяясь со временем. Ручки пакетов оборвались ещё пять минут 43 секунды назад. Минуты уходили быстрее, чем хотелось. Он не мог задерживаться. Свернув за угол, он машинально бросил взгляд на витрину одного из старых магазинчиков. Но отражение было не его. Женщина в тёмном ханбоке, волосы, перекинутые через плечо, мягко сверкали в искажённом стекле. Лицо, обернувшееся к нему, было незнакомо, но до дрожи родное. Со Ён. Он знал это имя по старой фотографии в дедовом альбоме. А за её плечом силуэт мужчины. Высокий, с правильным профилем, неподвижный. Почти неразличимый в полумраке витрины, но достаточно чёткий, чтобы застыло сердце. Он был слишком похож. Слишком. Как будто это лицо не прошло сквозь множество поколений. Чан. В роскошном дорогом ханбоке и гате, на Чанбина смотрел… Нет. Не Чан. Кто-то другой. Кто-то из рода Бана. Чанбин резко отвёл взгляд, будто обжёгся. Всё повторяется. Всё возвращается. Петля сжимается. Он ненавидел это. Ненавидел его. Бана. За то, что теперь Чан, вот так, появляется в отражениях, в снах, в лицах мимо проходящих людей, а потом исчезает, как мираж. За то, что даже сейчас Чанбин вынужден смотреть на часы, судорожно отсчитывая, но не минуты. Остатки себя. Остатки человека, которого он всё ещё пытается удержать внутри изо всех сил. Пальцы соскользнули с тяжёлой запчасти, металлический скрежет заполнил улицу. Всё, что он нёс, посыпалось на землю: трубки с глухим звуком ударились об асфальт, что-то покатилось под прилавок соседнего киоска. Пакет с заглушками порвался, высыпав содержимое прямо под ноги. — Твою же… — выдохнул он раздражённо, но тихо. Он поспешно опустился на колени, пытаясь собрать всё обратно. Пакеты расползлись, провода спутались, алюминиевые трубки скатились под соседний лоток, а мелкие детали, казалось, специально попадали так, чтобы как можно дольше не находиться. Края цеплялись друг за друга, липкие пальцы соскальзывали с пластика. Пот катился по вискам, стекал по шее и падал каплями на разогретый асфальт. И тогда он услышал шаги. Не торопливые, а медленные, с характерным скрипом подошв. Он поднял глаза — и увидел острые носы туфель. Он замер на секунду. Блять. Бан Чан. Тот стоял, слегка наклонившись вперёд, в одной руке держал бутылку воды, в другой уже поднятую алюминиевую трубку. — Дай. Но Чан присел рядом, молча. Подал рассыпавшиеся заглушки. Придержал свисающий пучок проводов. И только тогда, когда всё было собрано и аккуратно уложено обратно, Чанбин поднял глаза. — Спасибо. Бан ничего не ответил. Лишь коротко кивнул, а Чанбин, перекинув провода через плечо и крепче сжав пальцами пластик пакета, поднял свою груду металла и вновь понёс прочь. Груз давил на руки, но он не оборачивался даже тогда, когда почувствовал взгляд Чана у себя на затылке. Ведь нужно было бежать. Время было ограничено.

***

В другой день, ближе к вечеру, когда рынок окутывался медным светом заходящего солнца, Чанбин снова оказался на том же ряду. Он шёл, не спеша, с бутылкой воды в руке, и тут взгляд зацепился за знакомую фигуру. Чан стоял у прилавка, заваленного пучками сушёных трав и корешков в бумажных обёртках. Перед ним сидела крошечная, почти прозрачная старушка в широком соломенном шляпном колпаке. Она что-то оживлённо рассказывала, размахивая руками, а он слушал, чуть склонившись вперёд, и кивал. Улыбался не извежливости, а по-настоящему, будто её слова были ему и правда интересны. В глазах не было ни напряжения, ни скуки, ни попытки вежливо прервать. Он даже не перебивал. Просто стоял, чуть поджав пальцы на краю прилавка, и слушал. Чанбин замер на секунду, не подходя ближе, наблюдая из-под навеса. Было в этом взгляде, его спокойствии, доброте и внимании что-то очень… человеческое. Не то чтобы он раньше думал, что Чан не способен на подобное, но увидеть это самому, в мельчайших жестах, в повороте головы, в том, как он чуть приподнял травяной мешочек, рассматривая его с деликатной осторожностью,почему-то ударило. Незаметно даже для себя Чанбин задержал дыхание.

***

В другой день, когда небо затянуло тяжёлыми свинцовыми тучами, а влажность, казалось, только усилила жару, дождь хлынул внезапно, и люди начали прятаться под навесами, дёргать ржавые тенты, натягивать капюшоны. Рынок в один миг стал похож на муравейник. Чанбин уже собирался свернуть под крышу одного из ларьков, как вдруг заметил знакомую фигуру. Чан стоял у перекрёстка, рядом с лотком, где обычно продавали леденцы и разноцветные браслеты. У его ног — маленький мальчишка лет шести, в школьной форме и с рюкзаком, который казался больше него самого. Он растерянно тёр глаза, то ли от слёз, то ли от дождя, и выглядел потерянным. Чан наклонился, коротко что-то сказал ребёнку, и, не дожидаясь ответа, раскрыл над ним свой зонт. Он укрыл мальчика с головой, а сам выпрямился, уже подставляя лицо под дождь. Капли стекали по его щекам, по волосам, намокшая рубашка прилипла к плечам, но он даже не шевельнулся, просто смотрел вперёд, следя, как ребёнок уходит, крепко держась за зонт. Сквозь пелену дождя Чанбин видел, как Чан провёл мальчика взглядом до конца улицы, и только потом медленно пошёл обратно. Не оглядываясь. Мокрый до нитки.

***

Ливень шёл, словно заливая город до основания. Гроза где-то в глубине неба продолжала ворчать, а вспышки молний отражались в лужах, будто город на секунду загорался изнутри. Жара отступила, и Чанбин впервые за много дней почувствовал, что может дышать. Он сидел в своём киоске, лампа освещала маленький стол, заставленный проводами, паяльником, мелкими деталями. У него оставалось тринадцать минут и сорок три секунды, он точно знал, он всегда знал.

21:46.

Гром, похожий на глухой рев, вдруг прокатился над крышей. Стекло на окне подёрнулось рябью, и Чанбин невольно поднял голову. Пора закругляться? Он уже отодвинул стул, уже собирался выключить свет, как краем глаза заметил знакомую фигуру. Бан. Он сидел в переулке, где старые шины были сложены у стены, а рядом потрескавшийся деревянный паллет, на который он уселся. Голова склонена вперёд. Плечи поникли. Он не смотрел никуда конкретно — взгляд застывал на тёмных разводах асфальта, не различая ни теней, ни мусора. Чан выглядел не просто уставшим, а опустошённым. Как будто всё, что держало его прямо, ушло. Оставив только эту фигуру, обтянутую тканью, согнутую в себя, мокрую от ночного воздуха, бессильную спорить с тишиной. Он был похож на статую. Единственное, что в нём двигалось, — татуировка. Красный дракон, охвативший предплечье, будто оживал в отблесках уличного света. Казалось, он полз по коже, словно тенью, и рычал в унисон с гулким громом, прокатившемся по небу. Небо дрожало, и вместе с ним — этот дракон, этот хриплый крик, запертый под кожей. А сам Чан — не двигался. Чанбин не думал. Не успел. — Чего ты добиваешься? — вырвалось само собой, прежде чем он подошёл вплотную. Чан медленно поднял голову. Несколько капель дождя тут же упали ему на лицо, разбежались по скулам, по губам. Он даже не моргнул. — Я хочу помочь, — сказал он. Чанбин фыркнул: — Ты из тех, кто верит, что можно исправить ошибки прошлого? Чан смотрел прямо в глаза. — Я из тех, кто хотя бы пытается, — произнёс он тихо, и Со услышал в этом голосе усталость. Молчание повисло между ними. Мир будто отошёл в сторону, оставил их одних, укрыл шумом дождя, чтобы никто не мешал. А Чанбин стоял, сжав ручку зонта до побелевших костяшек. Сначала не дышал, потом сделал короткий вдох, как перед прыжком в холодную воду. Шагнул ближе, подставив зонт так, чтобы накрыло не только его, но и Чана. Тот чуть вскинул брови, хмыкнул, глянул на запястье. — У тебя осталось мало времени, — сказал он. — Я знаю, — отозвался Чанбин. — Дождь сильный. — Вижу. И правда — шлепки уже черпали воду. — Вернись, — сказал Чан. Чанбин бросил взгляд на таймер. Успеет. Если побежит, точно успеет. Но пока что… пока что он может постоять. Он ещё может. — Я тебе зонт не отдам, — хмыкнул Со, голос чуть дрогнул, и снова стал ровным. — Тогда тебе придётся стоять со мной. — Что ж, — сказал Чанбин, — у меня осталось чуть больше пяти минут. Чан молча встал. Не приблизился, не схватил за руку, просто подвинулся ближе на шаг. Достаточно, чтобы его плечо заслонило младшего от порыва ветра. Достаточно, чтобы Чанбин почувствовал тепло, которое шло от него. Тепло, от которого становилось то ли легче, то ли тяжелее дышать. Он стоял рядом. И Чанбин тоже. Хотя ещё недавно он ненавидел этого человека. Не выносил. Не хотел даже слышать его имя. А теперь стоял рядом. И Чанбин… не двигался. Не уходил. Когда время приблизилось к концу, таймер мигнул. Осталась минута. Ровно столько, чтобы вернуться бегом, сломя голову. Он почувствовал, как внутри всё сжалось — от страха, от нежелания исчезнуть, от того, что всё это происходит на самом деле. Превратиться. И в этот момент Чан поднял руку, где шелохнулся дракон. — Прости, — сказал он. И таймер мигнул и пошёл назад. 00:59 превратилось в 20:00. Снова было время. Чанбин выдохнул, не сразу осознав, что снова дышит. Он хотел спросить: «Что ты сделал?» — но не стал. Они молчали. Двадцать минут. Словно отмеряли их не таймером, а ударами сердца. И когда двадцать превратилось в ноль, Чан коснулся его запястья и снова дал ему десять. — Ты всегда так делаешь? — хрипло спросил Чанбин. — Даёшь другим своё время?.. — Только когда уверен, что это не зря. И, сказав это, Чан понял, почему Чанбин ненавидел его. Почему злился. Почему не мог простить. Потому что он сам сейчас ненавидел мысль о том, что у него нету столько времени здесь. Не потому, что вода заливает его шлёпанцы. Глядя на этот зонт, на эту растущую тишину между ними, Чан понял кое-что страшное: он начинал понимать Джуна. Понимал его боль, его гнев, его отчаяние, когда кто-то отворачивается и уходит. Когда хочешь остаться, но вместо этого только отдаёшь своё время, глядя в упрямые глаза. Когда веришь, что этого хватит. И от этого Чану стало жутко. Потому что он не хотел быть похожим. Но, может быть, всё уже предрешено. Может быть, судьба — это просто переписанная история, в которой герои меняют имена, а суть остаётся прежней. Это как в тех самых баснях, поучающих, про мальчика и волков или черепаху и зайца, тут главно вынести урок, а то, что мальчика съели, а заяц проиграл, не важно. А Чанбин, несмотря на дождь, несмотря на всю эту абсурдную ситуацию, вдруг подумал, что впервые за долгое время ему не хочется быть где-то ещё. Только здесь. Только под этим зонтом.

***

Ливень начался внезапно — небо сорвалось с цепи. Ветер резко ударил по деревьям, поднял пыль и листья, небо мгновенно почернело, будто кто-то пролистнул страницу в книге времени. — Я СКОЛЬКО ТЕБЕ МОГУ ПОВТОРЯТЬ?! — крикнула девушка, обернувшись. Голос сорвался в ярости, но в нём уже сквозила не злость — отчаяние. — Я не буду с тобой. Я выхожу замуж за другого! Подол её платья лип к ногам, дождь хлестал по плечам. Она почти бежала, тяжело дыша. Дом уже был близко, её дом с резной калиткой и каменным крыльцом. Позади раздавался топот, шаги на промокшей дорожке, и голос, низкий, ровный, почти умоляющий: — Почему ты выбираешь его? — спросил Бан, не повышая тона. Он был весь в белом — дорогой ханбок тянулся по грязной земле, намокая, но он, казалось, не замечал. Лицо — бледное, как лунный свет, губы напряжены. — Я же дал тебе всё. — Ты не понимаешь! — она остановилась, разворачиваясь. Волосы прилипли к щекам, капли стекали по лбу, по ресницам. — Дело не в выборе. Я люблю его. А тебя нет. Молчание. Он смотрел на неё долго. Глаза у Джуна были тёмные, слишком спокойные. Опасно спокойные. — Со Ён… — выдохнул он. — Ты когда-нибудь любила меня хоть немного? — Я… — она замялась, затем, подняв подбородок, резко сказала: — Нет. И прошу тебя, не появляйся больше. Уходи, Джун. Не приходи на свадьбу. Не ищи меня. — Если ты не достанешься мне… — его голос потемнел, исказился, будто из глубины. — Тогда посмотрим, как сильно он полюбит тебя. В тот же миг её тело задрожало. Со Ён схватилась за грудь, что-то резко оборвалось внутри. Взгляд потускнел, губы дрогнули, ноги подкосились. Прямо на глазах у Джуна она начала меняться, пальцы вытянулись, затем укоротились, плечи исчезли, волосы втянулись в кожу. Где стояла девушка, остался только белый кролик. Мокрый, дрожащий, прижавший уши к голове. Джун медленно подошёл, встал над ней. На губах лёгкая усмешка, будто он сам не до конца понимал, что сделал. — Он ведь всё равно будет тебя любить, да? — произнёс он, присаживаясь. — Даже если ты будешь сидеть всё время дома. Даже если ты не сможешь говорить. Даже если ты никогда не вернёшься к себе. Он протянул руку, коснулся кролика. — Я дал тебе несколько часов, чтобы выходить на улицу, — прошептал. — Я же… слишком тебя люблю, чтобы совсем запереть. Кролик поднял на него глаза. — Но не настолько, — продолжил Джун, — чтобы отпустить. Он встал, расправил плечи и пошёл прочь, не оглядываясь. Кролик остался под дождём, дрожа. На каменном крыльце, где ещё недавно звучал её голос. На утро весь рынок говорил о том, что дракон их покинул.