Узник из ювелирного магазина

Феликс идёт через рынок, сжимая в ладони бархатную коробочку. Толпа вокруг него пульсирует жизнью, продавцы выкрикивают цены, воздух наполнен пряным ароматом специй и свежего хлеба, где-то впереди разливается звук струнного инструмента. Но всё это фон, глухой шум, который не касается его. Сегодня он не приносит цветы. Его пальцы крепче сжимают бархатную коробочку. Она маленькая, почти невесомая, но почему-то кажется тяжёлой, словно металл внутри впитал в себя нечто большее, чем просто вес. Феликс знает, что дело не в золоте или серебре. Дело в смысле. Он только что забрал украшение у Минхо, и теперь оно здесь, в его руках. Каждый шаг даётся с неожиданной тяжестью. Рынок живёт своей жизнью: мимо проносится девушка с корзиной апельсинов, за прилавком пожилая женщина ласково поправляет складки на свежевыпеченном хлебе. В воздухе смешиваются запахи кориандра, ванили, мокрой травы. В обычный день он бы остановился, купил что-нибудь наугад, позволил себе раствориться в этом хаосе, но сейчас его мысли заняты другим. Он прижимает коробочку к груди. Это решение. Обещание. Шаг, от которого уже нельзя отступить. Феликс идёт мимо прилавков, не останавливаясь и не сворачивая. Он знает, куда идти. Магазин ждёт его. Дверь скрипит, когда он её открывает. Звук разрезает тишину магазина, отзывается в сводчатом потолке, растягивается в воздухе, словно предчувствие. Феликс делает шаг внутрь, и тяжёлый запах благовоний заполняет лёгкие. Он стоит на пороге, давая глазам привыкнуть к мягкому, приглушённому свету. Хёнджин здесь, как всегда. Он стоит за кассой, по-прежнему спокойный, по-прежнему отстранёный, словно вырезанный из полутени. Узкие кисти рук покоятся на лакированной поверхности, длинные пальцы почти бездумно касаются стоящей рядом чашки. На нём сегодня чанпао длинный, свободный, струящийся вдоль тела. Он напоминает традиционные китайские наряды, но в нём есть нечто другое, что делает его особенным. Корейские акценты в узорах, современный крой, подчёркивающий линию плеч. На ткани играет свет, цеплясь за вышитые чёрными нитями узоры на воротнике и рукавах. Каждое движение Хёнджина заставляет ткань мерцать, как будто она живая. Феликс ловит себя на том, что не может оторвать взгляд. Он не знает, что именно в этом образе так завораживает — сам наряд или тот, кто его носит. Может быть, и то, и другое. Хёнджин чуть склоняет голову, встречаясь с ним взглядом. Он знает. Феликс делает шаг вперёд, он замечает что-то изменилось. Часы. Они всегда тикали с одной и той же ритмичной неторопливостью, но сегодня стрелки будто бы движутся быстрее, как будто спешат. — Что-то случилось? — спрашивает Феликс. Феликс чувствует, как что-то дрожит в воздухе. — Я не знаю. — Хёнджин медлит, слегка покачивает головой. — Но ощущение… будто должно. Как будто кто-то спешит, кто-то торопится… Феликс невольно смотрит в сторону выхода, но ничего необычного не видит. Только огни рынка, мерцающие в стекле витрины. — Может, это ты спешишь? Хёнджин на секунду задерживает на нём взгляд. — Может. Молчание ложится между ними, тёплое и привычное. Феликс чувствует его присутствие так остро, что становится немного страшно. — Я тут… кое-что принёс, — наконец говорит он, чувствуя, как в груди сжимается что-то важное. Хёнджин вскидывает голову. — Для меня? Вместо ответа он медленно тянется к карману, достаёт небольшую коробочку и, не отрывая взгляда от Хёнджина, кладёт её на стол. Дерево под его пальцами кажется чуть тёплым, как будто хранило чужие касания, впитывало истории. Ли медленно толкает коробочку в его сторону. — Открой. Голос Феликса звучит тихо, но в нём есть что-то, что не даёт ослушаться. Хёнджин смотрит на него, потом на коробочку. Его пальцы касаются крышки, замирают на мгновение, а затем плавно приоткрывают её. Феликс ощущает, как его сердце замедляется, точно подстраиваясь под ритм этого момента. Он смотрит на кольцо, на тонкие лучи света, играющие на его поверхности, на идеальные линии, которые созданы именно для руки Хёнджина. — Я не нашёл его в витрине, — говорит парень. — Я ждал, пока его сделают. Потому что знал: оно твоё. Ли чувствует, как в груди нарастает что-то горячее, что-то неизбежное. Он проводит языком по губам, словно пробует слова на вкус, но смысл их уже давно живёт в его сердце. — Ты мне нравишься, Хёнджин. Я не хочу делать вид, что между нами ничего не происходит. Признание звучит просто. Но в нём — всё. В нём недели ожидания, пока мастер создавал кольцо. В нём бесконечные взгляды, брошенные исподтишка. В нём прикосновения, на которые он не решался. В нём вечера, когда он лежал без сна, мысленно прокручивая этот момент. Он сказал это. Тишина после этих слов кажется бесконечной. Он не дышит. Ждёт. И Хван тоже. Феликс обходит кассу. Он направляется к Хёнджину, и, когда оказывается рядом, время будто бы замедляется. Парень не двигается, когда Ли осторожно берёт его руку, мягко разжимает чужую ладонь, движения неспешны, почти бережны. Он вытаскивает кольцо из коробки. Феликс вкладывает украшение в раскрытую ладонь Хёнджина. Что-то меняется. Мир становится другим. Хёнджин чувствует это. Это трещина, идущая по самому его существу. Он смотрит на кольцо, и внутри него что-то ломается, рушится, рассыпается в пыль, как старое стекло под напором времени. В отражении витрин мир колеблет его лицо, но не совсем его, черты размываются, словно кто-то другой заглядывает сквозь него. Образы, незнакомые, но до боли родные, мелькают один за другим, пересекаясь, исчезая прежде, чем он успевает их осознать. Часы оживают. Их разноголосое, хаотичное тик-так разрывает тишину, как сотни глухих ударов сердца. Время, которое он когда-то потерял, теперь бросается за ним в погоню. Витрины содрогаются. Стеклянные дверцы хлопают, звенят, как цепи, разрываемые неведомой силой. Занавески за его спиной вздрагивают, вспыхивают в движении, колышутся от несуществующего сквозняка. В воздухе повисает сладкий, тягучий аромат благовоний тяжёлый, густой, как память, что отказывается отпускать. Но затем запах исчезает, рассыпается в пыль вместе с пеплом их тлеющих остатков, оставляя после себя лишь пустоту. А затем — огонь. Не пламя. Что-то другое. Что-то древнее, безликое, не имеющее формы. Оно дрожит в воздухе вокруг него, скользит вдоль его кожи, не обжигая, но заполняя пространство своим нестерпимым присутствием. Оно касается его, но уже не властвует над ним. И в этот миг Хёнджин понимает. Он смотрит на свою руку и видит, как исчезает надпись на его коже. Чёрная, зловещая метка, выгравированная на нём с тех самых пор, как он себя помнит. ВОР. Имя, которое было его проклятьем. Клеймо, что определяло его судьбу. Наследие, что преследовало его сквозь поколения. Исчезает… Он чувствует, как буквы плавятся, стираются, исчезают, как смытые волной на песке. Они умирают на его коже, оставляя после себя лишь тонкие, незамысловатые узоры, следы, которые больше не могут причинить вред. Но не только надпись. Цепи. Те, что он чувствовал каждый день. Невидимые, но несущие на себе вес целого мира. Оковы, что сковывали его движения, впивались в запястья, обжигали лодыжки. Исчезли. Он ощущает, как тяжесть уходит. Вес, который он привык нести, растворяется в воздухе, оставляя после себя ошеломляющую пустоту. Его ноги лёгкие, его руки больше не скованы, и он почти не верит, что может двигаться без усилий, без боли. Часы бьют громче, громче, громче! Тик. Так. Каждый удар — не просто звук, а прощание. Они говорят с ним. Они говорят: — Прощай. И замолкают. Магазин содрогается. Всё, что когда-то принадлежало ему, возвращается туда, где было отнято. Хёнджин освобождён. Тишина больше не пуста. Она звенит, наполняется их дыханием, сердцебиением, электричеством, что сходит с их рук, с их губ, с их взглядов. Хёнджин вздрагивает. Слёзы, дрожат на его ресницах, прежде чем скатиться вниз, пропитывая ткань его рукавов. Это не рыдание, не сдавленный всхлип — просто тихий дождь, что наконец проливается после долгой засухи. Феликс смотрит на него, и это делает дыхание ещё тяжелее. Его тянет. Не думая, не пытаясь осмыслить или проанализировать, Хёнджин поддаётся этому притяжению. Пальцы находят лицо Феликса, холодные от недавнего испуга, горячие от внезапного, ошеломляющего желания. Он скользит по его скулам, запоминает изгибы, кожу, тепло. Его руки дрожат, но не от страха, от осознания. Он вдыхает его близость. Вбирает в себя это тепло, будто боится, что оно исчезнет, растворится, обернётся обманом. И целует. Это не просьба. Не вопрос. Это ответ. Его губы жадные, но не грубые. Поцелуй глубокий, но не торопливый. Он находит отклик, мгновенный, всепоглощающий, и это только сильнее распаляет его. Хёнджин зарывается пальцами в волосы Феликса, впивается в них, сжимает так, будто боится, что тот снова исчезнет. Он прижимает его ближе, ближе, ближе, стирая между ними последние границы, стирая всё, что могло бы их разделять. — Я… — пытается он заговорить, но слова не находят дорогу наружу. Феликс смотрит на него. Его глаза светятся, губы чуть дрожат, он разрывается между улыбкой и чем-то, что глубже, что значительнее. Он медленно вытирает слёзы с щёк Хёнджина. — Ага, принцесса, — говорит он, и это звучит почти насмешливо. Но вместо возмущения, вместо протеста — новый поцелуй. Теперь это уже не осторожность, не проба, не исследование. Теперь это жадность. Взмах руки Хвана. Магазин закрыт. Феликс даже не успевает осознать, как его толкают назад, заставляют пятиться. Всё происходит слишком быстро, горячее дыхание у виска, пальцы, цепляющиеся за ткань его одежды, и вот уже его поясница сталкивается со стойкой кассы. Деревянная поверхность неприятно врезается в спину, а ваза наверху угрожающе дрожит, готовая рухнуть. Но это последнее, о чём он сейчас думает. Хёнджин прижимается ближе, не оставляя между ними ни сантиметра пространства. Тик-так. Время сжимается, завязывается узлом где-то между их телами, между раскалёнными прикосновениями и сбитым дыханием. Хёнджин прерывает поцелуй, но не отдаляется. Его губы замирают в считанных миллиметрах от феликсовых, а в голосе звучит нечто тёмное, срывающееся: — Скажи ещё раз. Феликс улыбается, играя в игру, но в глазах его что-то искрится, что-то, от чего Хёнджин замирает на долю секунды. Он выдыхает прямо в его губы: — Принцесса. Поцелуй накрывает его с новой силой, будто рвёт с места последний якорь. Феликс не сопротивляется. Зачем? Когда Хёнджин ловит губами воздух между словами, между взглядами, между их бешеными пульсами, сопротивление теряет всякий смысл. Руки находят его талию, тянут ближе, крепче, сильнее. — Хёнджин… — Феликс пытается заговорить, но его имя тонет в новом поцелуе. Их дыхание смешивается, заливает собой пространство, заглушает всё вокруг. Тик-так. Часы бьют снова. Но звук становится приглушённым, далёким, словно мир вокруг них растворяется, оставляя только их двоих. А они — нет. В какой-то момент Хёнджин резко толкает Феликса назад, вынуждая его опрокинуться на столешницу. Глухо дрожат витрины, чашка срывается с края и с тихим звоном разлетается осколками по полу. Феликс судорожно вдыхает, когда горячие губы опускаются к его шее, оставляя за собой след, от которого он невольно выгибается. А ваза, чёрт возьми, ваза каким-то чудом остаётся на месте. — Хёнджин, подожди. Его голос сорванный, полустонущий, но Хёнджин слышит. Пальцы на его талии замирают. Губы зависают у чувствительной кожи ключицы. Тик-так. Тишина. Хван зависает над ним. Его глаза скользят по Феликсу, задерживаясь на каждом мельчайшем нюансе, впитывая детали, словно пытаясь запечатлеть этот момент навсегда. Губы припухшие, влажные, хранящие тепло их поцелуев, затуманенный взгляд. Кофта задралась чуть выше талии, обнажая узкую полоску кожи. Шорты с чуть сбившимися складками ткани. Линия бедра поддаётся под нажимом пальцев, а длинные ногти оставляют лёгкий, едва ощутимый след. Хёнджин смотрит так, будто видит его впервые. — Феликс… Ты чёрт. — Его голос срывается. Это признание. Исповедь. Тишина между ними больше не пуста. Она наполнена смыслами. Внезапно. Табличка на двери дрожит, словно её задевает невидимая рука. Несколько мгновений назад на ней ещё красовалась надпись «закрыто», но теперь она поворачивается сама по себе, отражая в стекле золотистые буквы «открыто». И в тот же миг дверь со скрипом приоткрывается. В помещение проникает сквозняк. А вместе с ним — мужчина. Взгляд скользит по помещению, задерживаясь на двух фигурах у стойки. Хёнджин. Феликс. Теперь они не одни. Незнакомец смотрит внимательно, оценивающе. В его глазах вспыхивает интерес, губы медленно растягиваются в улыбке. — Наконец-то. Феликс и Хёнджин вздрагивают. Они отрываются от стойки одновременно, почти в унисон. Феликс машинально делает шаг вперёд, плечи напряжены, но он ещё сам не понимает, от чего именно пытается защитить Хёнджина. Хван, напротив, напрягается, но не двигается с места. Его пальцы сильнее вцепляются в стойку, суставы на руках белеют. Незнакомец остаётся у дверей, но пространство уже заполнено им. Будто воздух теперь принадлежит только ему. Тишина натягивается, вязкая, словно густой сироп. В его осанке нет агрессии, но присутствует нечто большее — уверенность, которая не требует слов. Он ниже Хёнджина, но это не имеет значения. Глаза. Красные, налитые кровью. Иногда такими бывали глаза Хёнджина, но… Здесь — нечто иное. Здесь — пламя, тлеющее внутри, готовое вспыхнуть в любую секунду. Пухлые губы. Острая линия скул. Тени, ложащиеся на лицо от тёплого света ламп. Он выглядит знакомым. Или должен быть знакомым. Но ни Феликс, ни Хёнджин не могут вспомнить, откуда. Рубашка закатана до локтей. Чуть выше запястья — извивающаяся татуировка дракона. Цвет слишком насыщенный. Слишком свежий. Словно кровь, только что впитавшаяся в кожу. Он нарушает тишину. Прокашливается. Голос звучит спокойно, но в нём есть что-то, от чего по позвоночнику пробегает холод. — Извините, не хотел мешать. Пауза. — Но подумал… если не зайду сейчас, то потом будет слишком поздно. Феликс напрягается. Дыхание становится прерывистым, пальцы сильнее сжимают край стойки. — Если ты что-то ищешь, — голос Хёнджина хрипловатый после поцелуев, но твёрдый, — магазин закрыт. Незнакомец усмехается, но в этой улыбке нет тепла. — Закрыт? — он бросает взгляд на табличку на двери, которая гласит «открыто». — Не похоже. Мужчина делает ещё шаг и останавливается, скрещивая руки на груди. Теперь татуировка дракона отчётливо видна, алые линии на коже изгибаются, словно дышат вместе с ним. Его движения неторопливы, но в них ощущается какое-то затаённое ожидание, как будто он ждал этого момента дольше, чем готов признаться. — У вас ведь есть время? Хёнджин делает шаг вперёд, сжимая ладони в кулаки. — Нет. Незнакомец медленно выдыхает, склонив голову чуть вбок, будто признавая их упрямство, но не отступая. — Что ж… Он двигается медленно, но в этом движении есть что-то слишком точное, слишком знакомое, хотя они оба уверены — впервые видят его. — Тогда мне придётся говорить быстро. Незнакомец делает ещё шаг вперёд. — И слушать вам придётся внимательно. Невидимое напряжение накрывает их, тонкой паутиной пробегая по коже. В этом человеке есть что-то необъяснимое, что-то, что застревает в подсознании, не давая ни отвернуться, ни дышать свободно. Это не взгляд, не голос, не поза — нечто глубже, словно ощущение, что он уже был здесь раньше. Был всегда. — Моё имя Бан Чан. Мужчина произносит это спокойно, но в этих словах есть вес, словно они что-то должны значить. — Ты помнишь меня, Хёнджин? Имя вспарывает тишину, и Хёнджин чувствует, как сердце срывается с привычного ритма. Он моргает, дыхание застревает в горле. Голова — как белый шум; мысли разрозненные, рваные, они скользят сквозь пальцы, не складываясь в цельную картину. — Нет… — Голос выходит тише, чем он рассчитывал, почти шёпотом. — Не помню. Но от чего тогда внутри такое странное, тянущее ощущение, будто где-то в глубине он лжёт. Себе или ему? Имя, записанное в старой книге, страницы которой слиплись от времени. Как запах, внезапно вырвавший из прошлого образ, который невозможно вспомнить до конца. Он не помнит. Чан замечает напряжение в его взгляде. Смягчает выражение лица, коротко вздыхает. — Прости. Я не хотел напугать тебя. Тик-так. — Возможно, ты помнишь меня как Кристофера? Я приходил к твоему отцу. Это было давно. Тебе было семь… или восемь. А мне тринадцать. Он улыбается, разрезая прошлое ямочками. — Ты был совсем ребёнком. Вечно прятался за занавесками или наблюдал из-за двери. Хёнджин сжимает пальцы. — Крис… — пробует имя на вкус. Размытые картинки: высокий мальчик, тихий голос, тёплая ладонь, сжимающая его руку, пока отец говорит что-то серьёзное. Но он не может вспомнить лицо. А потом, вспоминает. — Это был ты, — голос дрожит. Он делает шаг назад, словно воздух сгустился, тяжело оседая в лёгких. — Именно после твоего прихода… Отец начал… сходить с ума. Замирает. — Он повторял, что я последний, после встречи с тобой! Магазин задерживает дыхание. Бан качает головой, опускает взгляд. — Ай-ш… не думал, что ты запомнишь всё именно так… — Его голос звучит ровно, но в нём слышится что-то печальное. Он коротко вздыхает. — Но не могу винить. Он поднимает руку, лениво делает взмах пальцами, словно сметает невидимую пыль с воздуха. И что-то меняется. Тонко, почти незаметно. На полу осколки разбитой чашки. Или… были? Хван не успевает моргнуть, а чашка уже снова стоит на столе, целая, как будто никогда не разбивалась. Воздух будто сжимается вокруг, и он чувствует, как что-то сжимает горло. Он сглатывает. Но Чан не останавливается. Ещё один взмах рукой, чуть небрежный, но отточенный. Что-то снова меняется. Запах. Ещё секунду назад он ощущал тёплые, мягкие ноты ванили и пачули, что витали здесь всегда, заполняя пространство убаюкивающей привычностью. Теперь же… Корица. Острая, пряная, обжигающая даже на вдохе. Она цепляется за кожу, проникает глубже, вызывая ощущение, будто мир качнулся в сторону. Бан стоит неподвижно, но в его взгляде мелькает что-то похожее на усмешку. — Думаю… — голос становится мягче, почти небрежным, но от этого только страшнее. Он отрывает взгляд от Хёнджина и Феликса. — Будет невежливо оставить других гостей без внимания. И словно в ответ на его слова, двери с глухим щелчком распахиваются. Бан Чан даже не поворачивает головы. А вот Хёнджин и Феликс замирают. Чувствуют, как холод пробегает по спине. Из дверного проёма, спотыкаясь, буквально вываливаются трое. Те, кто всё это время прятались по ту сторону двери, прислушиваясь к каждому слову, что было сказано сегодня. Минхо. Джисон. Чанбин. Теперь — все карты на столе. Минхо первым выпрямляется, медленно и отряхивает рукава. — Блядь, — выдыхает он сквозь зубы, поправляя манжет. — А ты говорил: не заметят, не заметят. Рядом Хан тянет капюшон, трёт затылок, но оправдываться даже не пытается. — А что ты сразу на меня валишь? Это ты нас сюда притащил. — Это был Чанбин. — Я не настаивал, — мгновенно парирует Со, скрещивая руки. — Я сказал: если хочешь. В помещении повисает странная тишина — недолгая, но наполненная напряжением. Взгляд Хана скользит по лицам, выхватывает урывками выражения, жесты, пока наконец не задерживается на двух фигурах у кассы. Феликс. Хёнджин. Если первый выглядит ошарашенным и втягивает шею, будто хочет стать меньше, то второй… Хван сидит прямо, руки сложены на прилавке, а лицо пытается изобразить вежливую улыбку, но выходит так неуклюже, что всем становится только неловко. Чанбин неподвижен, но в напряжённой линии плеч угадывается раздражение. — Феликс, дружище. — Джисон ухмыляется, скрестив руки. — А ты ничуть не преувеличивал. Он реально красавчик. — Который заводится, когда его называют принцессой, — вставляет Минхо. — Эй!!! — Феликс вспыхивает, дёргается так резко, — Вы чё там, всё прям подслушивали?! — Только немного. — Джисон делает невинное лицо, но выражение его глаз выдаёт куда больший интерес. — Да я бы ещё и подсмотрел, но тут витрины… хуй проглядишь. А я, может быть, как раз и хотел. Минхо резко вытягивает руку и делает короткий жест вниз, будто приказывая остыть. — Охлади траханье, Ромео. Хан только хмыкает, но заметно доволен своей же шуткой. — Ой, а ты не делай вид святого, Хо, — продолжает он, щёлкая языком. — Больше всех ведь ржал. — Да я не!.. — Минхо запинается, замечает, как Чанбин скрестил руки, сжав губы в тонкую линию, и кажется, больше всех недоволен, что их поймали. Минхо поспешно отводит глаза. — Короче, не начинай. — Да я ещё даже не начинал. — Джисон многозначительно растягивает губы в хитрой улыбке, но Минхо закатывает глаза и легонько щёлкает его по лбу. — Я серьёзно, рот закрой, ты их смущаешь. — Ого, с каких это пор ты командуешь? — Хан притворно возмущается, но Минхо уже не смотрит на него — он смотрит на Чанбина, который, похоже, вот-вот взорвётся. — Подождите. — Хёнджин, кажется, наконец, соображает. — Так вы друзья Феликса? — Удивлён? — Минхо закатывает глаза. — Ну… — Хёнджин вглядывается в них, в Чанбина, в Джисона. — Нет. Но я рассчитывал на что-то… менее, эээ… шумное. — О, малыш, тогда тебе стоило бежать ещё на входе. — Джисон ухмыляется, шаг за шагом сокращая расстояние. — Ты ведь уже понял, да? Мы теперь тоже твои друзья. — Ой, ну… — Хёнджин закатывает глаза, явно собираясь выпалить что-то саркастичное, но Феликс рядом сияет так откровенно, что язык не поворачивается. Он скрещивает руки на груди, шумно выдыхает и всё же бросает, хмуря брови: — Только если ты не будешь пялиться на меня через витрины. — Не обещаю. — Джисон тут же подмигивает, ослепительно улыбаясь. Феликс прыскает в кулак, а Хёнджин закатывает глаза ещё сильнее, но уголки его губ предательски дёргаются. А Чанбин… Чанбин не слушает. Он вообще не здесь. Он стоит, напряжённый, словно натянутая струна, кулаки сжаты, а тяжёлый взгляд впивается в Кристофера. И Чан смотрит в ответ. Где-то рядом слышится приглушённый звук работающих часов. Но Хёнджин больше ничего не слышит. Все слова, весь шум — размывается в далёкий, неразличимый фон. Всё, что остаётся, — это тишина, заполненная чужим взглядом. Тик-так. Тик-так. Часы что-то говорят, но теперь Хван не понимает. Он вслушивается в каждый шорох, пытается разобрать хоть одно слово, но всё распадается на отрывистые, глухие удары. Тик. Так. — Садитесь, — произносит Бан, переводя свой взгляд на них. Это не предложение. Это приказ. Феликс замечает, как Джисон украдкой бросает взгляд на Минхо, будто ожидая его реакции. Минхо делает вид, что вообще не слышал. Чанбин сжимает пальцы в кулак, но остаётся на месте. — Не люблю повторять, — тихо добавляет Чан. Это не угроза. В его голосе нет гнева. Но есть что-то, от чего по позвоночнику пробегает холод. Что-то, что говорит: если он заговорил второй раз, третьего не будет. Первым садится Джисон. Запрыгивает на один из пустых столов, перекидывает ногу на ногу, делает вид, будто ему плевать. Но пальцы его выдают: медленно сжимают ткань брюк. Минхо вздыхает, отводит взгляд, а затем нехотя следует за ним. Молча опускается в ноги Джисону, прямо на пол, устраивается так, будто это вовсе ни о чём говорит, но Феликс знает его достаточно хорошо. Знает, что он напряжён. Что он осторожен. Чанбин последний. Он не хочет. Это видно по тому, как тяжело он дышит, по тому, как на мгновение напрягается его челюсть. Но в конечном итоге он садится, глядя на десяток часов на стенах, сверяя их со своими. Натянуто. Весь сжатый, будто готовый к прыжку. Бан Чан скрещивает руки, наблюдая за ними. В его глазах отражаются огоньки ламп. — Отлично, — выдыхает он. — Теперь… давайте поговорим, юная поросль. Пауза. — Я потомок дракона. Феликс замечает, как напрягается Хёнджин, как Джисон медленно поднимает брови, а Минхо замирает. Чанбин не моргает, его пальцы едва заметно подрагивают. Чан выдыхает, переводя взгляд с одного лица на другое. — Намдэмун — это мой дом. Это место всегда было больше, чем просто рынок, больше, чем просто улицы. Для меня — это наследие. Его пальцы пробегаются по линии символа на предплечье, и на секунду кажется, что он ощущает под кожей нечто большее, чем просто рисунок. — Однако… я пришёл исправить все многовековые ошибки предыдущих хозяев этих улиц. — Ошибки? — голос Хёнджина едва слышен. — Дракон — не только сила, не только власть. Это обещание. Долг. И этот долг был нарушен. Мы с вами живём в городе, построенном на балансе. Но этот баланс был нарушен. Что-то здесь… треснуло. И теперь пришло время вернуть то, что должно быть возвращено. Однажды этим магазином владел человек… Человек, у которого украли кое-что. Он переводит взгляд на Хёнджина. — В отместку он попросил заточить вора в стенах этого магазина. Хван вздрагивает, едва заметно. — Это проклятие должно было преследовать его семью до конца времён. Однако… Кристофер делает паузу, позволяя весу слов осесть в сознании слушателей. — Твой отец, Хван Хёнджин, заключил со мной сделку. — Что? — Он знал, что не никто сможет избавиться от проклятия… Даже я не смог бы переписать уже написанные правила… Однако я смог дописать их. — Что это значит? — Это значит, что если вернётся то, что было украдено… вор будет свободен. Ли замирает, вспоминая те самые строчки, выведенные чужой рукой: «Магазин ждёт, когда вернётся то, что у него украли». — Кольцо? — спрашивает Хван. Бан Чан качает головой. — Не обязательно. Это всего лишь символ. Магазин — это живое существо, механизм. Каждая деталь здесь имеет смысл. Когда твой предок украл что-то, он лишил это место нужной шестерёнки. Он медленно обводит взглядом комнату — высокие стеллажи, витрины, мягкий свет, что преломляется в стекле. Взгляд задерживается на вазе, стоящей на кассе. — Здесь украшения никогда не закончатся, но магазин не будет отдавать их добровольно. Он помнит. Поэтому твой отец и я придумали план. Когда-то в будущем должен был появиться кто-то… и вернуть то, что было украдено. Он снова смотрит прямо на Хёнджина, задерживаясь на его глазах. — Этот человек должен был полюбить это место. Принять его. Пауза. — И тебя. Принять его. Его грех. В груди неприятно тянет. — Почему тогда мой отец начал сходить с ума? — голос Хёнджина звучит резко, почти надрывно, срываясь на последних словах. — За всё есть плата. Тебе ли этого не знать? Плата. Да, это мерзкое слово. Слово, что тянется за ним сквозь годы. Слово, что цепляется за его кости, прорастает в кровь, въедается в память. Плата — это то, что нельзя отвергнуть. Это не выбор, не сделка, не договор. Это нечто, что приходит всегда. Рано или поздно. Хёнджин знает это лучше всех. Его отец знал тоже. И когда она пришла за ним, когда вплелась в его разум, разрушая его изнутри, никто не смог остановить её. Никто не смог спасти его. Теперь Хёнджин стоит перед Бан Чаном, сжимая пальцы так, что белеют костяшки. Он хочет возразить. Хочет сказать, что не всё имеет цену, что не всё должно оплачиваться болью, что… Но слова застревают в горле, потому что он знает. Это ложь. — Но теперь магазин принадлежит мне, — говорит он, ровно, бесстрастно, с той уверенностью, которая не оставляет места сомнениям.— А ты просто Хван Хёнджин. Имя звучит как точка. Тишина. Чанбин коротко хмыкает и резко откидывается на спинку стула. — Ну, всё это, конечно, очень мило. — Он закидывает руки за голову, демонстрируя мускулы в футболке без рукавов. — Но, похоже, вы много чего недоговариваете. Его взгляд цепляется за часы на стене, затем за его собственные наручные, и он раздражённо дёргает рукав, как будто это способно заставить время идти медленнее. — Это ювелирный магазин, да? — его голос становится жёстче. — Только вот заплатить здесь деньгами нельзя. Верно. Чанбин знает. Намдэмун это его дом. Феликс чувствует, как у него пересыхает во рту. — Я правильно понимаю, что сделка всегда подразумевает обмен? Чан не отвечает, лишь смотрит на него с лёгким, едва заметным интересом, словно наблюдает за ходом мыслей Чанбина. Со переводит взгляд на Хёнджина, чьи пальцы сжимаются в кулак. Затем на Феликса. — Тогда, — он резко кивает на уже бывшего работника магазина, — может, этот господин любезно объяснит мне, что именно отдал Феликс? Феликс резко краснеет, будто его застали за чем-то постыдным. Хёнджин отвечает с дежурной улыбкой. — Мы не разглашаем информацию о наших покупателях. Чанбин мгновенно закипает. — Да ты издеваешься?! Он резко встаёт и стул гулко скребёт по полу. — Вы тут уже рассказали историю длиной в век, даже что-то там «дописали» в правила, но мне нельзя узнать, что именно дал Феликс за мамин чёртов подарок? Его дыхание сбивается, в груди клокочет злость, но в этом гневе есть что-то ещё — страх. Он делает шаг ближе к Феликсу, но не к нему, а к серьге, что поблёскивает в мягком свете магазина. — Тогда скажи мне, лысый, — его голос становится тише, но это лишь подчеркивает всю его угрозу, — почему у него в ухе эта серьга? Феликс невольно касается украшения. Джисон, недоумённо вскидывает брови. — А что с ней не так? — Это не просто серьга. Это метка. Она обозначает принадлежность к рынку. Аура, которая есть только у тех, кто здесь родился и жил. Феликс невольно касается украшения. Принадлежность. — И мне не нравится, что моего друга так некрасиво пометили. В помещении становится тихо. Хёнджин опускает взгляд, напряжённо сжимая пальцы в кулак. Он чувствует, как Феликс смотрит на него, но не поднимает глаз. — Я не хотел давать ему её, — наконец, произносит он, голос звучит напряжённо. — Но магазин не оставил мне шанса отказаться. — Как удобно. — Чанбин усмехается, но в его голосе нет ни грамма веселья. — Этот магазин всегда был с характером, — говорит Бан, — Если бы Хван отказался, ему бы пришлось хуже. Ты же должен это понимать, если так много знаешь про Намдэмун. И к тому же… это ускорило процесс принятия Феликса в эту реальность. Чанбин резко переводит взгляд на часы, едва заметно сжимая челюсти, его глаза скользят по циферблату с непривычной настойчивостью. Время. Оно здесь никогда не было обычным. Оно не тянуло за собой спокойно, не текло медленно, как в других местах. Здесь оно было валютой такой же, как деньги или товар, которым можно манипулировать, продавать и покупать. Чанбин ощущает, как оно ускользает, как оно уходит, и, как бы он ни хотел, ему не хватает его. Он бы хотел быть на него богат хотя бы на один момент, хотя бы на секунду дольше. — Даже некоторые обычные люди могут быть чувствительны к такой ауре, — внезапно говорит Бан Чан, переводя тему с привычной лёгкостью, будто намеренно смещает фокус разговора. Он поворачивается к Минхо, чуть склоняя голову, наблюдая, как меняется его выражение. Минхо вздрагивает, не сразу осознавая, что обращаются к нему. Вопрос застаёт его врасплох — не потому, что он не ждал его, а потому, что на него вообще обратили внимание. Бан Чан изучает его с ленивым интересом, словно оценивает нечто, что раньше казалось незначительным. И это пугает. Потому что, чёрт возьми, это объясняет то самое чувство. Ту странную, липкую тревогу, что тянулась за ним всё это время после той встречи с Ли. Лёгкую пульсацию в висках, тень чего-то незримого, что он пытался списать на усталость или воображение. — Ты же почувствовал? — Да… Чанбин резко переводит взгляд обратно на Чана. — Ты такой милосердный, господин Бан, исправляешь ошибки предков, но разве можно очистить воду, если сам источник уже мутный? И Чанбин не дожидается ответа. Он делает шаг вперёд, к двери, не задумываясь, не оглядываясь. Пальцы уже тянутся к ручке, но не успевают коснуться металла. Резкий, почти неуловимый жест, и дверь захлопывается перед его лицом, с глухим, тяжёлым звуком, от которого в воздухе ещё долго вибрирует напряжение. Позади слышится едва уловимый шорох ткани. Бан медленно опускает руку, заведя её за спину, словно только что не перекрыл выход, а просто потянулся. — Объясни, что ты имеешь в виду, — его голос ровный, но в глубине слышится что-то, что невозможно проигнорировать. Это не просьба. Это приказ. — У меня нет столько времени, — отвечает он, щёлкая языком. В этот момент все взгляды обращаются к Кристоферу, который без единого лишнего движения поднимает указательный палец и направляет его к потолку. — Так я тебе его дам. И вот, как только эти слова произнесены, в комнате начинает происходить что-то странное. На стенах и на запястье Чанбина мгновенно и одновременно стрелки часов начинают двигаться в обратную сторону. Медленно, будто сопротивляясь этой перемене. Время словно начинает отступать назад. Звук тиканья становится менее резким, а секунды, вытягиваясь, движутся медленно, по чуть-чуть, подчиняясь неведомой воле. — Объясняй. Чанбин смотрит на него, и в его глазах вспыхивает что-то острое, протестное. Он знает этот тон. Слишком хорошо знает. Отвращение поднимается в горле. — Почему бы тебе не спросить об этом у своего папочки? — говорит он, чеканя каждое слово. Воздух будто бы сгущается, и этого едва заметного изменения хватает, чтобы что-то внутри Бана дрогнуло. — Ты же понимаешь, что я не отстану, пока не услышу правду? Чанбин ухмыляется. — Ну попробуй. — Это не разговор, который можно затягивать, не в твоих же интересах, верно? — Забавно, что ты решил говорить за мои интересы, — усмехается Чанбин. — Ты слишком уверен в себе для того, кто явно что-то скрывает. — Если рассчитываешь на давление, боюсь, придётся разочароваться. У тебя мало шансов заставить меня говорить. — Я не давлю, я просто напоминаю тебе, что время — штука хрупкая. Чанбин чувствует, как что-то внутри сжимается. Крис снова поднимает руку. — Ты можешь не называть свою фамилию, но я могу сделать так, чтобы ты захотел. И он делает. На первый взгляд ничего не происходит. Но в следующую секунду время делает рывок. Не плавно, не естественно, как рваный монтаж в фильме. Часы — на стене, на запястье Чанбина, даже отражённые в стёклах витрин за дверью — все перескакивают вперёд на пятнадцать минут. Чанбин чувствует это сразу. Не умом, а телом. Как будто что-то внутри него тоже поддалось этому скачку, как будто его внутренний ритм больше не совпадает с миром вокруг. Серце дёргается в груди, кровь внезапно становится слишком горячей, слишком быстрой, слишком тяжёлой. Он резко разворачивается к двери. Хватается за ручку. Дёргает. Заперто. Он толкает дверь плечом, потом сильнее, ещё сильнее, но она даже не скрипит, не дрожит под его весом. Паника накатывает волной, но Чанбин не позволяет ей взять верх. Он отходит на шаг назад, сжимает зубы и со всей силы врезается в дверь плечом. Глухой удар разносится по комнате, но ничего не меняется. Его дыхание сбивается. Он отступает, сжав кулаки, раз за разом бьёт по двери, но та остаётся неподвижной. И тогда он чувствует это. Щекочущее, почти незаметное ощущение у виска. Как будто кто-то провёл ногтём по коже. Тонкая линия. Чанбин замирает, не сразу осознавая, что происходит. Затем медленно, будто боясь увидеть то, что его ждёт, опускает взгляд вниз. По его коже, по рукам, по пальцам начинают расползаться тонкие трещины. Они блестят, будто сделаны из стекла. Маленькие, едва заметные вначале, но с каждым его вдохом, с каждым движением они становятся всё глубже, шире, прорезая его кожу, как трещины на замёрзшей поверхности воды. Феликс первый замечает, что что-то не так. — Чанбин? — он делает шаг вперёд, но тут же останавливается, не зная, что делать. Чанбин моргает, и вдруг его зрение на мгновение плывёт. Секунду назад он чувствовал только ярость, тяжесть в груди и напряжение в мышцах. А теперь… Лёгкое, почти незаметное покалывание пробегает по виску. Он машинально подносит руку к лицу , и замирает. У него на пальцах остаются блестящие осколки. Он опускает взгляд. Поздно. — Чанбин! — голос Джисона звучит резко, почти испуганно. Он тоже видит это. Кристофер был уверен, что управляет всем, что происходит в этой комнате. Был уверен, что контролирует течение времени. Но это… Это не его работа. Это не он сделал. Это что-то другое. Трещины распространяются быстро. Они пробегают по его коже, как паутина, охватывая руки, плечи, шею. Секунда — и его лицо тоже начинает рассыпаться на осколки. — Фамилия, — повторяет Чан, его голос звучит как приказ, как последняя возможность. Но Чанбин лишь скалится в ответ. По его губам тоже идёт трещина. В следующий миг из неё, из уголков рта, из его ладоней, из груди вырывается дым. Фиолетовый. Вязкий. Тёмный. Он растекается, проникает в каждый угол, застилает всё перед глазами. Он сочится с каждым вдохом и выдохом, просачивается сквозь пальцы. А потом. Там, где только что стоял Чанбин, больше никого нет. Теперь перед ними, в самом центре густого фиолетового клубка, дрожит крошечное существо. Кролик. Маленький, лапки мелко трясутся, уши прижаты к голове, но глаза… остаются узнаваемыми. Несколько долгих секунд никто не говорит ни слова. А затем: — Со. Твоя фамилия… Со. Бан замирает, взгляд цепляется за дрожащее существо перед ним. Этого не могло быть. Хёнджин стоит, не двигаясь, не до конца понимая, что только что произошло. Феликс опускается на колени. Кролик дрожит. Серый, с розоватым отливом, как вечернее небо перед закатом. . Минхо смотрит на него в полной растерянности. — Это… Чанбин? Феликс чувствует, как пушистое тёплое существо подрагивает в его ладонях, но даже сквозь шерсть ощущается напряжение — словно кролик изо всех сил держит себя в руках. Чанбин. Феликс моргает, чуть крепче прижимая кролика к себе, и тот резко дёргается, словно пытаясь вырваться, но в последний момент передумывает. А потом резко возмущённо выдыхает через нос. Феликс замирает. Минхо прищуривается. — Подождите… — Минхо медленно качает головой. — Это точно он. — С чего ты взял? Кролик собирается успокоиться… но вдруг начинает отчаянно барабанить лапками по руке Феликса. Настойчиво, как будто хочет сбежать, но слишком упрям, чтобы просто подпрыгнуть. Феликс вздыхает: — Господи. Это реально Чанбин. Хёнджин наблюдает за ними, всё ещё не понимая, но кролик вдруг вскидывает уши, раздражённо шевелит носом. — Бля… — Минхо прикрывает лицо рукой, но улыбается. Кролик поворачивает голову, испепеляя Минхо взглядом. Минхо фыркает. — Это тот самый взгляд. Я его знаю. Джисон внезапно прыскает. — Чанбин, если ты меня слышишь, попробуй сделать вот так. — Он поднимает руку, сжимая пальцы в привычном жесте. Кролик маленький, но невероятно упрямый, в ответ дёргает ухом и смотрит на Джисона чуть дольше, чем нужно. Тишина затягивается. — Пиздец. — Минхо откидывает голову назад. — Охуеть. — Джисон проводит рукой по лицу. Феликс смотрит вниз на маленькое существо в своих руках. — Чанбин… — шепчет он. Кролик дёргает носом, потом резко и категорично отворачивается. — Твою ж мать. — Феликс закрывает глаза. — Даже в таком виде ты всё равно делаешь вид, что тебе плевать. — Почему кролик? Это странно… и вообще не про тебя. Джисон нервно усмехается: — Ну, может, он как в «Алисе в стране чудес»? Бегает с часами, кричит, что опаздывает… Феликс осторожно протягивает руки и, чтобы не спугнуть, тихо шепчет: — Да… Это на него похоже… Кролик замирает, а затем прыгает к Феликсу, прячась в складках его кофты. Маленькие коготки цепляются за ткань, тёплое тело прижимается к нему, как к единственному безопасному месту. Феликс сглатывает, аккуратно обхватывая его, и оборачивается к Чану. — Что это значит? Чан открывает рот. Закрывает. — Он… Я… Впервые он выглядит настолько растерянным. — Проклятие, — за него говорит Хван. Чан резко поворачивает голову, но не перебивает. — Как у меня, но другое, — продолжает Хван спокойно, но в глазах напряжение. — Он здесь родился? Феликс медленно кивает. — Значит, родовое. Скорее всего, связано с рынком. Чан остаётся неподвижным. Его пальцы сжимаются в кулаки. Феликс крепче прижимает кролика к груди. Чан делает шаг вперёд. — Можно я? Он тянет руку, но кролик тут же дёргается. Чан не убирает её. Его пальцы дрожат, но он не делает резких движений. — Пожалуйста, — голос срывается. — Позволь мне помочь. Один раз. Кролик сжимается, его дыхание сбивается. — Я знаю, что мои извинения бесполезны, — говорит он едва слышно. — Что бы я ни сказал, это ничего не изменит. Феликс молчит, но его пальцы чуть ослабляют хватку. — Но если ты… Если ты позволишь мне… Он делает дрожащий вдох. — …Просто раз. Кролик замирает. Долгая секунда. Или вечность. Его дыхание становится ровнее, уши расслабляются. Чан осторожно касается шерсти. Она мягкая. Он даже не осознаёт, что затаил дыхание. Ли без слов передаёт ему кролика. Чан держит его, пальцы медленно, почти автоматически, гладят шерсть. Движение бессознательное, осторожное, будто он боится сломать что-то хрупкое. Один из его глаз вспыхивает ослепительно-белым светом. Кролик растворяется в густом, тягучем дыме, который искрится чем-то живым. Он растекается, закручивается, окутывает маленькое тело… И затем Чанбин снова стоит перед ними. Растерянный, напряжённый, со взглядом, полным слёз. Он даже не сразу понимает, что руки Чана всё ещё лежит у него на голове и под линией челюсти. Пальцы чуть двигаются, будто гладят его волосы, прежде чем Чан осознаёт это сам. Он вздрагивает, но руку не убирает. — Прости, — тихо произносит он. Это последнее, что Чанбин хочет слышать. Гнев, страх, стыд — всё смешивается. Он ненавидит, когда его видят таким. Слабым. А сейчас, когда его секрет, который он хранил четверть века, раскрыт, перед ним не просто свидетели. Перед ним Бан. Чёрт бы его побрал. Со дёргается так резко, что его собственное тело не успевает за этим движением, ноги заплетаются, и он едва не теряет равновесие. Его дыхание сбивается, каждое лёгкое судорожное всхлипывание отдаётся в горле. Выход. Где выход? Он не видит ничего, кроме двери, кроме того единственного пути, который позволит ему скрыться отсюда, скрыться от их взглядов, от их знаний, от их голосов, наполняющих воздух. И он бросается к ней, даже не задумываясь. Но в следующее мгновение тёплая ладонь резко опускается ему на плечо. — Чанбин. Его имя звучит почти мягко. Но он чувствует, как внутри этой мягкости тлеет что-то непреклонное. — Я намерен исправить все ошибки. Не только рынка и прошлых владельцев магазина. А и своих предков. Чанбин с силой вырывает плечо из-под его руки, лицо искажает ярость, но не только. Страх. Отчаяние. — Да пошёл ты. — Чанбин выговаривает сквозь стиснутые зубы. Голос его срывается, а в глазах сверкают слёзы. Он сжимает кулаки, пытаясь подавить дрожь, но это бесполезно. Он не хочет ничего слышать. Не хочет знать. Не хочет верить. Он резко разворачивается, бросается прочь, вырывается, как будто способен убежать от сказанного, от сделанного, от них всех. Дверь гулко ударяется о стену, но Чанбин даже не оглядывается. Он бежит. Бежит так, как всегда бежал, как будто только скорость способна стереть прожжённые болью следы. Он не чувствует ног. Не чувствует воздуха. Только пульс, бьющийся в висках, и отголосок голоса, застрявший в груди. Это уже другая история. Никто, кроме них, не знает, как именно она заканчивается. Но что-то внутри Чанбина знает. Знает, что всё повторяется. Что дракон — всё ещё там, за его спиной. Что дракон всегда там. Но даже если когда-то дракон держал всё в своих руках, кто-то всё равно оставался недосягаем. Но теперь этот кто-то не знает, что делать дальше. Потому что в этот раз он не просто сбежал. В этот раз он убежал от чего-то, что было слишком большим, чтобы быть ложью. От чего-то, что могло бы остаться. Таков был конец. Кто-то всегда ускользал из рук дракона. Если бы он только… Но поздно. Чанбин исчезает в темноте, будто и не существовал вовсе. Так было всегда. Такова была эта история. Таково было это проклятие.

***

Хёнджин остаётся стоять на месте. Возле него появляется Феликс. Он берёт его за руку и мягко тянет за собой. Теперь он может. Где-то позади выходят Минхо и Джисон. А Чан остаётся внутри. Он мог бы выйти. Мог бы пойти за Чанбином… но не делает этого. Минхо застывает возле магазина, глядя в сторону Феликса и Хёнджина. Они не знают, что сказать. Минхо тоже. Даже Джисон молчит, а это уже само по себе странно. Как так вышло, что их лучшие друзья оказались втянуты в это? Как оказалось, что Чанбин всё это время был носителем проклятия — да ещё и такого, которое превращает его в кролика? Никто не знает. Никто не знает, как Феликс оказался в этой ситуации. Как простой поход на рынок за украшением превратился в нечто куда большее. В это. Высокое. Коротко стриженное. Длиноногтевое и -ногое. Со следами бледных татуировок по всему телу. Они больше не чёрные, как раньше. Надписи «вор» больше нет, но следы остались — бледно-красные, похожие на ожоги. Они тянутся по рукам, по ногам, по шее. А Феликс просто молча смотрит в сторону, куда убежал Со, и стоит рядом с этим «это» и любит. Чанбин исчезает в темноте улицы, его силуэт на мгновение застывает в свете уличного фонаря — и вот уже его нет. Хёнджин хочет обнять его. Просто шагнуть ближе, уткнуться лбом в плечо и закрыть глаза. Но он этого не делает. Он улыбается — так же, как всегда, когда провожал Ли. И Феликс видит его насквозь. Но делает вид, что не замечает. И Хёнджин благодарен ему за это. Они идут по улице, улицы наполняются тёплым светом, уличные фонари расчерчивают их длинными тенями. Хёнджин впервые за долгое время чувствует, что может дышать. В груди что-то ноет, но уже не так сильно. Его раны снова болят, словно цветы, раскрывающиеся при встрече солнца. — Всё закончилось? Феликс смотрит на него. В глазах Хёнджина нет ни страха, ни тревоги — только усталость. — Думаю, да, — отвечает Феликс. История длиной в восемь поколений. Закончилась. Хёнджин закрывает глаза на мгновение, потом усмехается выдохшаяся, лёгкая усмешка. — А ты ведь, наверное, с самого начала знал, во что вляпался. Феликс хмыкает. — Не до конца. — Но не сбежал. Конец прямо как в сказке. Где есть и принц, и дракон, и даже своеобразная принцесса. Но правда в том, что… Эта любовь всегда была похожа на сказку.