Ветер перемен

      Тупой удар в висок раздается тяжелым гулом в свинцовой голове, отзываясь острой болью в глазах и тысячью ослепляющих искр, будто острым лезвием ножа со скрежетом царапают расширенный от страха зрачок. Бесконечный звон в ушах заставляет рвать на себе волосы и кричать истошно от боли, срывая горло. Голова разрывается от набата колоколов, слышащегося где-то глубоко на подкорке воспаленного сознания. Ноги бесконтрольно подкашиваются как ватные, теряя опору, земля уходит стремительно из-под ног, тело безвольным мешком начинает падение в бесконечную, густую, непроглядную Темноту, так и обволакивающую липко каждую клеточку тела, засасывая в свои владения, без шанса выбраться из кровожадных зыбучих песков.       Мари беззвучно кричит, разрывая голосовые связки в одиноком крике помощи — она одна. Навсегда наедине лишь с Темнотой, что медленно, вкушая каждую секунду, будто заморский деликатес, разрывает острыми клыками душу Мари, такую же темную.       Девушка чувствует леденящее дыхание в изгибе тонкой шеи, которую так обольстительно легко переломать, свернув голову, ощущает когтистые лапы, оставляющие кровоточащие порезы всюду, где проходятся по мраморной коже девушки, везде — по всему телу, на каждом сантиметре кожи, задыхается под их напором, не выдерживая тягостного давления на грудную клетку, будто бы Темнота хочет низвергнуть беспомощное тело Мари, едва дышащее еще от смертельной боли, в пучину черного, как смоль омута.       «Орлиный» коготь проходится по груди Мари, разрывая хлестким движением сарафан, ее детское излюбленное платье, когда-то в далеком детстве девственно белое, не запятнанное орнаментом из кровавых роз, разлившихся, символом ее грехов по ткани. Сине-зеленые, фиолетовые кровоподтеки по всему оголенному телу, запутанные в паутине замысловатых грубых шрамов, позорным клеймом напоминают гибнущей Мари о всем, через что ей пришлось пройти, изодрав нежную кожу в кровь, вместе с тем и беспощадно сердце.       Острая режущая боль разрывает хрупкую грудную клетку Мари, отзываясь страшным криком ужаса и слегка розовой, кровавой пеной в разбитых уголках губ девушки. Наточенный коготь медленно, безжалостно, нарочито долго, проходит под самым сердцем, рассекая кожу в тонкие лоскуты, дробя, словно пила, ребра, скрежеща, подбираясь к самому сердцу Мари, едва бьющемуся в смертельных муках.       Мари видит лишь два диких, преисполненных животной кровожадностью и безнадежным безумием, огонька, горящих сквозь непроглядную темень. Звериный оскал наточенных клыков, с которых, гулко отдаваясь в полной тишине, капает кровь, озаряет черноту. Это Темнота, выйдя на охоту, довольствуется пойманной жалкой добычей, чью черную душу ей уже удалось вкусить. Наконец сердце, сжатое в длинных тощих пальцах Темноты, вылетает из грудной клетки, представ перед Мари во всей своей красе: черное, гниющее, зловонное. Оно прогнило давно, червоточина разрослась до невиданных размеров, а сожаления проели его насквозь, словно трупные черви. Оно ведь и не билось никогда по-настоящему, не трепетало в крылатом полете, не грело в холода, испещренное глубокими шрамами, сочащимися черной, как смоль, кровью.       Вдруг Мари слышит детский радостный смех, разрывающий Темноту в клочья, заполняя ее слабым солнечным светом, режущим ослепшие глаза Мари будто острыми ножами. Силы живительным потоком наполняют слабое, израненное тело Мари, она находит в себе самоотверженность в предсмертном приступе припасть на разбитые колени, карабкаясь на звук на четвереньках, будто заганная в угол дичь, захлебываясь бордовой кровью, стекающей по холодным посиневшим губам, пытаясь кричать от боли, разрывающей все тело изнутри, она срывается лишь на хрипящие звуки, жалостливо вырывающиеся из перерезанной глотки. Последние силы, что девушка сумела собрать в кулак, направив их все без остатка на спасение сестры, стремительно покидали Мари, лишая ее второго, последнего шанса спасти семью.       Ее сердце сгнило именно тогда. В день, который погубил ее жизнь навсегда, на самом ее расцвете выкорчевал корни, острой проволокой перерезал молодые крылья, оставив на гладкой молодой спине уродливые шрамы, как символ: «она больше не взлетит».       Мари делает тяжелый, хрипящий вздох, пытаясь тщетно наполнить разорванные легкие живительным воздухом. Чтобы сделать еще шаг. Еще хотя бы один шаг. Смех где-то совсем близко, хоть руку протяни, не осязаемо вблизи. Мари, задыхаясь, зовет свою семью, в предсмертных конвульсиях уверовав, что они где-то совсем рядом.       Лишь тишина вторит ей, а Темнота, с кровожадным аппетитом поглощая кроваточащее сердце Мари, насмешливо наблюдает из своего потайного уголка за пустыми стараниями девушки, рьяно рвущейся к своей неосязаемой цели, которой лишила ее жизнь уже однажды. Скрипучий смех Темноты, будто нож по металлу, с каждой секундой становящийся все громче и громче, разрывает черепную коробку, заставляя уши кровоточить, а ребяческий смех постепенно срывается на жуткий вопль детской беспомощности, ужаса, боли, леденящими потоками ветра опаляющими младенческое тельце.       — Она островная дьяволица, Нуно! Наша миссия — разбить их осиное гнездо! — слова, выученные наизусть за долгие годы, что совесть не давала Мари спокойно спать по ночам, снова неоново-красным прожигают воспаленное сознание девушки. Мари рухнула ничком, продолжая карабкаться ползком, срывая ногти о шершавый пол и стирая колени до кости, пока слова били набатом в травмированном мозге девушке, тронувшейся умом, а куранты отбивали прощальные секунды, оглашая похоронной марш.       Все скоро кончится. Снова. Раз и навсегда.       — Беги! — прощальные слова брата Мари звучат в пылающей темноте непреклонным приказом, призывом бороться за свою жизнь. Но силы окончательно покидают Мари. Она, не в силах больше бежать, падает вниз, снова бесконечно проваливаясь в бездонную пустоту, жадно затягивающую ее в свои удущающие обьятия. Она снова ничего не смогла. Не смогла спасти ни свою семью, ни свою сгнившую душу.       Темнота овладела ею.

***

      — Лошадь подана, лейтенант. Лейтенант! Лейтенант Ниманд! — знакомый голос в кромешной темноте вывел Мари из гипнотического транса. Девушка, болезненно жмурясь от неяркого солнечного света, еще розового в мимолетные минуты живописного рассвета, что блеклыми лучами пробивался сквозь пыльные, бестолковые по своей натуре, занавески ее казармы, в скудно обставленную комнату Стратегического корпуса, что Мари, не от хорошей жизни, последнюю тройку лет была вынуждена называть домом, хоть из горла само собой так и рвалось более правдивое слово — ссылка.       Девушка, будто в припадке горячки, тяжело дыша, заметалась по кровати, шепча бессмыслицу себе под нос, не на шутку пугая Джулиана, молодого рядового, пришедшего по ее вчерашнему полуночному приказу, разбудить ее и подать лошадь сразу же после наступление рассвета. Он, тревожно вглядываясь в потное лицо лейтенанта, перекошенное неподдельным ужасом, протянул было руку, чтобы вырвать девушку из лап тревожного сна, но Мари закричала так пронзительно, что перепуганный парень невольно отпрянул назад.       Мари, присев на краю кровати, со стоном приложила ладонь к горячему лбу, переводя дух. Это все сон, просто сон, так ведь? Твердила себе девушка, хватаясь истерично то за шею, то ощупывая биение сердце под форменное рубашкой, будто боялась, что Темнота и правда могла ей навредить. В голове все еще набатом били слова ее братьев, жуткий смех Темноты, злорадствующей ее гибели. Но чем яснее перед заплывшим от слез взглядом Мари представал рассвет, тем дальше в подсознание, в самую ее подкорку, скрывалась Темнота и ее когтистые лапы больше не могли ее истерзать, будто бы выжидая повторного наступления ночи, чтобы снова отведать черноты души Мари и вкусить живописное зрелище: Мари, ползущую на коленях, в одном лишь рвении — спасти погибшую семью.       — Силы всевышние, это ты… — девушка прошептала пересохшими губами, все еще собираясь с силами, и улыбнулась притворно, так паршиво, насколько плохо не отыграла бы ни одна, даже самая бездарная, актриса злачного кабака, провонявшего запахом дешевых сигар, подпольного алкоголя и потом местного сброда. Миниатюрная девушка в военной форме приподнялась с кровати и подошла к потрескавшемуся куску зеркала, висевшего на стене над скрипучим письменным столом. Густые рыжие волосы растрепались, пришлось переплести толстую косу. Когда-то в детстве ярко-зеленые глаза, цвета молодой весенней травы, с возрастом и пережитым опытом потускнели и сильнее запали внутрь, придавая девушке уставший вид. Посмотришь на нее теперь и вряд ли осмелишься сказать, что она, всего десяток лет назад, пятнадцатилетней девчушкой была готова покорять скалистые вершины самых высоких гор. Теперь она после пережитой травмы и затяжного больничного совсем вышла из строя.        — Снова плохой сон? — спросил парень участливо, наблюдавший за ней все время из угла комнаты, облокотившись о шаткий платяной шкаф. Стоять на своих ногах Джулиану давалось тяжело, да и своя, если быть откровенным, нога у него была всего одна: вторую он потерял на своем первом выходе за Стену. Фортуна точно невзлюбила его и обошлась с ним незаслуженно жестоко: отобрала у него шансы на счастливое существование, оставив его нести бренность несчастных дней в Стратегическом корпусе, куда он был списан военной верхушкой сразу после травмы, как вышедшая из строя игрушка, заброшенная избалованным ребенком подальше в пыльный подвал. Джулиан теперь же носил заржавевший по краям деревянный протез, отбивающий об каменный пол причудливый стук при каждом его шаге.       Они ведь все тут такие — поломанные ненужные игрушки военной верхушки, что тщетно мечтают, что когда-то снова станут нужными. От «стратегического» в этом корпусе тут лишь название. Сюда ссылали всех, кто был более не пригоден к службе, копили расходный материал, пушечное мясо. Мари скромно считала, что наступит день и всех их постигнет ужасная участь: их либо отправят осваивать голые поля, либо, как пушечное мясо, за Стены. Это лишь дело времени, а у тех, кто оказался здесь, его очень много.       Она, когда-то старший лейтенант Ниманд, а теперь просто-напросто Мари, оказалась здесь, как и многие другие, именно после битвы за Сигансину, что добрую часть человечества оставила без дома и средств к существованию, а те, кому повезло больше, сгинули быстро и без страданий под ногами титанов. Мари тогда ценили за ее умение обходиться с огнестрелом, она, выходец из семьи потомственных охотников, так же быстро освоила УПМ и клинки «легко» лежали в ее руке. Карьерный рост ее, однако, оборвался быстро и трагично: она травмировала тазобедренную кость, защищая Стену. Она мало помнит обстоятельства — очнулась она от болевого шока уже когда все стихло. Ей сказали прямо и без утайки — на ноги встать для нее явится чудом, а вот к карьере военного она не вернётся уже никогда.       Тогда Эрвин Смит, в те года еще всего лишь капитан ее отряда, сослал ее в Стратегический корпус. Там тебе самое место, твердил Эрвин, приторно улыбаясь, с твоими-то мозгами. У Мари просто-напросто не осталось выбора: дом ее был уничтожен, уйти в город и примерить на себя жизнь гражданскую она не могла по просьбе Смита, вернуться в строй — тоже. Помнится, Смит обещал перевести ее поближе к цивилизации, найти ей местечко в отряде Ханджи и дать ей наконец волю поработать над разработкой оружия, но он, кажется, про нее банально забыл. Ничего удивительного, жизнь ведь бьет прежним бурным ключом, лишь для Мари она превратилась в бесконечный тягостный день сурка.       Чудо все же произошло: Мари, собрав все силы в кулак, сумела встать на ноги. Лишь серая тень боли навязчиво напоминала Мари о событиях прошлых лет, как об истории, без которой она бы не стала той, кем является сейчас. Мари сумела снова освоить езду верхом, вернулась к стрельбе из списанного оружия, сама этому поверить не могла — осилила и УПМ. Она полностью оправилась от травмы, окрепла и физически, и духом. Кажется, была в полной готовности вернуться на поле боя и наконец исполнить свое предназначение. Вчера, когда Эрвин, внезапно прислав ей депешу, заверял, что нашел ей занятие по душе, сердце заклокотало в груди.       — Вы надолго, лейтенант? — поинтересовался Джулиан, любезно подхватив походную сумку Мари на плечо. Ниманд завершала последние приготовления к дороге: затягивала портупею, расправляла залежавшийся без дела в шкафу плащ с двумя скрещенными крыльями, который моль, кажется, из уважения перед разведкой, не проела, осматривала опустевшую одинокую комнату, где она провела столько холодных ночей, мечтая то вернутся к военной жизни, то сдохнуть поскорее. Она покидает Стратегический корпус и очень надеется, что навсегда.        — Это не в моей власти, Джулиан. Я буду занята так долго, как это понадобится Смиту, — откровенно ответила Мари, еле скрывая явную тревожность, вызванную долгожданным отьездом. Она тепло улыбнулась парню, что за это время был ее единственным другом здесь среди выживших из ума стариков, — но знаешь, Джулиан, чтобы к моему приезду я увидела на пальчике Джин колечко, — засмеялась Ниманд, выходя во двор, где ее уже ожидала ее старая подружка — кобыла Вельвет. Отраду они Джулианом находили лишь долгими вечерами, когда собирались втроем на игру в карты: Мари, Джулиан, да его подруга Джин, что до своей контузии служила в гарнизоне. Мари искренне болела за их счастье, им крупно повезло, что они нашли друг друга в этом гиблом месте, смогли обрести счастье.        — А вы привезите это самое колечко, лейтенант, — улыбнулся очаровательно Джулиан, помогая подтянуть Мари подпругу, да закрепить ее походную сумку. Он смотрел на нее с тенью волнения в глазах: эмпатичный Джулиан чутко чувствовал напряженность Мари, улавливал ее сомнение в правильности решений, — зеленой дороги, лейтенант.

***

Днём ранее

       — Я тебя ненавижу, Эрвин Смит! — воскликнула Мари, чье сердце переполняли самые полярные эмоции от долгожданной встречи, бросаясь на шею командору разведки, который и сам после длительной поездки без остановок на привал устал как черт, и верного коня загнал до густой пены во рту и широко раздутых красных ноздрей. Мари полдня обивала порог Стратегического корпуса, слоняясь туда-сюда в тревожном ожидании приезда начальника после краткой, пугающе сухой по своему содержанию, депеши: «еду в ст. корпус. есть поручение. Смит». Девушка взволновалась не на шутку, не случилась ли беда, что дороги привели самого командора в богом забытые места, может быть, ему самому руку оторвало, что он очутился в ссылке в места отдаленные. Тогда он, как минимум, вкусит бренность бытия Мари, злорадствовала девушка, — гад ты, Эрвин! — Смит кое-как ухитрился поймать девушку, что крепко сжимала его в объятиях, одной рукой, второй придерживая горячего коня за узды. Наконец выпустив поводья из рук, Эрвин ответил взаимными медвежьими объятьями огромных лап, рассмеявшись раскатисто, что Мари, прижимаясь к его груди, могла отчетливо слышать, как рождается этот самый по-настоящему счастливый смех где-то глубоко в груди, под стальными мышцами.        — И я бесконечно скучал, Мари, — пробасил саркастично Эрвин, наконец выпуская девушку из своих удушающих объятий, давая ей возможность вдохнуть полной грудью. За столько лет Мари до сих пор не привыкла, что с Эрвином и правда задохнуться можно. А Смит вдруг осознал, что он-то совсем не врет и не приукрашивает величину своих чувств, скучал он действительно «бесконечно». Может быть, это вообще единственный человек на всем белом свете, без кого он свое существование представить не может. Наверное, именно из-за страха потерять последнего близкого человека он и упек ее сюда, подальше от бед и злоключений, где ей точно не грозит опасность.       — Лжец. Скучал бы действительно — приезжал бы чаще, чем раз в год. Именно за это я тебя, Смит, и ненавижу, — для полной картины Мари не хватало только язык показать задиристо, как ребенку малому. Старший лейтенант Ниманд только рядом со Смитом могла позволить себе такое детское, беззаботное поведение, ощутить себя совсем маленькой девочкой и не думать о том, что ее детство у нее отняли навсегда. Плевав на чины и регалии, на то, что он формально все еще ее командир, несмотря на взросление, проведенное вместе, Мари кулаком, как подтверждение своей злости на Эрвина, ударила его в живот. Вряд ли он почувствовал хоть что-то, но в знак лести согнулся пополам как бы от «боли» и потрепал большой ладонью Мари по голове, скупыми знаками доказывая — он скучал.       Эрвин в свое время, когда еще был совсем молодым юношей и только вступил на службу в разведку, фактически спас Мари, сам того не осознавая, подарил ей второй шанс на жизнь. Именно он тогда привел ее, избитую бедолагу, лишенную дома и семьи, в разведку, став для нее второй семьей. Они оказались друг для друга в нужном месте в нужный час, став той поддержкой, которую и искали две заблудшие сиротские души, что лишились любых надежд на светлое будущее. Мари и Эрвин, став больше чем лучшими друзьями, настоящей семье друг для друга, повстречавшись еще детьми, сумели пронести свою чистую, искреннюю платоническую любовь друг к другу через все взросление, озаряя ею, словно светочем, тернистый путь через бесконечный океан боли, крови, страха и потерь.        — Забери меня отсюда, Эрвин, или я сойду с ума, — внезапно дрогнувшим голосом произнесла Мари, заглядывая в глубокие, как два океана, вдумчивые и рассудительные глаза Смита, из раза в раз задавая себе мучительный вопрос, а знает ли она правда, о чем он думает? На счету Смита не было ни одного просчета, когда он, не предугадав ситуацию, не имел бы плана на тысячу шагов вперед. Эрвин сама-безупречность Смит, черт побери. Наверное, именно эти умные глаза, заключающие в себе самые коварные думы и самые изощренные планы, и убедили народ, что он, Эрвин Смит, и приведет человечество к сокрушительной победе над титанами. Мари верила этим глазам, верила Смиту беспрекословно и спустилась бы хоть в ад, пожелай он того, но не могла отрицать, что ровно так же боится и трепещет, как уважает. Боится, что за столько лет так и не смогла раскусить его и его глаза.        — Есть у меня кое-что для тебя, — произнес Эрвин с дьявольской улыбкой, когда они наконец отправились на прогулку по заднему двору корпуса. Живописного мало, но им, огрубевшим и не обольщенным солдатам многого и не надо, главное, что они вместе, пусть и на короткий срок. Мари насторожилась: Эрвин каждый год манил ее раем, обещая ей все на свете, начиная славой, заканчивая долгожданной свободой, но всякий раз его предложения ограничивались очередной бюрократической работой, с которой не успевают разобраться в разведке. Но что-то подсказывало Мари в этот раз, что она действительно нужна Смиту, иначе бы он не прибежал к ней как миленький, — мне нужны кадеты, — прямо и без утайки выложил Смит, ограничиваясь, в своей любимой форме, короткой формулировкой. И так всякий раз, вытягивая из него подробности.       — А я-то тут причем? — Мари приподняла брови, искренне недоумевая, как может катализировать процесс набора кадетов в ряды разведки после выпуска, что должен был произойти со дня на день. Она сама не лучший пример рекрута: в разведку она пошла от неимения выбора, а не от того, что сердце за родину пылало и так сильно погибнуть за стенами хотелось, — я давно не в курсе столичных дел, но неужели все правда настолько плохо, что ты пришел ко мне, — Мари усмехнулась от собственных слов, не узнавая в человеке, стоящим перед ней и представляющемся Смитом, настоящего рассудительного Эрвина, который ничто не ценит больше, чем человеческие ресурсы.       — При том, Мари, что ты завтра с рассветом отправишься к Шадису в кадетский корпус и сделаешь все возможное, чтобы рекруты выбрали разведку, — мягкий голос Эрвина вновь обрел свое привычную стальную нотку, а умение убеждать вступило в игру с новой силой, не оставляя Мари шанса сопротивляться приказу, — дела правда плохи. После провала разведки в миссии по восстановлению стены доверие народа к нам колоссально упало, даже юные сорвиголовы, мечтающие о героической жизни и признании, как спасителями человечества, шевелят мозгами и приходят к ожидаемому выводу, что разведка — равно неминуемая смерть.       — Ты правда предлагаешь мне повести детей на смерть? — Мари притихла, выслушав Смита, поджала губы, рассуждая о том, какой грех возьмет на душу, исполнив приказ Эрвина и заманив детей в разведку, наобещав золотые горы и безоблачное будущее, которые им никогда и ни за что не светят. Видимо, все правда очень плохо, раз командор без утайки выложил Мари все, что думает. Он — сумасшедший. Она знала это всегда, что Эрвин одержим идеей и готов положить столько голов, сколько понадобиться, чтобы перейти пропасть и открыть волнующий его душу секрет — что за стеной. Она помнит, как Эрвин, еще юношей мечтая возглавить разведку, с особой чувственностью репетировал «отдайте свои сердца», представляя, что поведет за собой тысячи солдат в бой. Мари смеялась тогда над его детским актерством, даже в самых страшных снах не представляя себе тогда, что Эрвин правда заставит солдат отдать свои сердца и выложить на плаху высшей цели. Нет, его руки не в крови, Эрвин плавает в этом море, сам того не осознавая. Теперь пришла очередь Мари набрать больше воздуха в легкие и нырнуть поглубже в пучину смерти и обмана, — да ты посмотри на меня, — Мари очертила указательным пальцем половину своего лица, украшенную глубоким шрамом, идущим от самого лба, минуя чудом глаз, рассекая веки пополам, до подбородка, оставив на пухлых губах бороздки. Этот шрам, вечное напоминание о пережитом, она получила примерно в то же время, что судьба, будто извиняясь, свела ее со Смитом. Это далеко не единственный шрам на ее теле, но самый страшный из них всех, навсегда изуродовавший молодое миловидное личико девушки, — да я с этим шрамом последняя, кто может рассказывать кадетом о прекрасном будущем в разведке. Человек, который сначала под трибунал попал, а потом перенес пытки военной полиции и шрам заработал — не лучший кандидат для проведения пропаганды.        — Запомни, отныне ты этот шрам получила в схватке с титаном, самоотверженно спасая товарища. Ребятам нужен герой, а мы его им дадим. Никто другой не подойдет на эту роль кроме тебя, — принялся восхвалять девушку Эрвин, снова ломая ее своим манипулятивными фокусами, чтобы заставить сделать то, что нужно ему. У него, должно быть, точно есть причины надеяться именно на Мари на этой роли, иначе она просто не видит смысла во всей это показухе. Лейтенант знала на подкорке, что все равно рано или поздно сделает, что Эрвин просит, просто не сможет по-другому, она обязана ему жизнью. А он, если она согласится, будет обязан ей сотней детских жизней, — Мари, я обещаю, — Эрвин положил увесистые ладони на плечи девушки, заглядывая ей прямо в глаза. Ниманд уже знает, вот-вот Смит выпустит свое жало и выдаст последний, неоспоримый, финальный аргумент, который заставит Мари усомниться в своей воле выбора, ведь ей не останется ничего другого, кроме как выполнить чертов приказ, — выполни эту небольшую просьбу для меня, и мы найдем твой дом.       — Я уже говорила, что ненавижу тебя, Эрвин Смит? — Мари испытующе прищурила глаза, глядя, как после ее слов, Эрвин, получив свое, как довольный кот, расплывается в улыбке, — мои грехи будешь отмаливать сам.

***

      — Кто-нибудь вообще в курсе, что происходит? Долго мы еще у моря погоды ждать будем? — Жан в импульсивном желании судорожно отбросил тетрадь, которой обмахивался второй час к ряду в душном помещении учебного кабинета, в сторону. Парень, сидевший за первой партой, резко обернулся к друзьям позади, а на его недовольном лице легко читался молчаливый вопрос. Ему, и без того ненавидящему ждать и еще больше не любившему исполнять приказы, все это давным-давно осточертело: примерно на пятнадцатой минуте ожидания загадочной разведчице, прибывшей в кадетский корпус около обеда.       О ней прознали совершенно случайно, скорее всего, предполагали кадеты, вообще не должны были знать. Конни, нарушив правила, выскочил из столовой раньше положенного, решив, видимо, что ему уже нечего терять, выпуск из кадетского корпуса состоится уже наступающем вечером, если, конечно, их наконец выпустят из учебного класса, проевшего одним своим видом дыру в душе ребят за долгие три года обучения. Спрингер тогда чудом не попался Шадису на глаза: он стоял около своего кабинета, заведя руки за спину в привычной для себя манере и разговаривал с кем-то, чью фигуру Конни не смог узнать, хоть и пялился долго. А какого было удивление мальчишки, когда этот некто, развернувшись спиной к Конни, открыл его взору плащ с легендарными крыльями свободы на спине. Спрингер ахнул, отпрянул назад и заметил про себя, что такая новость точно придется ребятам по вкусу.       В кадетский корпус заезжали редко, наверное, почти никогда. Солдаты гарнизона приезжали к ним всего раз искать рекрутов, что уж там говорить о разведчиках, отчего Конни долго не мог поверить своим глазам. Шок его увеличился в пропорциональном отношении, когда фигура скинула с себя капюшон и, всего на мгновение, перед тем как войти в кабинет Шадиса, оглянулась. Девушка! Воскликнул Конни в полный голос, совсем позабыв о мере предосторожности, ведь если Шадис узнает, что тот за ним подглядывает, ему суждено будет умереть прямо здесь, всего за считанные часа до выпуска.       Густые рыжие волосы, нежные женские черты лица, хрупкая миниатюрная фигура. Конни успел разглядеть ее только мельком, но этого было достаточно, чтобы убедиться, что из разведки к ним приехала именно девушка. Спрингер поджал пересохшие губы и бросился со всех ног обратно в столовую. Уже через минут все кадеты без исключения трепались лишь об одном: загадочном госте из разведки. Ожидание, правда, не оправдало себя. Девушка не появлялась с тех самых пор, что исчезла в кабинете Шадиса. Кадетов хоть и созвали на срочное объявление, но держали в томительном ожидании уже почти два часа. Те, кто знал про разведчицу, предполагали, что собрали их выслушать миссионерские речи разведки.       — Ещё немного и мое терпение лопнет! — вскричала раздраженно Адэна, вкладывая в свой протест всю силу своего юношеского максимализма. Карандаш, который девушка полчаса к ряду нервно крутила в пальцах в ожидании опаздывающей разведчицы, полетел в стену и преломился пополам, впрочем, плевать, все равно годы за учебной скамьей пришли к своему логическому завершению, уже завтра они станут настоящей частью армии. Адэна, кадет сто четвертого корпуса, отличалась среди сверстников, мечтающих о безбедной жизни в рядах военной полиции, своим рвением попасть в разведку, а еще своим крайне сложным характером, который, кажется, переносил на дух лишь только Жан, да и то потому, что влюблен в нее был по уши, — мне все больше и больше верится в то, что это очередная глупая проверка от Шадиса, а не консультация, как нас заверяли, — рыжая всплеснула руками, обращаясь к друзьям, что сидели за партами позади нее. Взгляд ее нетерпеливо перебегал с одного лица на другое, словно искал в товарищах поддержку ее маленькому бунту.       — Вот-вот, — наконец поддержал подругу Конни, ведомый, правда, желанием перейти к праздничной части сегодняшнего дня, а точнее нажраться в слюни, ему казалось, что именно это должно ознаменовать его переход к взрослой самостоятельной жизни, — сегодня между прочим выпуск! Нам бы праздновать в пору, а не гнить в кабинете в ожидании черт знает чего, — Спрингер навалился корпусом на парту, пытаясь сократить расстояние между собой и друзьями и прошептал заговорщически, хоть сказанное им ни для кого не являлось секретом, — мы с Томасом во время последней вылазки в город прикупили кое-чего интересненькое, — хранитель секретов из Конни так себе, про то самое «интересненькое» в бутылках из темно-зеленого стекла, которые брякали у него под кроватью всякий раз, когда он искал исчезнувший магическим образом носок, все уже давно знали, чудом скрыв эту страшную тайну от Шадиса, а то всему празднованию, которое организовалось не совсем легально, быстро пришел бы каюк.       Хитрющему и проворному Спрингеру, падкому на всякого рода сомнительные развлечения, удалось подбить Томаса и ещё пару парней купить дешёвое вино на рынке, чтобы порадовать однокурсников и стать звездой этого вечера. Кроме того, он прожужжал все уши, что припас в рукаве ещё немало козырей. Трендел он о своих сюрпризах так много, забывая о конспирации, что всем уже давно стало казаться, что Шадис в курсе всего, прознал о надвигающейся вечеринке каждую мелочь, но, может быть, вспомнив собственные лихие молодые годы, молчит, чтобы не испортить молодняку их единственный счастливый день в жизни. Ну а что с них взять, все равно уже на следующее утро они, мятые и в похмелье, будут отосланы в распоряжение военной верхушки и перестанут быть обузой для Шадиса.       Их взрослая жизнь должна была начаться с оглашения Шадисом списка лучших, удостоившихся места в военной полиции и обеспечивших себе беззаботную жизнь без обязательств, где бы для них имели место только красивые дамы, азартные игры и выпивка, явно получше той, что припасли на наступающий вечер. Конни и Саша, например, готовые поставить собственные дурные головы на отсечение, были уверены, что попали в заветный список Шадиса. Они с самого посвящения в кадеты бредили именно такой жизни службе в рядах военной полиции, которая предвещала им исполнение всех их заветных желаний.       Менее успешные товарищи выбирали гарнизон. Там уже и девушки не такие красивые, и выпивка больше попахивает спиртом, да и выполнять приказы время от времени приходится, но что ж поделать, зато меньше страха за собственную жизнь. А вот разведка и добровольное самоубийство нынче не в моде. Патриотизм вышел из моды, когда рухнула первая стена, тогда же и юные солдаты перестали записывать себя в «герои»: им открылась ужасающая, кровоточащая правда о разведчиках, например, что гибнут они как мухи ни за что, а те, кому удалось вернуться с поля битвы живыми, оставляли там, за стеной, свои конечности и трезвый рассудок. Нет уж, думали кадеты, жизнь подорожала в цене. Из всего сто четвертого отбора примерить крылья свободы планировало всего с дюжину человек. Эрен, который на завтрак, обед и ужин питался мечтой об истреблении титанов, Микаса, преданная ему, словно родная тень, Адэна, выбравшая корпус из личной выгоды, о которой предпочитала не распространяться и лишь загадочно пожимала плечами, Жан, жертвенно клявшийся Адэне в вечной любви даже на смертном одре, даже в зубах у титана, да и пару сумасбродных парней, вообразивших, что в одиночку спасут мир и удостоятся вечной славы, любви и поклонения, но таких неуклюжих, что станут кормом для титанов только выйдя за стены.       — Эта консультация… — сердито выплюнула Адэна, продолжая свою тираду о бесполезности их ожидания, — я знаю, какую песню она будет петь про разведку. Что все прекрасно, что человечество отнюдь не несёт потери катастрофических масштабов, что война это к чему-то обязательно приведет, что служить там — равно быть великим и могучим, что весь штаб украшен растяжками с разноцветным «ура» и гирляндами. Она не сможет изменить мнения большинства насчёт разведки. Такие вещи не делаются за один день, тут нужна полномасштабная промывка мозга, но даже на это наша бравая разведка неспособна — закончила Адэна, выдохнувшись.       — Не забывай, что сама записалась в разведчики. Тебя там за такую позиции и ногами избить могут, — фыркнул Эрен, приподняв брови вопросительно. Кажется, он единственный во всем помещении слушал ее, подбирая аргументы для разгорающейся дискуссии. Напялив розовые очки еще в детстве он носил их не снимая, а разбить их не смог даже крах разведки при пробитии стены. С тех самых пор, когда он впервые увидел колоннаду разведчиков, он искренне верил в праведность их миссии и жил мыслью о своем предназначении оказаться среди них, идейных самоубийц.       — У меня вообще-то есть на то веские причины. И в отличие от тебя, — Адэна рассерженно ткнула пальцем в грудь Эрена, глядя в его глаза, в которых прямо-таки плескался океаном наивный инфантилизм, — я не пытаюсь строить из себя героя, которому предначертано сбросить оковы с человечества. Называйте меня самой эгоистичной в мире, но ни освобождение мира, ни месть за все человеческие жертвы меня не беспокоят. Я, Йегер, не верю в сказки, что именно я изменю мир, а знаю, что нам с тобой гнить на поле или в желудках титанов, а дома нас оплакивать некому.       — И поэтому ты опускаешь руки? Даже не попытавшись… — попытался было возразить Йегер.       — Нет, Эрен, я пытаюсь. Пытаюсь спасти себя в первую очередь, — Адэна пожала плечами, как бы в знак того, что они с Эреном вряд-ли когда-либо поймут друг друга. Ей, Адэне, возможно и хотелось бы превратить мир в лучшее место, но что-то внутри, скорее всего, здравый рассудок, подсказывал ей, что гиблое это дело и ни к чему не приведет. Эрен, она была уверена, вместе со своим играющим в юной голове героизмом совсем скоро окажется в безымянной могиле. А она хотела бы попытаться извлечь выгоду для себя до тех пор, пока не станет пушечным мясом. Ее мало волновал вопрос происхождения титанов, мало волновала ещё не найденная панацея, спать ей не давало незнание, кто она на самом деле.       — В задницу! — вырвалось наконец справедливое замечание Жана, когда тот вскочил из-за письменного стола, чуть его не опрокинув, и уверенным шагом направился к входной двери. Но побег был обречен на провал всего в паре шагов до желанной свободы: дверь наконец отворилась и в комнату зашла старший лейтенант Ниманд. Парню пришлось, виновато потупив глаза в пол, вернуться на свое законное место, пока девушка проследовала в центр помещения, оглядывая с интересом сидящих учеников, хоть по их лицам нельзя было сказать, что они рады видеть ее взаимно.       — К вашему большому сожалению, господа, мне придется задержать ваш праздник распутства и пьянства и провести с вами эту беседу, — по классу прокатился испуганный шепот. Кадетов не на шутку перепугали слова Ниманд об их «тайной» вечеринке, в курсе о которой внезапно оказалась Мари. Лишь бы Шадис не прознал, скрестил пальцы рук Конни, совсем позабыв, что один, что другая в свое время тоже проживали бурную молодость, наполненную алкоголем, весельем и бесконечным праздником до самых краев, — рада представиться, старший лейтенант разведки Мари Ниманд, — упоминать, что она уже давно не при делах и отсиживается у черта на куличках Мари не стала, — прислана я сюда Эрвином Смитом и…       — Откуда шрам, мэм? — раздался голос из глубины класса, перебив речь лейтенанта. Ниманд приложила руку к шраму, проходившему страшным рубцом через все лицо, уродуя миловидные черты молодой девушки. Она сама порой забывала про наличие шрамы и про его отталкивающее действие. Для нее он стал не более чем обыденностью и страшным напоминанием о тех днях, о которых она предпочитала не вспоминать, зарыв в глубине своей памяти вместе с ними и наличие этого шрама. Неудивительно, что кадетов больше всего волновал именно этот вопрос. Еще менее удивительно, что она прямо сейчас соврет о его происхождении, прямо как приказывал Смит.       — Получила на миссии за стеной. Если у кого-то еще остались вопросы личного характера, то попрошу повременить с ними, а пока перейдем к делу, — Мари поспешила вернуться к основной теме повествования, хоть ей и самой было тошно от этих лживых речей, что ее заставил произносить Смит. Будь ее воля, она бы грудью встала, да воспретили бы кадетом вступать в разведку. Мари говорила что-то про смелость, про подвиги предков, про Эрвина Смита и его гениальные беспроигрышные планы, про милость короля к разведчикам, много-много врала про свободу и стремление к правде, а еще больше про геройство и вечное почитание. Вранье, все до последнего слова вранье. Искусно сочиненный Смит миссионерский бред.       Мари видела, как на ее глазах зажигались идеей молодые парни и девушки, которым суждено было погаснуть на поле боя на их первой же миссии. Мари в перерывах между призывами к вступлению в разведку поджимала губы траурно и молилась, чтобы удача сопутствовала этим юнцам.       Мари говорила достаточно долго, чтобы ей стало тошно от самой себя. Ниманд снова заглянула в свою небольшую потрепанную записную книжечку в кожаном переплете, сверясь с планом повествования, который ей предусмотрительно выдал Эрвин, отправляя на поручение. Девушка выдохнула облегченно, удостоверившись, что упомянула в своей речи все, что хотел Эрвин. Ниманд отбросила дневник обратно на стол небрежно, так, что он раскрылся где-то посередине, на одной из мелко исписанных Мари страниц. Лейтенант подняла глаза на уже почти засыпающую публику, объявила долгожданное окончание лекции, чем вызвала неописуемый прилив счастья кадетов, а интересующих попросила остаться, в случае, если они имеют вопросы. Она не рассчитывала совсем, что кто-то будет докучать вопросами еще и после лекции, сама знала, что всем все о разведке давным-давно известно.       Класс опустел мгновенно и Ниманд уже было собиралась выдохнуть спокойно, закончив свою пропагандистскую деятельность и смаковать терпкий вкус ответственность за скоропостижную гибель молодых ребят, но в кабинете остался высокий, крепко сбитый, мальчик со светлыми волосами. Он тяжелыми шагами подошел к столу Мари и, с ехидной улыбкой, что сразу не понравилось лейтенанту, собираяся что-то спросить. Ниманд подняла на Райнера глаза.       — Лейтенант, а правда, что в разведке… — вдруг мальчишка запнулся и так и замер с открытым ртом и застрявшим посреди горла немым вопросом. Райнер хотел было спросить у Ниманд что-то колкое, попыжиться своим раздутым эго и просто посмеяться с бестолковости разведки, ведь сам прекрасно знал все до мельчайших деталей, как оно там — за стеной. Но вопрос свой Райнер забыл напрочь, стоило его взгляду упасть на раскрытый дневник Мари на столе.       Райнер повел бровями, замерев на месте, снова тщательней вгляделся в выведенные на пожелтевших страницах записной книжки слова, за одно мгновение, что молча пялился в страницы, успел сам себя убедить в своей же безумности, но сколько бы он не моргал изумленными глазами, видение не рассеивалось: он мог прочитать эти слова, мог разобрать каждое из них, конечно мог, ведь написаны они были никак иначе как на марлийском.       Браун наконец молча поднял на Мари испуганные, шокированные глаза и сглотнул слюну в пересохшем от ужаса рту. Могучие руки его внезапно пробила мелкая дрожь, а Райнер испытал целый вихрь эмоций. В нем промелькнул неожиданно для самого себя слабый проблеск надежды на их победу и спасение, ему показалось вдруг, что ему не придется делать всех тех ужасных вещей, к чему его склонял Главнокомандующий. Ему взбрело в голову вдруг, что он будет спасен, а именно руками старшего лейтенанта Мари Ниманд. Но тут же тело его пробила крупная дрожь, а ноги подкосились от страха. Почему же подмога внезапно оказалась так близко, почему Марлия не сообщила им, что она совсем рядом, что задумал Главнокомандующий и к чему он готовится. Райнер впервые за долгие годы почувствовал себя испуганным ребенком. Ни солдатом разрушительной марлийской армии, ни бронированным титаном, ни щитом Марлии, ни кем-то еще, кем его принуждал быть Главнокомандующий, а самым настоящим ребенком, слишком рано открывшим для себя всю жестокость мира и оцепеневшим от ужаса.       — Все в порядке? — Мари пришлось дотронуться до плеча Райнера, чтобы вывести его из транса. Девушка смотрела на него обеспокоено, не понимая, чем так могли напугать мальчишку ее рукописи. Это ведь всего лишь их с братом тайный шифр, которому он обучил ее еще малюткой. Нуно, ее старший брат, подначивал младшую сестренку зазубривать выдуманные им закорючки, чтобы позже, когда они повзрослеют, могли обмениваться письмами тайно, передавая друг другу секреты. Главное, без конца повторял Нуно, чтобы об их с Мари тайне не узнал Аксель, средний брат, иначе он жутко обидится.       Крошка Мари не совсем понимала, почему же Акселю нельзя участвовать в их тайной семейной переписке, но молчала, лишь бы старший брат был ею доволен. Шифр, впрочем, не успел пригодиться им. Оба брата погибли рано, не успев передать ей заветные секреты, которыми все время интриговал Нуно. В память о своих братьях Мари пронесла привычку вести личный дневник на выдуманном языке через всю жизнь, исчеркав никому непонятными каракулями всю записную книжку от корки до корки. Однажды, в ее кадетские годы, стиль письма навлек на Мари катастрофических масштабов проблемы — ее хотели судить как предательницу Родины и одному Богу известно, чем бы закончилась эта история, если бы в дело не вмешался Эврин Смит. Но несмотря на всю боль, что Мари пришлось перетерпеть из-за этой привычки, отказаться от нее было бы еще больнее, ведь значило бы отказаться от братьев.       — Мы обязательно вернемся домой, лейтенант, — прохрипел севшим от ужаса голосом Райнер, глядя, кажется, в самую душу Мари, стеклянным глазами. Мальчишка, оставив Ниманд озадаченно гадать его слова, пулей вылетел из кабинета и исчез за углом в лучах предзакатного солнца.

***

      Густой молочный туман обволакивает землю в свои нежные объятия, а черное небо застилает горизонт, будто пуховым одеялом холодной ночью. Легкий ветер гонит едва уловимую прохладу, сверчки стрекочут в унисон шелестящим деревьям в ночной, почти осязаемой, тишине. Луна, казалось, находиться совсем низко над землей, только встань на цыпочки и дотянешься до светящегося серебряного диска, а потом и соберешь яркие звезды, рассыпанные по черному бархату неба, в корзину. Ночь стояла удивительно спокойная, будто сама природа замерла в ожидании надвигающейся бури и наслаждалась последними тихими моментами перед коллапсом. Впервые за десятки лет окна замка Утгард были освещены изнутри пляшущими языки потрескивающего пламени. Он, когда-то служил пристанищем для богатых купеческих семей, а после падения стены опустел навсегда, медленно разрушаясь под гнетом лет посреди густого, мрачного леса Вековых деревьев. Удивительно теперь было видеть, спустя десятки лет гордого одиночества, свет в окнах замка и слышать доносившиеся оттуда голоса. Интересно, какой безумец осмелился выбраться за стены, зачем прячется теперь в замке.       — Я отдал приказ, Зик, завтра они пробьют стены, — мужской голос раздался эхом по длинным коридорам замка. Мужчина сидел у костра, сложив ноги под себя на восточный манер. Его молодое миловидное лицо отражало крайнюю степень сосредоточенности, а серьезный взгляд пронзительно сверлил сидящего напротив собеседника. Неизвестный гордо расправил плечи и выдохнул шумно, поймав свое отражение в осколках разбитого окна напротив. Он всмотрелся в свой силуэт внимательно и еще выше задрал гордую голову, — они внедряться в разведку и получат неограниченный доступ к территориям за их паршивой стеной, — выплюнул мужчина слова с отвращением.       Он правда ненавидел, что находиться сейчас здесь: в холодном, продуваемом всеми ветрами и богом забытом захолустном замке. Да что уж там, он ненавидел всю эту землю от стены до стены, терпеть не мог здешних людей и до мозга кости был уверен, что они не заслуживают ничего большего, чем смерть мучительная, извращенная и праведная. Мужчина свято верил в режим Марлии, уже давно взяв бразды правления в свои руки. За долгие годы у руля он воздвиг настоящий культ имени себя, преклонив во имя своей жажды крови целую страну. Он скромно считал, что главнокомандующий марлийской армией достоин условий более комфортабельных, чем отсиживаться на краю света около почти потухшего костра на земле, что хотел изничтожить до атомов.       — Райнер с Бертольдом постараются над стеной, а потом выйдут за стены, как ни в чем не бывало, а Энни придется постараться уже на воле. Поразительная глупость наших марлийских сослуживцев привела к тому, что нам придется охотиться за атакующим титаном, просто удивительное унижение, — мужчина усмехнулся, закинув голову назад и позволил длинным русым волосам лечь на плечи.       — Я ручаюсь за Энни, она всегда была умницей, — заговорил наконец второй мужчина, тот, кого назвали Зиком, — мне говорили, что их командор, Эрвин Смит, умен, надо быть с ним осторожнее.       — Пора заканчивать с этим пчелиным ульем островных дьяволов, — с пеной у рта от дикой злости произнес Главнокомандующий, приподнимаясь на ноги. Ему глубоко осточертело безрезультатное рвение Марлии положить конец эльдийскому миру, скрепя сердце он из тени наблюдал за решениями других марлийских полковников, которые не приносили успехи. Но теперь, когда ему наконец удалось заполучить власть, он был глубоко убежден, что именно ему суждено стать миссией и уничтожить Эльдию и всех ее гнусных обитателей раз и навсегда. Атакующий титан вернется домой, туда, где и должен быть. А его, Главнокомандующего, буду чествовать как национального героя-освободителя.       Он, кажется, был порожден самой Злостью в ее чистом проявлении. С самого детства он не знал ничего другого, кроме ненависти к эльдийскому народу и уверенности, что именно ему вверена честь стереть этот жалкий клочок земли со свету. Его брат был полным глупцом, проникнувшемся к эльдийцем всей душой. Ничего страшного, Главнокомандующий не побрезговал обрубить предательские мысли его старшего брата на самом корню. Он готов с ног до головы искупаться в крови и пойти на любые жертвы, но он получит желаемое.       Главнокомандующий прикрыл глаза в блаженной истоме, разлившейся теплотой по всему телу об одной лишь мысли о достижении цели. Откинув голову назад, он с шумным выдохом приставил, как еще теплое сердце Эльдии медленно перестает биться в его когтистых лапах. Пусть у него остался всего год, но за этот год он доведет свое дело до конца.