Тысяча и один способ самоубийства

      — Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу!       Виктор остервенело давил на педаль газа, выжимая из потрёпанного «Рено» несвойственную ему скорость. Как же его всё достало! Ярмо ипотеки, кредиты, ремонт, дача, работа… Мать, что любила скорбно поджать губы и завести любимую песню: «Я тебе всё отдала, всё в тебя вложила и ждала, что не останусь без помощи на старости лет». Какая старость? Ей едва за шестьдесят!       Виктор чуть не пропустил красный сигнал и еле успел затормозить перед светофором. Тормоза обиженно взвизгнули, но сработали. Жена — вот кто достал его больше всего. Её визгливый голос, на который она срывалась всякий раз, начав выяснять отношения. А чего там выяснять? Не за миллионера выходила. Никогда он им не был, никогда им не будет. Давно пора бы это понять, но Жанна с настойчивостью соседа с перфоратором всё сверлила, и сверлила, и сверлила ему мозг.       Только зажёгся зелёный, какая-то старуха надумала перебежать дорогу. Виктор несколько раз остервенело нажал на клаксон. Бабка заголосила, раззявив тёмную щель беззубого рта, стала грозить палкой в его сторону.       — Иди уже, старая карга, подобру-поздорову! — выругался Виктор и рванул с места.       Мало жена, ещё и тёща. Пила-«болгарка». Кто он у неё? «Зять — нехрен взять?» Ну да, не доится больше корова. Когда только он успел стать для всех дойной коровой?       За окнами проносились приземистые домишки пригорода, кудрявые рябины, метёлки золотых шаров в деревянных резных палисадниках. Сердце сжала тоска. Бабушка жила в таком вот доме. Любимая бабуля Таня. Ждала его всегда, сидя на синем облупленном крылечке, гладила по голове скрюченными радикулитом сухими пальцами, поила молоком и чаем. Пахло у неё в избе сушёной травой и нагретой печкой. И никогда она ничего не просила за свою любовь. Никогда и ничего.       Под колёса метнулся рыжий клубок. Виктор еле успел вывернуть руль, чтобы не задавить дурного пса. Пёс, поскуливая и припадая на задние ноги, шмыгнул в кусты, а Виктор притормозил. Кровь застучала в висках, лоб покрылся испариной. Он осторожно тронулся с места, дрожащими руками выправляя машину и тяжело дыша.       Была бы у него собака, он бы с ней играл. Уходил куда-нибудь подальше, к оврагу, что змеился неподалёку от их новостройки, и отводил душу: бегал наперегонки, кидал ей палку, просто валялся бы на траве. Жена встала в позу и назло ему купила модного, лысого, уродливого кота. Урод только и делал, что жрал, драл диван и обои и шипел, уставившись на Виктора жёлтыми совиными глазами. На глаза навернулись злые слёзы. Виктор сжал руль так сильно, что побелели костяшки пальцев. Никогда, никогда ему не позволяли то, чего он на самом деле, по-настоящему хотел!       Виктор вывернул руль и выехал из жилой зоны в поля. Справа и слева поле ограничивали заметно подросшие со времён его детства посадки. Виктор горько усмехнулся: даже бескрайнему полю по велению чьей-то властной руки возвели жёсткие границы. Разве о такой жизни он, всю юность грезивший автогонками и даже получивший КМС по автоспорту, мечтал? О такой работе, о такой семье? Мечтал о сыне — родилась дочь, уже сейчас научившаяся капризно надувать губки, точно как её мать. Мечтал побеждать — вместо этого пахал, за гроши разгребая самые сложные проекты, которые сука-начальник вечно спихивал на него, приговаривая излюбленное: «Я знаю: ты справишься. Ты ж победитель по жизни, Виктор». Не был Виктор никаким победителем и не будет уже никогда.       Солёные слёзы жгли глаза. Душила чёрная обида. За себя, на всё, на всех. Машина подпрыгивала на стерне, но Виктор разгонял её всё больше и больше, вперёд, туда, где блестела под неярким осенним солнцем холодная сталь реки. Натужно пел мотор, ветер свистел за окнами. Виктор втопил в пол педаль газа и вылетел с обрыва навстречу небу с бледно-золотым нимбом солнца, навстречу чайкам с ярко-белыми изогнутыми крыльями и навстречу желтоватым, похожим на колотый бабулин Танин сахар, камням.