Тысяча и один способ самоубийства

      Дверь подъезда громко хлопнула, но Ольга выбежала на улицу, даже не оглянувшись. На улице было темно и очень холодно — середина декабря, а она выскочила, в чём была: в тонком ситцевом халатике, заскорузлом на груди от постоянно сочащегося молока, и тапочках на босу ногу. На голые руки и ноги тут же накинулся мороз. Ольга на мгновение замерла, не зная, куда ей податься, обхватила себя руками и, враз решившись, побрела налево, в сторону темнеющего невдалеке леска.       Её трясло — не столько от холода, сколько от случившегося, губы дрожали, зубы стучали, хотя она безуспешно пыталась сомкнуть их поплотнее. Дыхание рваными толчками вырывалось изо рта, превращаясь на морозе в пар. В хлипкие домашние шлёпанцы забился снег, ноги окоченели, и её затрясло ещё больше, но она брела, не разбирая дороги, всё дальше и дальше.       Сын рыдал безутешно и тянулся к груди. Ольга не брала его на руки, боясь сорваться, и малыша пыталась успокоить её мать с перекошенным от злости лицом. На семейном совете, на котором Ольге разрешалось лишь молчать и кивать головой, было решено отучать ребёнка от груди, чтобы она вышла на работу. А Вовка был «титешником», не признавал никакой еды, кроме молока, и теперь заходился в плаче и тянул к ней тоненькие ручонки.       У последнего подъезда, освещённого тусклой лампочкой, гоготала, дымя сигаретами, подвыпившая компания.       — Эй, девушка, иди к нам, отогреем! — проорал пьяный голос.       Ольга вздрогнула и бросилась бежать. Она вбежала в кромешную тьму леса. Снега было мало, и мороз сковал обнажённую землю ещё в конце ноября. Сюда, под мрачные кроны сосен, не достигал с улицы свет редких фонарей, и Ольга то и дело натыкалась на низкие ветви кустарника, спотыкалась о торчащие из земли пеньки.       Она смертельно устала, устала за этот год, три месяца и двадцать один день так, как не уставала за всю жизнь. Абсолютное, беспросветное одиночество окружало её так же, как окружал этот грязный лес. В ушах звучал злобный голос матери: «Как ноги раздвигала, нас не спрашивала, а как с ребёнком помогать, так мы должны» и поддакивающий ей голос отца, который так хотел внуков. Ветер глухо шумел чёрными ветвями, а Ольге слышался заданный с издёвкой вопрос когда-то давно, в прошлой жизни любимого человека: «Это хоть мой ребёнок?»       Она остановилась перевести дух. Грудь сдавило так, что еле получалось вздохнуть. У неё не было выхода, никакого шанса, никакой надежды, что когда-нибудь станет лучше. Ольга считала себя терпеливой, но сейчас у неё не осталось сил терпеть.       Какая-то корявая ветка вцепилась ей в волосы, и Ольга дёрнула жидкий хвостик в попытке освободиться. Голову ожгло болью. Слёзы брызнули из глаз, Ольга закричала и кинулась дальше.       Она пробежала совсем немного, пока не увидела просвет между деревьями. Замедлилась и вышла на берег замёрзшего озера. Его покрывал небольшой слой снега, и оно выделялось в непроглядных густых сумерках, а недалеко от берега на нём темнело прямоугольное окно. Ольга бездумно побрела к нему. Она уже почти не чувствовала холода, словно одеревенев. Подошла к темнеющей воде, в которой плавали редкие обломки льда. Ольга вспомнила, что любители купаться в ледяной воде каждый год прорубали в озере большую полынью для зимних заплывов.       Она приблизилась к обледеневшему краю и вгляделась в воду. На фоне окружавшего её снега вода выглядела матово-чёрной, неживой, абсолютно неподвижной, даже ветер не торопился теребить её стылую поверхность. Ольга горько усмехнулась, покачала головой и плашмя упала в эту воду, разбив навсегда чёрное зеркало своей беспросветной жизни.