Как нагнуть нечисть: краткий экскурс

– Ой, – махнул рукой Вася, вперившись раскосыми глазами то ли в Леру, то ли в самого Ваньиня, не понятно. Нет, так-то косоглазием Вася не страдал никогда, глаза как глаза. Взгляд у него просто такой был, странный. Складывалось порой чувство, что он и сам не знал, на что смотреть. Ему будто хотелось объять глазами весь мир, а не получалось и малой части. – По весне, как только снег начал таять, я уже начал готовится к ЕГЭ со своими репетиторами. Они мне сказали, что для ОГЭ я уже полностью подкован да и сдавать там не чего, а вот ЕГЭ – вещь страшная, два года для подготовки, в самом деле слишком мало. Нет, Лер, то, что ты ещё за две недели до начала учёбы заниматься начала это хорошо, но уже поздно, не успеешь подготовиться. У бедной Леры задёргался глаз. Девочка вон за подготовкой к ОГЭ чуть с ума сошла, Ваньинь помнит какая, в своё время, у нее была длинная и толстая коса. А сейчас что? Жалкие три волосинки и две сединки. Говорить такое ей было верхом недоразвитости, и никакая подготовка за двадцать лет к чему-либо не могла этого исправить. Её руки затряслись, Лера закусила губу и дрожащим голосом, будто стараясь не разрыдаться от безысходности и мысли, что она теперь завалит экзамены, ответила: – Ничего, ничего, я всё успею. Успею и нагоню, время ещё есть. К тому же, у меня очень хорошие репетиторы, – она повернулась к Ваньиню и, желая услышать какую-то поддержку, что вот, мол, он тоже начал заниматься лишь недавно и ничего, всё успеется, впереди два года, спросила. – Что на счёт тебя? – Вы знаете анекдот про нюанс? Лера нахмурилась, а глаза Васи вдруг собрались воедино и уставились только на него, Ваньиня, так непонятливо, будто не последнего дурака. Эти двое синхронно замотали головой. И тогда Ваньинь продолжил: – Подходит Петька к Василию Ивановичу и спрашивает у него, что такое нюанс. А Василий Иванович говорит ему снимать штаны и становиться раком. Ну, Петька и снимает, становится. И Василий Иванович тут же засовывает ему член в жопу и говорит: «Вот видишь, и у тебя хуй в жопе, и у меня хуй в жопе, но есть один нюанс». Что Вася, что Лера замерли, потонув в своём непонимании. Один Ваньинь сидел с улыбкой на лице, ожидая, когда они поймут, в чём смысл. С этой шуткой так всегда. Поначалу не понимает никто, сидят с каменными лицами, но как только на них снисходит озарение, тогда в округе стоит такой хохот, что за три версты слышно! Правда секунды ожидания текли, превращаясь в долгие минуты, а за ними и улыбка Ваньиня стекала вниз, становясь теперь болезненным разочарованием. – Ладно, – махнул он рукой. – Сейчас уже звонок прозвенит, нужно готовиться к уроку. Встал да пересел за последнюю парту возле окна. Там он сидел все девять лет и просидит еще два года. Правда теперь в полном одиночестве и вечной скуке. Усяня больше не будет рядом. Он ушёл в колледж, побежал, по его словам, за своей мечтой. И если в самом начале Ваньинь был даже чуть-чуть счастлив от мысли, что больше никто не будет его дёргать, увещевать стены в подъездах изрисовать, уроки прогулять. Или вовсе всё молоко в маленьких пачках, которое раздают каждый завтрак всей школе, спереть из школьной столовой, чтобы котов и (так уж и быть) собак бездомных накормить, мол, это молоко всё равно чуть ли не все по школе раскидают, а то хоть какая-то польза будет. Без этого всего, Ваньинь думал, что сможет нормально учиться, вести спокойную школьную жизнь, хотя бы последние два года. А оказалось… Оказалось, что это спокойствие не нужно и самому Ваньиню. Да, у него не такое уж и большое шило в жопе, как у Усяня, но оно очень даже есть. И теперь оно крутится там где-то глубоко внутри, крича, что ему скучно, что нужно срочно что-то делать. А делать-то не чего. Хотя может и есть что, вон хотя бы снова, как в шестом классе, яблоко за шкаф забросить, а потом через месяц кататься со смеху, пока остальные будут умирать от гнилостного запаха и отбиваться от мелкой, противной мошкары. Есть, но не с кем. Печальная улыбка осветила лицо Ваньиня, и тот отвернулся к окну. Звонок уже прозвенел. Пока Ваньинь снимал с окна маленький, полуживой цветок в горшке и ставил его перед собой на парту. Какой-то там непонятный учитель что-то медленно вещал о том, как будет проходить нынешний год, вокруг то и дело нервно перешёптывались одноклассники, щёлкая ручками, чуть ли ни дрожали от одного упоминания простых пробников. – Не бойся маленький, – ласково Ваньинь прошептал цветку. – Будешь моим другом, я буду за тобой ухаживать, не дам этим нытикам, заставлять слушать тебя их бредни! А ты не оставишь меня тут одного. Договорились? Цветок, как и принято это у всех цветов в мире, молчаливо согласился. Тогда-то Ваньинь и обнял его за горшок, опуская голову на парту. – Давай немного поспим, хорошо? Он широко зевнул, и было, уже закрыл глаза, как вдруг услышал: – Не советую, на тебя уже раза три посмотрели. Чую на четвертый сделают замечание. Глаза Ваньиня раздулись, аки орбизы после четырёх часов в воде. От неожиданности тот подпрыгнул, больно ударяясь коленом об парту, он схватился за цветок, поднимая его напротив своих глаз да как взвизгнул, не обращая никакого внимания на ноющую коленку (казалось, что даже если бы у него сейчас выпала коленная чашечка, Ваньинь всё равно не обратил бы на это внимание): – Ты говоришь? – сердце гулко забилось в груди, Ваньинь смотрел на цветок, а весь класс пялил на него, как на умалишённого. – Цзян Ваньинь! – пронёсся злой голос учителя по всему кабинету. – Если ты собираешься маяться бездельем, то я тебя не останавливаю, но будь добр, не мешай остальным получать знания! Руки Ваньиня медленно опустились, и он ослаблено поставил цветок на место, расслаблено выдыхая. Да, походу, со скуки у него слишком быстро развились слуховые галлюцинации. Ну, ничего, пусть будет. Хоть какое-то развлечение. – А я говорил, – послышался всё тот же голос. Только исходил он далеко не от цветка, а откуда-то сбоку. Ваньинь нахмурился и медленно повернулся. Ему предстал совершенно неизвестный человек, если человек вообще. Он бы не удивился, если бы это интересное существо сказало, что оно Господь Бог и приказало кланяться. Слишком уж он красив, весь такой длинноволосый, светлокожий, а эти глаза… Мама родная! Да будь Ваньинь художником, композитором или писателем, он бы душу отдал, лишь бы увековечить эти глаза, этот взгляд в своих произведениях. Вот вроде ничего не обычного, коричневый, он и в Зажопенске коричневый. Но было в этом коричневом что-то такое коричневое, из-за чего в груди спёрло дыхание, а весь мир сузился только до этого самого коричневого. – Ты кто? – еле как смог выдавить из себя Ваньинь. – Лань Сичень. Новенький, – беззаботно пожал тот плечами, растекаясь в мягкой улыбке, такой, какую Ваньинь не видел ещё никогда в жизни. – А, – как-то глухо и безжизненно выдавил Ваньинь, снова переключая внимание на цветок, которому пробурчал в самые листья. – Очередной задрот. – Прости, что? – Говорю, цветок жалко, – поспешно ответил Ваньинь. – Три месяца на солнце стоял, никто не полевал. Все листья пожухли, но он ещё живо. И вообще. Этот горшок для него маловат. Послышался смешок, а за ним: – Да, я так и подумал. – Ну и молодец! – Ваньинь раздражённо закатил глаза и уже повернулся к Сиченю, желая уведомить его, что если он так много думает, то ему место рядом с одинокой Лерой, которая сейчас вовсю грызет от нервов ногти и закидывает под язык уже пятую таблетку глицина, что, конечно, ни не помогает. Как случилось то, что можно было прировнять сразу к двадцатому чуду свету и ещё двенадцать чудес перед этим бы занимало всё то же, что и случилось. – А что если я не хочу сосать конец? – спросил Сичень, убивая Ваньиня на повал и между этим, вознося его душу и тело на сами небеса. Он растекся в улыбке, цветок был отставлен в сторону, а руки Ваньиня теперь вместо горшка сжимали чужие ладони. В горле встал радостный ком. Не уж-то он таки не будет в одиночестве, терпеть этих роботов, помешанных на учёбе? Ваньинь и сам сейчас не понимал, за какие такие добродетели ему послали этого ангела, в человечьем обличие. Но это и не важно, главное, что послали. – Скажи, – всё ещё ошеломлённо начал Ваньинь. – А ты знаешь, что такое нюанс? – Это когда и у тебя член в жопе, и у меня член в жопе, но есть один нюанс? – в его и без того невероятных глазах забегали точно такие же невероятные искры озорства. – Да, – теперь Ваньинь улыбался так искренне, как не улыбался даже когда, в детстве, родители подарили ему щенка. – А ты знаешь, что такое обратный экзорцизм? – Это когда дьявол просит священника выйти из мальчика? Сичень сжал руки Ваньиня своими холодными пальцами, так же крепко и тут же затрясся мелкой дрожью от смеха. Они смотрели друг на друга, то и дело содрогаясь. Ваньинь наклонился вниз, касаясь лбом, переплетных рук. Пару «хаха» слетело с губ Сиченя и тогда больше никто не смог держаться. Звонкий смех затопил весь кабинет. Они смеялись, надрывая животы и попеременно крича, протягивали то: – Нюанс! То: – Экзорцизм! От этого становилось уже дурно, но что один, что второй, никак не могли успокоиться. Да и не хотели. Им это не нужно. Обмолвившись всего парочкой фраз, Ваньинь быстро понял, что вот он, человек, который будет пробираться с ним эти два года, сквозь мрачную, школьную кутерьму. И отставать от него теперь был не намерен, по крайней мере до того момента, пока его не пошлют нахер. Но почему-то, глядя в глаза этому, взявшемуся не пойми, откуда двадцатому чуду, Ваньинь был уверен, что не пошлют. – Выйдете из кабинета! – раздался зубной скрежет со стороны учительского стола. – Оба! Вон! Дважды повторять им было не надо. Втихомолку они поднялись со своих мест и тут же покинули кабинет. – В столовую? – первым же делом спросил Ваньинь, оказываясь за порогом. – Если только достанешь мне горячий чай с лимоном! – Сичень чуть склонил голову в сторону. – Да хоть десять!