Двое в вечности

Наверное, Дазай осознаёт, насколько привлекательно он выглядит. Воздушная белая рубашка, элегантно обрамляющая худое тело. Рукава-фонарики, лишь подчёркивающие аристократическую тонкость запястий, узкие ладони с длинными пальцами с чёрными когтями кокетливо выглядывают из-под кружевных воланов. Дерзкая нотка в утончённой рубашке: пуговицы сменяет расслабленная шнуровка с тонкой белой лентой, завязанной на ключицах ленивым бантом. Тонкая белая-белая шея, идеальная, будто созданная из фарфора. Единственное, что царапает взгляд, — две аккуратные тёмные точки, напоминающие родинки. Обрамляя шею, на грудь спускается подвеска с тёмно-красным камнем — то ли рубин, то ли гранат, глубокий яркий цвет невольно притягивает взгляд, манит, словно тонкостенный стеклянный сосуд с густой кровью, — обрамлённым белым золотом. Чёрные брюки с корсетным поясом, обтягивающие худые бёдра и небольшую округлую задницу. Наверное, Дазай оделся так специально, чтобы подразнить его. Задница так и вертится перед глазами. Руки, обрамлённые белым кружевом и тонкой тканью, двигаются в плавном танце — балет «Лебединое озеро», не меньше. По огромной комнате с высокими потолками разносится сдавленное мурлыкание: Дазай что-то напевает под нос. Мотив одновременно знакомый и незнакомый. Будто материнская колыбельная, забытая, но засевшая в глубине души. Мори не может отнять от Дазая взгляда и сухо сглатывает. — Так… Граф Дракула всё же существовал? Дазай резко оборачивается к нему, размыто мелькает перед глазами перелив воздушных рукавов, густые волосы на секунду распадаются тёмным ореолом вокруг головы. Сверкают глаза с красноватым отливом, перекликаясь с украшением на груди. Глаза Мори темнеют. — Да, — пожимает плечами Дазай, расслабленно улыбаясь. Он, взяв с комода небольшую бутылочку, подходит к кровати королевского размера и присаживается на край постели. Мори, сощурившись, впивается взглядом в его бёдра, стянутые сбившейся тканью брюк, потом — в руки, с особым изяществом держащие бутылочку. Тихо щёлкает крышка. — Гх!.. Мори невольно выгибается над кроватью. Звенят наручники, прикреплённые к металлическим прутьям изголовья кровати, когда его руки напрягаются. Его тело сотрясает крупная дрожь. Смазка из бутылочки, которую льют прямо на его полутвёрдый член, холодная. — Тише, — спокойно отзывается Дазай и, отбросив полупустую бутылочку в сторону, привстаёт, вдавливая колено в пухлое одеяло. Красные глаза невольно впиваются в голое тело, распластавшееся перед ним. Подтянутое, сильное, бледная, почти белая кожа обтягивает мышцы. Дазай чувствует, как что-то рычит и извивается в глубине его собственного тела. Кожа с редкими родинками такая идеальная, что хочется впиться в неё когтями, оставляя изящные рисунки цветов из тонких красных линий, клыками, прижимаясь прохладными губами к синим дорожкам ярких вен, и пить чужую кровь, с дрожью от возбуждения слизывать её с бархатной кожи, пока она не станет холодной под языком, пока тёмно-карие глаза не померкнув, утонув в серо-синих тенях синяков. Такое податливое перед ним, такое доверчиво открытое. Дазай невольно касается языком клыков, занывших, будто изнывающих от жажды. Чревоугодие — не его грех, но… — Почти все вампиры уверены, — плавно, почти что певуче продолжает Дазай, — что тот самый вампир из Румынии и правда был самым первым обращённым и, соответственно, прародителем всех остальных вампиров. Его существование обросло легендами, но старшие говорят, что байки про поцелуй дьявола — это всё чушь. Что вроде как он был обращён из обычного человека в результате каких-то там языческих ритуалов. Но я в это не верю. Идея о кознях язычников не так далеко ушла от поцелуя дьявола, так что я склоняюсь к мысли, что это были эксперименты алхимиков. Всё же, чуть ближе к науке… — Неужели… — бормочет Мори сквозь сбитое дыхание, — Никто так и не выяснил наверняка? Ладно люди, но вы, вампиры. Когда у вас в распоряжении целая вечность. Мори тяжело выдыхает спёртый воздух. Дазай болтает совершенно беззаботно, будто ведёт лекцию на любимую тему или читает вслух лёгкий роман. Но при этом он неторопливо снимает с себя брюки. То, как тонкие пальцы с когтями поддевают позолоченные пуговицы, тянут за язычок на молнии, как подцепляют края брюк и исчезают за тёмной тканью, плотно погребённые между ней и белыми бёдрами. То, как брюки идут складками, стягиваемые с ног, открывая миллиметр за миллиметром идеальной призрачно белой кожи. То, как Дазай задирает ноги, чтобы стащить зауженные брюки с лодыжек, ненавязчиво демонстрируя округлость ягодиц и вялый член. Всё это сводит Мори с ума, он вновь сухо сглатывает, наблюдая за тем, как Дазай медленно приближается к нему, мажа голой икрой по краю одеяла. От последней фразы Дазай едва заметно морщиться, но продолжает спокойно говорить: — Веками вампиры подвергались гонениям со стороны церкви. Мало кого заботила история, — неопределённо пожимает плечами Дазай. Он забирается на кровать, перекидывая ногу через тело Мори и нависая сверху. — Сейчас же, когда её влияние ослабло, а вампиры окончательно превратились в сказку, многие решили заняться созданием благородных родов. А если и была пара-тройка вампиров, которые интересовались своим происхождениям, то я о них никогда не слышал… Мори стискивает зубы, задерживая дыхание. Дазай так близко, что он ощущает мертвенный холод, исходящий от его тела. Он обжигает его член, обильно покрытый смазкой, и Мори не может сдержать себя, мелко вскидывая бёдра. Но Дазай тут же оседает, придавливая вмиг окаменевшими бёдрами его тело к постели с нечеловеческой силой, так, что кости вот-вот затрещат. — Нет-нет, Мори-сан, — тихо напевает Дазай, склонившись над ним и впиваясь в его лицо потемневшими глазами. — Нельзя. Сначала я получаю свой десерт, а лишь потом вы. Мори бросает в дрожь от тона его голоса и от ощущения того, как холод мажет по шее, когда Дазай, сверкнув глазами, наклоняется к ней. Сердце в груди замирает в сладко-ужасающем предвкушении, но Дазай внезапно решает продолжить свою «лекцию»: — Про Японию же сложно сказать, в какой момент там появились вампиры. Говорят, что они появились в Японии вместе с европейцами, когда те в шестнадцатом веке впервые высадились на эти берега. На борту корабля был вампир, который, видимо, решил покорить своей гнилой кровью эту страну. Красивая легенда, но есть одна несостыковка: стойкая вера в демонов-людоедов появилась в Японии задолго до появления европейцев. Возможно, даже раньше возникновения самого Дракулы. Сказать наверняка нельзя, как и то, что именно стало основой рассказов о демонах, было ли в этой основе какое-то вампирское начало, или же это были лишь фантазии людей. — Неужели никто не может сказать наверняка— агх! Именно в этот момент Дазай, любовно коснувшись тёплой шеи губами, решает пронзить её клыками. Мори приглушенно вскрикивает, больше от неожиданности, чем от боли, малая толика которой тут же сменяется удовольствием, когда вместе с клыками в тело поступает яд. На самом деле, у Дазая он больше парализующий, чем возбуждающий. Плотный кокон, сковывающий тело, отчего кончики пальцев покалывает. Словно нежное удушье, хотя он всё ещё может спокойно дышать. Сердце стучит в голове, испуганно мечется, как пойманный заяц, но сам Мори спокоен. Он ощущает, как жар приливает к его коже, отзываясь бледным румянцем на щеках. Его член постепенно твердеет, подёргиваясь у живота. Будто бы у него есть кинк на удушение. Предположить что-то другое невозможно. То, как Дазай наваливается на него всем телом, ощущающимся гораздо тяжелее, чем кажется, его руки инстинктивно цепляются за плечи «жертвы», и когти царапают кожу, оставляя жгучие красные полосы. Ещё и парализующий яд. А Мори всё равно наслаждается этим, как не наслаждался многими моментами в своей жизни. Он словно падает, правда тонет, но ощущение падения в густом, как патока, воздухе спасает. Или это просто наслаждение похоже на спасение. Первая капля предэякулята срывается с побагровевшей головки, и она будто обжигает кожу в контрасте с холодом и острым жаром, что ощущает Мори на своей шее. Дазай судорожно пьёт большими глотками, словно изголодавшийся, даже если до этого они виделись всего пару дней назад. Даже если вампир на одной кормёжке способен прожить около месяца. Но сложно противостоять влечению к этой крови. Она горячая, безумно, настолько, что как будто обжигает давно огрубевшие стенки горла. Она — сама жизнь, Дазай держит жизнь Мори на своём языке, ощущает каждую пряную нотку, — словно теперь знает всё о чужой жизни. Впрочем, Дазай прожил достаточно, чтобы и так понимать окружающих его людей. И она сладкая, иррационально сладкая, потому что в ней нет ничего особенного. Обычная кровь первой группы, кровь вполне себе здорового человека, придерживающегося здорового образа жизни настолько, насколько ему вообще позволяет время и психика. Тем не менее, кровь Мори абсурдно сладкая, как мякоть спелого персика в разгар лета, вкуса которого он уже и не вспомнит. Дазай урчит, как дикий зверь, впившийся в кусок свежего окровавленного мяса. Животное наслаждение сквозит в этом сдавленном рычании. В нём всё же больше животного, чем нечеловеческого, да? Тем не менее, Дазай всё-таки отрывается от своего десерта, помня, что крови в Мори не так-то много, а он не планировал сегодня иссушать его полностью. Синяки под чужими глазами и так стали уже ярче, а губы побледнели. К лицу Дазая наоборот прилила краска. Губы окрасились в такой яркий красный цвет, что кажется, будто Дазай прошёлся по ним помадой. Красный цвет отзывается и на щеках, в румянце, неестественном, но ярком. Глаза сияют, заставляя камень в подвеске значительно потускнеть на их фоне. Выпрямившись, Дазай облизывается, сыто улыбаясь. Мори тяжело дышит, голова немного кружится, вид перед глазами чуть размыт, но в животе всё равно рождается жар. То, как Дазай с абсолютно несносной и довольной ухмылкой на лице приподнимается и, придерживая полы рубашки, проезжается задницей по чужому члену, размазывая прохладную смазку по коже. Мори открывается прекрасный вид на это, на то, как напрягаются и перекатываются под кожей мышцы бёдер Дазая, его выступающие тазовые косточки, то, как его влажный твёрдый член проезжается между ягодиц Дазая и по его мошонке и яйцам. Безумный вид, разжигающий жар в паху, с его члена, твёрдого и ноющего, капает ещё одна капля предэякулята. Мори сжимает ладони в кулаки, сдерживаясь, чтобы не двигать бёдрами. Его тело сотрясает мелкая дрожь от напряжения. — Вы хорошо справляетесь, Мори-сан, — хвалит Дазай, растянув в усмешке красные губы и резко вскидывая бёдра, так, что набухшая головка быстро проезжается между его ягодиц. Мори со стоном выдыхает сквозь стиснутые зубы и криво улыбается. — Без… проблем— хха. Я тут подумал… — внезапно замечает Мори, — А что насчёт романа? Если граф Дракула реально существовал… — О-о-о! — довольно протягивает Дазай, сверкнув клыками в ухмылке. — Среди светского общества это одна из любимейших сплетен! — Дазай тонко улыбается, почти что смакуя каждое слово. — Говорят, что Дракула был музой Стокера и помогал ему с написанием. — Мори протягивает многозначительное «о-о-о», и Дазай кивает. — Да-да. Вообще раньше среди вампиров было популярным становиться музой для творцов. — Я их понимаю, — хрипло бормочет Мори, обводя Дазая тёмными глазами. — Будь я художником, я бы тоже изобразил вас так… — Как «так»? Вот так? Дазай, дразняще облизывая губы кончиком красного языка, откидывается назад, становясь с колен на корточки. Узкая рука осторожно обхватывает чужой член, и Дазай направляет его вдоль своего вялого члена, притираясь к нему мошонкой и анусом. Мори шумно выдыхает, впиваясь в этот вид пронзительным взглядом, чувствуя, как по задней части шеи пробегает холодок от вида чёрных когтей, лежащих на его члене. — Вот так? — повторяет Дазай, тихо смеясь. Он покачивает бёдрами, отчего его вялый член качается. Головки членов сталкиваются, и Мори не может сдержаться, дёргаясь под ним. Когти другой руки тут же проезжаются по его бедру, оставляя порезы наливаться кровью и гореть. — Не двигайтесь, Мори-сан. А то я передумаю. Мори судорожно сглатывает, стискивая челюсти до боли. Он слушается и послушно застывает, даже если его тело прошивает мелкая дрожь. Даже если Дазай блефует: он уже получил его кровь и не может обмануть, не выполнив свою часть сделки. Дазай смотрит на Мори долгим взглядом, но тот послушно не двигается, разве что тихо звенят наручники из-за дрожи в сжатых в кулаки руках. Поэтому, тихо хмыкнув, он вжимает ладонь в чужое бедро за своей спиной, перенося вес на эту руку, а другой обхватывает чужой член, направляя в себя. И наконец насаживается. Мори низко протяжно стонет. Внутри Дазай мягкий, настолько, что растяжки не нужно, член легко скользит внутрь из-за обильного количества смазки на нём, но нежные стенки всё же обхватывают его плоть, сжимая и сокрушительно давя на взбухшие венки и чувствительную головку. Внутри Дазая тепло, даже если его тело сквозит трупным холодом. То ли внутри Дазая всё же сохранились какие-то крупинки жизни, засевшие в замершем сердце. То ли его собственная кровь обожгла тело Дазая, поделившись своим тягучим сладким теплом. В таком положении, когда Дазай широко раздвинул ноги и насаживается на его член, Мори открывается прекрасный вид на то, как красная, блестящая от смазки головка его члена растягивает кольцо мышц и исчезает внутри с тихим хлюпом, а потом появляется вновь, на долю секунды демонстрируя нежную розовую изнанку стенок. Дазай двигается невыносимо медленно, плавно насаживаясь на твёрдый член и снова поднимаясь. Дазай резко закусывает ярко-красную нижнюю губу, сгибаясь. Его тело коротко прошивает дрожь, когти проезжаются по чужим бёдрам, но Дазай вскоре вновь продолжает двигаться. Чужая кровь, наполнившая его тело и смешавшаяся с его собственной густой тёмной кровью, несёт вместе с собой призрак жизни и разжигает возбуждение внутри него. Головка чужого тела медленно проезжается по простате, и его член постепенно наполняется кровью. Полутвёрдый и красный, он болтается между его ног, покачиваясь в такт движению бёдер. У Мори кружится голова, от этого чудесного вида, заставляющего жар обжигать его тело изнутри, от мягкости и тепла внутри Дазая, словно пудинг, от красного цвета на чужом лице, откликающегося в губах, щеках и блестящих глазах, от чужого тихого постанывания через полуоткрытый рот. От всего Дазая в целом, такого прекрасного и чарующего, такого идеального в своей мертвенной бледности, в своих грациозных плавных движениях, в своём тонком теле с худыми запястьями и бёдрами, тонкой и длинной шеей, в своих ярких блестящих глазах и пошло ярко-красных губах. Дазай невольно начинает двигаться быстрее, резче насаживаясь на чужой член. Бант из гладкой ленты разбалтывается и в конце концов развязывается, белая рубашка с широким воротом сползает по худым плечам, тонкая белая ткань расползается в стороны, открывая белую-белую грудь с двумя яркими пятнами — красные соски, подобные бутонам роз, распустившихся на коже, прорастивших корни сквозь мёртвое сердце с густой тёмной кровью. Такой вид Дазая вызывает резкую волну жара, прилившую к паху, и Мори не может больше держаться, наслаждаясь этим слишком долго и сильно. Звенят наручники, когда он невольно содрогается, кончая. Тело выгибается красивой дугой над постелью. Дазай неосознанно замирает на чужом члене, пока тот полностью внутри, чувствуя, как Мори кончает глубоко-глубоко внутрь. Тело сотрясает крупная дрожь и так и не прекращается, отзываясь мелкой судорогой в бёдрах. Дазай крепко жмурится, оседая. Тяжёлое дыхание Мори эхом разносится по комнате. Его обмякший член всё ещё внутри Дазая, слабо сжатый мягкими влажными стенками, и от этого невыносимо. Сверхстимуляция бьёт в самый живот, вызывая судороги, дыхание Мори сбивается, и он уже открывает рот, чтобы попросить, когда Дазай сам с тихим шипением сползает с его члена. По его бёдрам тут же начинают стекать излишки смазки вместе со спермой, и Дазай, поморщившись, падает на постель на бок, сжимая ноги. Но долго полежать ему не дают. — Наручники расстегнёте? — хрипло спрашивает Мори, чуть дёргая затёкшими руками. — А, да. Дазай, резко выпрямившись, торопливо подползает к Мори и быстро расправляется с его наручниками. Он лениво наблюдает за тем, как тот медленно садится на кровати, растирая запястья — на них не осталось следов, но они всё же затекли, — когда… внезапно ощущает себя прижатым к кровати. — Эй! — предупреждающе рыкает Дазай, упираясь ногой в бедро Мори и слегка надавливая в напоминании о той силе, которой наделён. — Вы ещё не кончили, — склонившись к нему, отмечает Мори с совершенно невинной улыбкой. Дазай, невольно сверкнув клыками, хмурится и ёрзает на постели, медленно выпрямляясь, легко сопротивляясь хватке Мори и давлению его тела. — Нет! Нет, это не нужно, это не— Мори обрывает его поцелуем. Он редко целует его — Дазай не разрешает, — поэтому тот тут же теряется под давлением чужих губ, нежным, но властным. Тёплый воздух из чужих лёгких выдыхается прямо в его рот, внезапно обжигая застоявшуюся трахею. Горячий язык болезненно-мягко обходит красные губы и проталкивается в рот, касаясь нёба и клыков абсолютно невыносимо. Дазай расплывается по кровати, превратившись в совершенно податливую, несопротивляющуюся массу, мягкую, как пластилин, из которого Мори, в чьих руках находится его тело, может лепить всё, что пожелает. — Это будет долго, — бормочет Дазай прерывистым тихим голосом, но Мори лишь мягко улыбается ему и снова накрывает его губы поцелуем. — Я никуда не спешу. А если бы даже спешил, то это стоит любого дела. Он бы опоздал и на собственные похороны, лишь бы наслаждаться таким Дазаем как можно дольше. Мори, растянувшись на кровати, лежит рядом с Дазаем, тёплой щекой касаясь его прохладного плеча. Его рука, уже добравшаяся до остатков смазки в бутылочке, лежит на чужом члене и лениво поглаживает разгорячённую плоть вдоль всей длины. Дазай тихо разбито стонет. Красные пятна румянца лёгкой пудрой расползлись по его щекам, его бёдра прошивает судорогой, дрожь прошивает позвоночник. Он совершенно очаровательно жмурится, как котёнок на солнце, и Мори часто склоняется к его лицу, чтобы поцеловать, собрать губами нектар его стонов и возбуждения. Дазай плавится под его губами, под этими нежными напористыми движениями, приоткрывает рот для его горячего языка и крупно содрогается, стоит провести острым кончиком по верхнему нёбу. Совершенно не похожий ни на доминанта, каким обычно чаще всего бывает в постели с ним, ни на многовекового монстра. Лишь на молодого красивого парня, ещё более украшенного возбуждением и наслаждением. Безумно красивый, Мори хочется заморозить этот образ во времени и хранить его в своём сердце одну длинную приятную вечность. Он не устаёт любоваться им, даже когда проходит пятнадцать минут, а Дазай всё ещё не кончил. Но он чувствует это в своей руке, то, как размеренно пульсирует чужой член, как он крепко наполнен кровью, — Дазай близко. Мори часто-часто целует его, гладит кончиками пальцев по пушистым тёмным волосам, прижимаясь к нему ближе своим горячим телом, согревая своим жаром. Дазай, сильно жмурясь, жмётся к нему, прячась в чужой груди и губах. Судорога, прошивающая бёдра, невыносима, как невыносимо возбуждение, мучающее его уже двадцать минут. Хочется, чтобы эта нежная пытка закончилась, неважно, оргазмом ли или холодом на соседней половине кровати. Но под чужими губами терпеть её, медленно подбираясь к пику, немного легче. Мягкие, горячие, такие сладкие, что кажется — слаще, чем его божественная кровь. Мори прижимается к нему с очередным пылающим жаром поцелуем, и Дазай плавно завершает своё медленное падение. Словно маленький цветок, медленно пробивающийся из-под земли, наконец-то вырос и тихо расцвёл. То ли от горячих поцелуев, то ли от нежных неторопливых ласок шершавыми ладонями, но Дазай наконец, крупно вздрогнув, с тихим всхлипом кончает. Его тело сотрясает мелкая дрожь, и Мори собирает её вместе со спермой, небольшой тёплой лужицей плеснувшей ему в ладонь. Он снова целует Дазая — в награду — и остаётся лежать на его груди, щекоча кончиками чёрных волос белые плечи. Дазай, прикрыв веки, осторожно расслабляется. Тепло. Жар чужого тела нагревает его собственное и согревает, заставляя кровь течь чуть быстрее, навевая призрачное дыхание жизнь. Даже если она ему больше не доступна, лишь ощущение чужого пульса под руками, лежать так приятнее, чем в гробу, где всё до абсурдного драматично напоминает о той трагедии, после которой он застыл во времени, как стеклянная статуэтка. Вот так, когда он ощущает тяжесть и тепло чужого тела, буквально погребён под Мори, как бывал погребён под холодной влажной землёй. Но в лёгких не рыхлая серая пыль, а чужой размеренный запах, мягкий, чуть тёплый, сочетающий в себе аромат парфюма и крепких сигарет, напоминающий что-то далёкое… — Значит, никто не интересовался историей? — внезапно будит его Мори, и Дазай едва слышно стонет, протестуя против того, чтобы его вытягивали из сладкой неги. — Нет. А зачем? — чуть недовольно бурчит Дазай. — Были и были, какая разница… Никто не хочет тратить на это своё время… — Но ведь вам доступна вечность! — возражает Мори, приподнимая голову, и Дазай со сдавленным шипением возвращает её назад. — Вы так говорите, будто вечность — это хорошо… — А разве нет? Я считаю, что доступность вечности — это оружие, разрушающее единственное препятствие в достижении идеала — время. — Прям-таки единственное? — саркастично отзывается Дазай, бросив на Мори короткий взгляд. — Для меня — да. Будь у меня вечность, я бы стал лучшим хирургом в стране. Я бы написал докторскую и наконец получил звание доктора наук. Я бы провёл обширное исследование вампиров, как их истории, так и анатомии, и стал бы экспертом в этой области. Я бы, в конце концов, выучил языки, которые меня интересуют… Я бы достиг своего идеала. — Да-да, конечно. — А что, неправда? Для человека его собственный идеал недостижим, потому что его время ограничено, и приходится выбирать между тем, что составляет этот идеал. У вампиров же нет ограничений, и они способны достичь идеала. Впрочем, они и так почти что совершенные существа. Высокая регенерация, физическая сила, малый расход энергии, бессмертие… Я был бы не против стать вампиром. Дазай чувствует раздражение, медленно разгорающееся и клокочущее в груди, но отказываться от тёплого тела не хочется, так что он лишь раздражённо шипит: — Не несите чушь, Мори-сан. Вампиры — всего лишь ходячие трупы, а вечность — это синоним одиночества. Мори замолкает, и Дазай чувствует небольшую радость от победы и от того, что смог его убедить. Чужое сердце быстро бьётся, это живое биение долетает до него сквозь рёбра, мышцы и лёгкие, укачивая его не хуже чужого мягкого голоса. Дазай снова прикрывает тяжёлые веки и расслабляется под чужой тёплой тяжестью, припорошенной терпким запахом… Дазай резко распахивает глаза. Он будто резко тонет в ледяной воде лесного озера, тонкий лёд, покрывающий которое, пошёл трещинами и раскололся под его ногами. Приходит резкое осознание того, с чем именно перекликается чужой запах, и это вызывает тошноту с металлическим привкусом крови в горле и заставляет сердце, давно уже мёртвое, дёрнуться. Он отталкивает Мори, легко сбрасывая того с себя. — Уходите, — холодно бросает Дазай прежде, чем Мори успевает даже открыть рот. Мори морщится. Короткое слово жёсткое, как удар плетью. Только по сердцу, заставляя его болезненно трепетать. — Но… — Убирайтесь! — отчаянно кричит Дазай, и этот крик не похож на гневный рёв, нет. Он похож на плач раненного животного. Мори плотно сжимает губы. Сердце застывает вместе с дыханием. Он одновременно понимает. И нет. Но, несмотря на это, он уходит, как Дазай и просил. Ведь если он — капкан, то он не позволит Дазаю отгрызть себе лапу. Он уйдёт сам, в глубине души лелея надежду поскорее увидеться вновь. Дверь тихо хлопает, закрываясь за его спиной, и Дазай застывает на кровати. Гнев и болезненное отчаяние на его лице постепенно тают, оставляя лишь пустоту, бледную — красный цвет, напоминающий бутоны роз, давно сбежал. Внезапно его лицо искажается, как от невыносимой боли. Его тело скрючивается в попытке уйти, исчезнуть из этого мира, лицо болезненно вжимается в колени. Дазай крепко обнимает себя руками, стараясь задержать чужое тепло, будоражащее его тело, но то нещадно быстро утекает сквозь холодные пальцы. — Блять… Блять, блять, блять!..

***

Дазай устало упирается лбом в прохладное стекло. Его лоб холоднее. Он вымотан, выжат до последней капли тёмной крови, облепившей тонкие стенки сосудов изнутри. Людей вокруг много, слишком много, мозг постоянно навязчиво напоминает об их присутствии, каждый взгляд в сторону — взгляд на него, каждое слово — отражение, терзающее уши своей резкостью. Дазай просто хочет упасть на пол, зажать уши руками и сжаться в самый маленький комок, что может. Но это не поможет. Он всё равно будет их слышать. Ещё только вечер — он нервно царапает губы кончиками клыков, даже в предночные часы чувствуя себя неуютно, — а он уже измотан людьми. И с чего он вообще решил, что по прошествии веков что-то изменилось? Что люди, больше не верящие в легенды, не будут его пугать. Что он сможет выдержать всего лишь небольшую конференцию. Не смог. Проклятье. — Дазай Осаму? Дазай вяло поворачивает голову, чуть хмурясь, когда всматривается в парня перед собой, возникшем перед ним вместе со своим слабым терпким запахом — смесь парфюма и сигарет. Идеально прямые чернильные волосы, плавной волной опускающиеся до худых плеч, тонкие нос и губы, высокие скулы и большие голубые глаза, в полутьме угла, в который он спрятался, почему-то темнеющие до цвета индиго. Дазай еле сдерживает разбитую ухмылку. Это даже не смешно, насколько сильно этот человек напоминает кое-кого. — Знакомы? — Пока нет, — весело и бодро отвечает парень. — Я узнал вас по фотографии. Парень протягивает ему тонкую книжку, показывая заднюю часть её мягкой обложки с небольшой прямоугольной фотографией в верхнем углу. Дазай кисло улыбается. Ну конечно. Его труд по истории. Собственно, почему он вообще здесь. — Что ж, да, это я. — Отлично. — Парень сияет и протягивает ему руку, тонкую, с длинными худыми пальцами. — Я Фёдор Достоевский, историограф. Дазай чуть приподнимает брови, осторожно пожимая ему ладонь рукой в белой тканевой перчатке. Давно он не встречался с русскими, и приятная речь это молодого на вид парня поразила его практически отсутствием акцента. — Приятно познакомиться. — Мне тоже! Я очень рад наконец-то встретиться с вами, Дазай-сан! Ваш труд покорил меня в самое сердце! Долгое время мне всё с большим трудом удавалось находить качественные исследования молодых историков, которые можно было бы взять за подсказку для собственных. В наш век, когда огромное количество информации окружает нас каждый день, всё больше исследователей несерьёзно относятся к своей работе, не находя нужным изучать различные источники информации, и лишь пересказывают слухи, раскрывая лишь одну, сильно искажённую точку зрения. История должна быть беспристрастной! — Дазай вежливо кивает, улыбаясь ему уголками губ. — И вы в совершенстве олицетворяете эти слова! Восхищаюсь тем, какую колоссальную работу вы проделали! Использовали столько исторических источников, описали так подробно, словно вы сами присутствовали в момент тех событий… Короткая улыбка Дазая едва заметно дрогает. — Ну, я постарался посетить все места, о которых писал, чтобы непосредственно на месте изучить необходимые документы. — Именно такие люди нам и нужны! — широко улыбается Фёдор. — Понимаете, я состою в восточноевропейском историческом сообществе и приехал в Токио на эту конференцию, собственно, чтобы увидеться с вами и предложить вас присоединиться к нам. Нам необходимы такие пылкие, скрупулезные люди, как вы! В скором времени мы собираемся в небольшую экспедицию по старинным деревушкам Румынии, и вы могли— — Нет, — довольно резко обрывает его Дазай, но тут же смягчается и уже более спокойно поясняет: — Понимаете, в последнее время у меня значительно ухудшилось здоровье, так что не думаю, что выдержу такую долгую поездку. Фёдор, до этого «споткнувшись», возвращает на лицо спокойную улыбку. — Я понимаю. Что ж, я не настаиваю. Но, — он протягивает ему маленький картонный прямоугольник, — позвоните мне, если передумаете. Или если просто захотите поговорить об истории. Кивнув, Дазай принимает визитку и провожает Фёдора, его призрачную улыбку взглядом, пока его тонкая фигура не исчезает в толпе людей. Как только это происходит, Дазай резко поворачивается к выходу. Хватит с него. Небольшой каблук на ботинках отстукивает по полу тревожную мелодию, тихий марш, напоминающий приближение бури. По пути Дазай комкает в руке визитку и кидает её в мусорку, так ни разу на неё и не взглянув. Потому что знает, что запомнил бы номер. Фёдор совершенно в его вкусе. Но ему больше нельзя связываться с людьми. Стоит встретиться один раз, второй, и вот он уже крепко вплёл очередную жертву в струны своего сердца. Он уже ошибался так, один раз, скоро — второй. Третьего не нужно. Он уже всё понял.

***

Холодный дождь бьёт по плечам и спине, стекая за шиворот и пропитывая тонкую рубашку. Чёрный плащ и так уже давно мокрый. Но Дазай не чувствует холода. Его тело холоднее. Он выверено идёт по узким дорожкам, развороченным дождями, по тёмному расплывающемуся геометрическому узору между равнодушных серых плит. Безмолвных и, кажется, одинаковых, но его интересует лишь одна, определённая и, кажется, отличающаяся от других. Дерево с раскидистыми ветками темнеет чёрным силуэтом на фоне серо-синего неба. Обычно оно — тихая гавань, нежные ладони из зелёных листьев, прикрывающие голову от яркого света полуденного солнца, сейчас же — подобно искорёженной фигуре Смерти. Пожелтевшие листья, обдуваемые холодными солёными ветрами, практически полностью облетели, совершенно не спасая от тяжёлых капель дождя. Дазай замирает перед могилой. Ноги подкашиваются от внезапной слабости, и он падает на колени, прямо в грязь и жухлую траву. Дрожащие пальцы касаются холодного серого камня, ладони, ослепительно горящие белым в полутьме, ложатся на надгробие. Дазай бездумно водит кончиками пальцев вдоль чёрных и белых «трещинок», повторяющих какой-то замысловатый шрам на камне. Тёмные глаза пусто смотрит вперёд, и Дазай видит перед собой лишь размытые серые тени. Коготь чуть не ломается, когда палец попадает во впадину на идеально гладком камне. Судорожно, словно он слеп, и пальцы — это его единственные глаза, он водит пальцами вдоль линий иероглифов, высеченных на камне, соскальзывая, но уверенно двигаясь дальше. В конце концов коготь царапает землю. Его бледные холодные губы дрогают, но Дазай тут же их плотно сжимает. Голова кружится, перед глазами плывёт, и он торопливо, но осторожно наваливается на могильную плиту, скользкую от дождя. Дазай охватывает её дрожащими руками, будто обнимает, будто защищает, будто пытается спрятать в клетке из собственных рёбер. Дрожь, наконец, унимается. Его тело застывает, не тревожимое ни дождём, ни грязью, ни холодом, идущим от тяжёлых капель, мягкой земли и камня. Он замирает, будто статуя каменного ангела, скорбящего над умершим человеком. Ангела, которому какой-то бессердечный творец не сделал крылья — не заслужил. Но он всё равно ответственно исполняет свой долг, накрыв могилу своим каменным холодным телом. Даже когда дождь усиливается, сменяясь на беспощадную ледяную грозу, даже когда небо темнеет до непроглядного чёрного цвета, даже когда гроза резко обрывается, и холодный ветер лижет спину в насквозь мокрой одежде, бьёт так сильно, что со скрипом качается дерево над головой, приносит покалывающий нос запах волн и человеческой грязи, даже когда тучи медленно отступают, открывая не менее чёрное небо с бледными точками-звёздами, даже когда начинает накрапывать новый дождь, даже когда… — Эй. Длинные пальцы резко касаются его волос и сжимают, крепко, но не так болезненно, как могли бы. Его голову поднимают за волосы, отрывая лицо от холодного камня, и Дазай встречается глазами с другими, ярко-красными, напоминающими разводы крови на снегу. Давно знакомое лицо, с широкой, чётко очерченной челюстью, словно высеченной из камня, с пухлыми губами вульгарного красного цвета, с коротким носом с небольшой горбинкой и миндалевидными глазами. Сейчас же его хочется разбить, пробить кулаком череп. Были бы силы, но… Дазай хочет, лишь чтобы его оставили в покое, позволили окаменеть, слившись с могильным камнем так сильно, что сложно было бы сказать, где начинается его тело. Бесполезно. Не отстанут. Крепкая хватка в волосах — твёрдое звучное «нет». — Сколько ты тут сидишь? Ты весь мокрый и холодный, холоднее трупа. И… блять, — раздаётся сдавленное шипение. — Ты уже обжёг лицо. Ну ёб твою мать, сколько раз тебе повторять?! Даже если пасмурно, солнечные лучи всё равно проходят сквозь тучи и жгут. Запомни это уже наконец! А то ты так когда-нибудь реально сгоришь, понадеявшись на волю случая. Как маленький ребёнок, серьёзно… Его волосы выпускают, и Дазай снова падает лицом на плиту, невольно крепче сжимая пальцами камень и стараясь спрятаться за густой чёлкой. Он не видит, так что и его не видно. Почему-то это не срабатывает. Его настойчиво тянут за руки и плечи, достаточно легко отрывая от могилы. Дазай правда пытается сопротивляться. — Отстань от меня. Чуя. — Ну уж нет, — сдавленно шипит тот сквозь зубы, обхватывая его за тонкую талию. — Если я ничего не сделаю, то ты так и останешься сидеть здесь неделями, пока в конце концов не сгоришь. Либо пока какой-то неравнодушный не вызовет тебе бригаду психиатров. Дазай недовольно бурчит, отбиваясь от его рук, но он устал, сил совершенно нет, будто он несколько веков отбивал бока о холодные доски гроба. Поэтому Чуе достаточно лишь мягко блокировать его слабые удары, чтобы в итоге Дазай оказался на его руках. Могила уже далеко, он не смог бы дотянуться до неё, даже если вытянет руку, но Дазай всё ещё чувствует обжигающий холод камня. Он сковывает тело руками Смерти, дыхание которой Дазай ощущал на своём лице вместе с ветром. Он снова умирает на чужих руках, застывая холодным трупом, совершенно не ощущая ни тепла чужих рук — «тёплые», они лишь менее холодные, чем его, — ни тряски от быстрой ходьбы. Тем не менее, он чувствует, как матрас проседает под ним, когда Чуя кидает его на его большую незаправленную кровать. Грубо. Матрас чуть покачивается, когда Чуя плюхается рядом, ложась на бок рядом с ним и подпирая ладонью голову. — Серьёзно, сколько ты там сидел? — Я не считал, — спустя минуту тишины раздражённо отзывается Дазай, прикрывая веки, чтобы не видеть чужого лица. Но он всё равно чувствует чужой взгляд, задумчивый и настойчивый, пронизывающий его тело насквозь. — Сколько там лет уже прошло, а? — лениво интересуется Чуя, так легко, будто спрашивает, какой ужастик они будут смотреть. От этого беззаботного тона хочется вцепиться когтями в его назойливые алые глаза. — Пятнадцать, пятьдесят? А ты всё скорбишь. — Заткнись, — устало и раздражённо шипит Дазай. — Ничего ты не понимаешь. — Не понимаю, — легко соглашается Чуя после секунды размышлений. — Но с меня не убудет, а вот тебе давно пора понять, что привязываться к людям — плохая идея для тебя, раз уж ты так болезненно переживаешь их смерть. — Блять, да знаю я, отцепись— — Ты ведь как проститутка: «открою своё сердце первому встречному». — Дазай пытается что-то сказать, но Чуя не даёт. — И почему ты в этих «первых встречных» выбираешь именно людей? Я не осуждаю тебя, они тёплые, со вкусной кровью и всякое такое, но… Для твоего же блага, Дазай. Но ты не представляешь, как грустно ты выглядишь, когда сидишь вот так, на кладбище. — Да всё-то я представляю, отвали— — Давай сгоняем в Европу, а? Тебе стоит освежиться, познакомишься с новыми молодыми вампирами, которых, я уверен, там немало, отдохнёшь во Франции в конце концов… — У твоего старшего братца? Чуя раздражённо морщиться, сбиваясь с мысли. — Не называй его так. — Хорошо-о, — покорно протягивает Дазай саркастичным тоном. — У твоего возлюбленного— — Блять, заткнись, — резко обрывает его Чуя, сверкнув клыками. — Ладно, я понял, не хочешь в Европу — не надо, зачем сразу так издеваться… — раздражённо бурчит Чуя. И резко поднимает брови, переводя на Дазая напряжённый взгляд. — Ты сейчас специально переводишь тему, да? Молчание. — Дазай? Молчание. — …неужели ты опять привязался к человеку? Комнату разрывает резкий протяжный стон, похожий на крик зверя. — Я не знаю-ю! — стонет Дазай, прикрывая ладонями лицо. И, смотря на него, такого… такого, Чуя чувствует, как раздражение резко покидает его тело, и устало сползает на мягкую пышную подушку. Его рука осторожно касается макушки Дазая. — Ё-моё, бедный влюбчивый ребёнок. — Ты не можешь называть меня ребёнком, — устало и глухо из-за ладоней на лице бурчит Дазай. — Нам обоим по двадцать два! — Но обратили-то меня раньше, — довольно ухмыляется Чуя. — Но… — Заткнись, лобные доли не сформировались у нас обоих, — обрывает его Чуя, зарываясь носом в подушку и прикрывая веки. Они лежат так около суток, рядом на одной кровати, будто мёртвые — мёртвые. В комнате стоит густая тишина, не нарушаемая ни шуршащим дыханием, ни стуком сердец. Словно время остановилось. Но не для них, привыкших к десяткам лет. Но не для них, для который день — секунда, совершенно ничего не значит. Но не для них. Чуя рассеяно наблюдает за Дазаем, лежащим рядом, за тем, как он постепенно успокаивается, возвращаясь к температуре трупа. За тем, как заживают розовые ожоги на его щеках. За тем, как он медленно «оживает», сначала соскользнув с кровати, чтобы поправить шторы на окне, затем отбросив шуточку о том, что он, один на большой кровати, напоминает грудного младенца. Раздражает, и Чуя сбегает от него, пока они не пробили друг другу грудные клетки, зная, что Дазай уже не будет похож на каменную статую. Тем не менее, закрыв за собой дверь его квартиры и впившись в неё долгим взглядом, он устало потирает переносицу. Они разделили безмолвную боль Дазая на двоих, и теперь в его мёртвом сердце, полупустом, лишь на стенки налипла густая кровь, чувствуется тяжесть. Дазай живёт рука об руку со своим одиночеством, и Чуя никак не сможет противостоять его сердцу, судорожно пытающемуся заполнить пустоту внутри. — Извините. Чуя резко оборачивается, удивлённый обращению к себе, обжигая взглядом мужчину, стоящего перед ним. — Знакомы? — неоправданно резко отзывается Чуя, сощурившись. — Ещё нет, но… Думаю, у нас есть один хороший общий знакомый.

***

Дазай крутит руки перед собой, впивается тяжёлым взглядом в тот танец, что они исполняют, стараясь повторить свой излюбленный вальс, но вместо грациозных лебедей выходят лишь вороны, с оглушительным карканьем чёрными точками разлетающиеся по небу. Дазай раздражённо всплёскивает руками, но через секунду вновь переплетает пальцы. Он просто не знает, куда их деть. Он должен всё оборвать, оборвать ради себя же, чтобы не было уже двух одинаковых-разных могил на одного каменного ангела. Так легче, сердце так должно стать легче, но оно почему-то тяжёлое-тяжёлое… Колышется чёлка от ветра, принёсшего отдалённый запах солёных зеленоватых волн и спёртый запах Порта. Шуршат деревья, окружающие его, шепчутся о чём-то, передавая друг другу слухи, что принёс ветер. Пара жёлтых листьев падает на асфальт и тут же липнет ему, намокнув в луже. Крутятся лопасти флюгера, и Дазай машинально поднимает на него взгляд, наблюдая за их неторопливым кружением. Новый внезапный порыв бьёт ему в лицо, срывая чёлку, и Дазай слабо жмурится, пряча глаза от пыли. К счастью, ветер быстро замолкает, принося… Дазай застывает. Он чувствует присутствие вампира. Незнакомого вампира. Всех вампиров Иокогамы Дазай знает. Он слышит тихие уверенные шаги, приближающиеся к нему, чувствует чужое приближение по тому, как шуршит чужая аура. Она странная, незнакомая, но отзывающаяся где-то в сердце. Дазай невесомо спрыгивает с каменной тумбы и ненадолго замирает перед тем как… сорваться быстрее ветра. Он пролетает мгновенно, листья кустов запоздало колышутся. Выставленная вперёд рука с направленными вперёд когтями замирает перед шеей незнакомца. Чёлка вновь ложится на лоб так же, как и всегда, и Дазай широко распахивает глаза. Перед ним вампир. Слух не режет ни дыхание, ни стук сердца, он чувствует холод, исходящий от чужого тела, кончики острых клыков выглядывают из-под верхней губы. Глаза винного цвета. Но, тем не менее, знакомые глаза. — Мори-сан… — шепчет Дазай, и догадка, произнесённая вслух, падает на землю правдой. — Это… — Простите меня.

***

— Ты ёбнулся?! Чуя, тихо застонав, запускает руки в волосы и тянет передние пряди так сильно, что становится больно. — Я абсолютно серьёзен. Чуя поднимает на него ошарашенный взгляд, не в силах скрыть своего удивления. Конечно, смотря на Дазая, можно предположить, что его «знакомые» будут странными личностями, но этот… Превзошёл все ожидания. — Ещё раз. Ещё раз, — с расстановкой повторяет Чуя, резко вскочив. — Ты, блять, хочешь стать вампиром… ради Дазая?! Мори легко улыбается, будто в этом нет совершенно ничего особенного. — Да. Точнее, и поэтому тоже. Меня также прельщает возможность жить вечность, что позволило бы мне достичь всех моих целей. Чуя злится так сильно, что он чувствует желание убить, навязчивое и горячее, как человеческая кровь, которое не ощущал он уже давно. Бесит. Раздражает. Гораздо сильнее, чем Дазай. Просто в голове не укладывается. — Эй, — рычит Чуя, медленно подойдя к Мори и хватая его за ворот рубашки. — Мне кажется, ты не совсем понимаешь, чего ты хочешь. — Нет, я вполне— — Не перебивай, — цедит Чуя, и Мори невольно задаётся вопросом, всем ли вампирам присуще желание подчинять, или же это особенность только этих двоих: Дазая и его друга. — Ты хочешь стать вампиром, так? Думаешь, что это всего лишь лёгкий способ обрести бессмертие? Что ж, я расскажу, что такое «быть вампиром». — Мори послушно молчит, впиваясь внимательным взглядом в лицо напротив, искажённое злостью. — В первую очередь, это плодотворная почва для кризиса личности. Вампиры буквально создают себе ещё одну личность, чтобы жить среди людей и не выделяться, и спустя десятилетия сами перестают понимать разницу между вымышленным и реальным. Ты можешь забыть целые десятилетия. Обессилев, ты можешь «спать» целые десятилетия. Уже через несколько лет ты забываешь, каково это было — быть человеком. Ты забываешь, как ощущается тепло одежды, тепло собственных рук, какое облегчение и наслаждение испытываешь, когда выныриваешь из-под воды и наконец глубоко вдыхаешь, какой вкус у твоей любимой еды. Ты перестаёшь жить в тишине: ты постоянно ощущаешь присутствие всего живого, что тебя окружает. Ты забываешь, как греет солнце! — Всё это я в должной мере осознаю, — удивительно спокойно отвечает Мори, мягко отнимая руку Чуи от своего горла. Тот почему-то слишком легко даёт ему сделать это. — Одной из своих целей я сделал исследование вампиров. Серьёзное исследование. И начал я с того, что расспросил Дазая-сана о том, как в принципе ощущается жизнь вампира. Мне не чуждо чувство эмпатии: я могу это представить. — И ты соглашаешься на это, просто чтобы иметь побольше времени?! — Конечно же, я осознаю минусы, но, всё взвесив, я считаю, что плюсы всё же перевешивают. И, — Мори коротко улыбается, — Как я уже сказал, первая причина — Дазай-сан. — Это могут быть лишь мимолётные чувства! Улыбка Мори становится грустной. — Не думаю. Не мимолётные. Ни для меня, ни для Дазая-сана. Я… Что ж, я считал, что никогда не влюблюсь. — Чуя в удивлении приоткрывает рот, а Мори продолжает, словно не замечая этого. — Цель всегда для меня брала верх над моими эмоциями и чувствами, поэтому я всегда был более холоден, чем окружающие. И именно поэтому я легко могу отказаться от каких-то материальных вещей, привычных мне, ради моих целей. Но Дазай-сан… Что ж, стоит сказать: я впервые влюблён. Что же касается Дазая-сана… Я вижу, как тяжело ему даётся привязанность. Ему нравится находится в моём обществе, но периодически он отталкивает меня, видимо, боясь привязаться слишком сильно. Наверное, он боится тяжести срока, который нас ограничивает. Того, что финал наступит тогда, когда он не будет этого ожидать и хотеть. А если я стану вампиром, этот срок исчезнет. И даже если эти чувства окажутся мимолётными и вскоре угаснут, то мы разойдёмся только потому, что сами этого хотим. И, уверяю вас, — Мори обращает к нему пустую вежливую улыбку, — Я не буду разочарован, что пошёл на такое ради этих отношений. Всё же, у меня есть в том числе большие планы на вечность. Чуя чувствует, как в нём всё ещё бьётся гнев, но… Буквально вчера он убеждал Дазая, что тому не стоит снова связываться с людьми, потому что он привяжется к ним слишком сильно, и их смерть разобьёт ему сердце. И вот, перед ним появляется человек, который буквально хочет стать чудовищем, чтобы именно этого не произошло. Это вызывает уважение. Поэтому Чуя насильно проглатывает своё удивление, смирившись с тем, что люди бывают абсолютно ебанутыми, и переходит на другой вопрос, не вызывающий доверия. — И ты хочешь, чтобы тебя обратил я? Ты меня только что встретил. Откуда тебе знать, что я не воспользуюсь возможностью просто сытно поужинать? Мори пожимает плечами. — Вы друг Дазая-сана. — …и что? — Чуя невольно теряется. Во-первых, он бы сам себя так не назвал — даже если они знакомы уже целую вечность, — поэтому такие слова из уст других царапают слух. Во-вторых… Кто вообще может доверять хоть кому-то из окружения такого, как Дазай? Как можно считать подобное окружение нормальным? К Чуе это не относится. Они с Дазаем не друзья. — Дазай-сан не связывается с кем попало, — после небольшой неопределённо отвечает Мори. — К тому же, вы его единственный друг. — С чего ты взял? — резко отзывается Чуя, чувствуя, как кончики его пальцев дёргаются. — Разве ты достаточно видел жизни Дазая, чтобы говорить такое? Вы знакомы от силы пару месяцев— — Полгода, — осторожно вставляет Мори и вызывает у Чуи взрыв саркастичного смеха. — Да даже полгода! Друзья-вампиры, имея прекрасные отношения, могут не видеться годами! И лишь потому, что один из них не любит покидать гроб. — Что ж, будь у Дазая-сана больше друзей, он бы явно чаще бывал вне дома. А то я не заметил, чтобы он был сильным любителем гроба или хотя бы кровати. — Чуя молчит. Потому что это правда, а его фантазия уже иссякла. И Мори пользуется этим, чтобы продолжить: — Даже если кажется, что Дазай-сан достаточно открытый, на самом деле это не так. Он скрупулезно изучает человека, прежде чем рассказать ему что-то о себе. И в итоге он либо чувствует себя в безопасности и ведёт себя достаточно естественно, либо может обманывать так долго, сколько пожелает, и человек так и не докопается до истины. Так что если вы стали его другом, вы — особенный… вампир. Вам можно доверять. — Ты случайно не… пси… психиатр? — внезапно спрашивает Чуя, вызывая у Мори сдавленный удивлённый смешок. — Нет, я вообще-то хирург, но во время обучения я ещё выбирал между этими двумя специальностями. Так что готовился к обеим. Чуя с тихим стоном опускает лицо в свои ладони. Этот человек невыносим. Не так же, как Дазай, но так же сильно. Он словно наслаждается, медленно обнажая изнанку всех чужих действий. По-своему сводит с ума. Чуя крепко зажмуривается. В голове стучат чужие слова. Незнакомый человек, увидев его лишь раз, назвал его другом Дазая. Единственным. И, видимо, тем, кому Дазай… доверяет? Чуя ловит себя на мысли, что никогда об этом не задумывался, и сейчас он уже не может остановить себя, вспоминая, вспоминая, вспоминая… Память ненавязчиво подталкивает ему всё новые и новые воспоминания, в которых Дазай доверился ему. Да даже сегодня! Кто ещё, кроме него, знает о невзрачной могиле на кладбище? Кто ещё знает, в какие дни можно найти около неё Дазая? Кому ещё Дазай позволит беззастенчиво поднять себя на руки? Кого ещё он так легко пустит в свой дом? С кем ещё сможет расслабленно лежать на кровати? Кому ещё признается в своей болезненной привязанностью к человеку? Чуя чувствует, как в голове навязчиво пульсирует боль, и решает просто всё отпустить. Послать куда подальше, потому что ему стало внезапно всё равно. Этот человек похож на Дазая, но он — не Дазай, и Чуя не собирается спасать его душу. — Так, если ты, разочаровавшись в жизни вампира, только попробуешь обвинить меня— — Этого не случится, я обещаю. «А он… неплох для Дазая,» — внезапно мелькает в голове странная шальная мысль, когда Чуя подходит к Мори и отодвигает ворот его рубашки, складывая холодную руку на горячую шею. И невольно плотно сжимает губы. — Имей в виду: это станет худшим воспоминанием в твоей жизни. Ты будешь чувствовать, как умираешь, пока последняя капля крови не покинет твоего тела. Лишь тогда ты отключишься, «умрёшь» на несколько секунд. И тебя ничто уже не спасёт, когда мои клыки коснутся твоей шеи, тогда как твоё подсознание будет молить о спасении. И ты запомнишь эти мольбы навсегда. Ты запомнишь собственную смерть, и она будет преследовать тебя в видениях. Последняя попытка, и— — Я смогу с этим справиться. Он от неё отказывается. Чуя лишь пожимает плечами, приближаясь к чужой шее и обжигая холодом бледную кожу. Ему всё равно. По крайней мере, он сделал всё, что мог, чтобы спасти.

***

— Это… Дазай невольно делает пару шагов назад в слабой попытке убежать. Это похоже на шутку, издёвку, пытку. Сколько раз он думал о том, что его прокляли, что его правда поцеловал дьявол, что Судьба решила наказать его за пороки души. Либо просто посмеяться. Сколько раз он думал о том, что лучше бы остался человеком, даже если человеческая жизнь не приносила ему счастья. Но вампирская принесла ему вечность, идущую рука об руку с одиночеством. Лучше бы боль. Боль он прекрасно терпит, а одиночество… не научился. И вот перед ним Мори, который ещё пару дней назад был человеком, а теперь связан тем же проклятьем, что и он. Проклятьем вечности. — Это… что… Дазай никак не может сказать хоть слово, голова абсолютно пустая, занятая лишь видом Мори перед собой. Его краски померкли, остались лишь чёрная, словно ночь, белая, словно луна, и красная. Розы. Гранат. Кровь на ноже, которым совершили убийство. — Я был обращён в вампира. По своей воле. Глаза Дазая распахиваются, отражая блёклый свет звёзд. Зрачок сужается, словно тает в море тёмно-красной крови. — Вы что?! Вы ёбнулись?! Мори слабо улыбается уголками губ, вновь находя что-то схожее в двух, казалось бы, совершенно разных вампирах. И всякий раз, когда они повторяют друг друга, словно отражения в зеркале, замечать это… Приятно. По-родному приятно. Дазай чувствует, как в нём вскипает гнев, как обычно вскипает чужая кровь. И это — результат?! После всего того, что видел Мори, как у него бывают плохие дни от того, что он устал и не видит смысла и дальше ходить по этой земле, того, что слышал Мори от него, про ходячие мешки с костями, про чудовищное помешательство на крови, про нервные срывы, когда ему безумно не хватает солнечного тепла. После того, сколько Мори виделся с ним, когда Дазай почти не приукрашивал себя, показывая всю свою гнилую изнанку с налипшей к ней тёмной кровью. И после всего этого Мори говорит об этом так легко?! Заявляет, что обратился по собственной воле?! Дазай подлетает к нему птицей, зверем, страдающим бешенством, в своём бесконечном желании ударить так, чтобы до Мори дошло, какое проклятие он на себя обрушил. Но сил почему-то хватает лишь на слабые удары по чужой груди. И крики, рвущие горло. — Что вы наделали?! Что вы сделали с собой?! Вы!.. Нет, ну что— Вы! После всего того, что я вам говорил!.. Да как же… Дазай будто задыхается, теряясь в своих ощущениях и своих словах. Он просто не понимает. Как Мори, по четыре раза в неделю видя перед собой чудовище, согласился стать таким же?.. Тот внезапно перехватывает его аристократично тонкие запястья непривычно холодными руками, обрывая удары. — Простите меня, но… Мне было совершенно недостаточно отведённого мне времени, чтобы наслаждаться вами. Дазай чувствует, как его сердце падает вниз. — И это потребовало вечности?! — О, вечности мне как раз достаточно. Мори нежно улыбается ему, и эта тёплая родная улыбка не сходит с его лица, его ладони мягко сжимают его запястья. Тело Дазая прошивает крупная дрожь, и он медленно оседает, утыкаясь лбом в чужую грудь. — Как же так… Ведь вечность — это одиночество!.. — Вы больше не одиноки. Его сердце трепещет, даже если не бьётся. Дазай никак не может унять его, оно изнывает в клетке из его рёбер, рвётся и наконец летит, летит, парит в небе, достигая солнце. Которое не обжигает его, лишь нежно ласкает. Дазая наконец ломает и перекашивает, он оседает, сползая по чужой рубашке, удерживаемый лишь уверенной нежной хваткой Мори. — С чего вы взяли, что вы мне теперь нужны? Вы больше не можете быть моей кормушкой, — в притворной обиде заявляет Дазай, так тихо, что не будь Мори вампиром, не услышал бы. Пока сердце трепещет: не одиноки, не одиноки, не одиноки. — Материальное — это лишь второстепенное, — пожав плечами, отмечает Мори и мягко подтягивает его к себе, заставляя заглянуть в своё лицо. Дазай морщится и отворачивается. — Я возьму нам пакеты с донорской кровью, и мы отправимся куда-нибудь в Европу, в Румынию, в поиске реальных ответов на вопрос появления графа Дракулы. — М, звучит как медовый месяц, — протягивает Дазай, и улыбка Мори становится шире. — Пусть это он и будет. И наконец целует его. Его губы, даже холодные, всё такие же сладкие, слаще его крови, которой в нём уже не осталось. Слаще мякоти персика, слаще капель первого летнего дождя, слаще тепла, что сковывало его тело. Дазай тонет в этой сладости, пока его сердце парит где-то далеко-далеко и трепещет «не одинок, не одинок, не одинок». Даже если эти отношения ни к чему не приведут, они разойдутся, словно незнакомцы, даже если он поссорятся, и Мори останется в Румынии музой для творцов, даже если они столкнутся с тем самым русским парнем, и Мори не вынесет ревности, даже если— Это неважно. Даже если они расстанутся, то только потому, что так хотят их сердца, а не потому, что одно из сердец больше не бьётся.