Rip and tear/Сорвать и разорвать

      Гию — человек, который любит умеренность. Проще говоря, когда вокруг много чего-либо — вкуса, света, температуры, шума — он не будет хорошо себя чувствовать.        Сегодня, в частности, он знает, что будет страдать, и страдать жестоко. Это пик лета. Дни длинные, солнце яркое, а вечерами воздух становится тяжелым от влажности и шума цикад. Он бы предпочел покончить с этим сезоном, если бы мог.        К сожалению, он не бог и не демон, который может менять стихии по своей прихоти. Он просто убийца демонов, который должен следовать приказам. Последний приказ, данный ему Оякатой-сама, не из приятных по многим причинам...        Во-первых, это лето. Мы уже объяснили, почему он его ненавидит.        Во-вторых, это фестиваль. С кучей людей. Наверное, не нужно объяснять, почему Гию не любит такую ​​обстановку, хотя у Кочо наверняка есть много шуточек на эту тему.       И в-третьх...  «Что, черт возьми, на тебе надето, придурок?»        Этот парень.  Гию хмурится, глядя на Шиназугаву Санеми и на заметный контраст их нарядов. «Я в своей форме», — указывает он, убедившись в этом сам. Он на мгновение задумывается, не ухудшается ли зрение Шиназугавы.        Глаза другого мужчины демонстрируют тревожную комбинацию из подергивания от обиды и выпячивания от ярости. «Я вижу, что ты в своей дерьмовой форме, Томиока, я не слепой, черт возьми. Чего я не знаю, так это какого хрена ты так одет?»       Они вдвоем находятся в городе, где, как говорят, скрывается демон, охотящийся на детей и приезжих. Судя по сообщениям, они могут столкнуться с чем-то сильным с множеством подчиненных — возможно, даже с Нижней Луной. Ояката-сама послал их туда сегодня специально, потому что фестиваль гарантирует приток и тех, и других.       Одно неверное движение, и они могут увидеть как празднества превращаются в кровавую кормушку для демонов.        Поэтому Гию отвечает: «Мы на задании». Он снова смотрит на Шиназугаву, нахмурившись. «Хм».       Шиназугава не в своей форме Корпуса истребителей демонов с его фирменным отсутствием пуговиц спереди. Вместо этого он одет в светло-зеленую юкату с темно-зеленым хаори, которое выполняет похожую функцию, выставляя напоказ его изрешеченную шрамами грудь и торс для всеобщего обозрения.        По правде говоря, видеть его одетым как гражданское лицо немного дезориентирует Гию. Не то чтобы он не узнал его в этой одежде — он никак не мог не узнать его дикие глаза и белые волосы, его крепкое телосложение, все эти шрамы. Просто Шиназугава, который выглядит так, будто он действительно собирается делать обычные человеческие вещи с обычными людьми, просто кажется… нереальным.        «Я не хочу знать, о чем ты, черт возьми, думаешь», — язвительно говорит высокий мужчина, прерывая ход мыслей Гию. О, он что, так долго на него пялился? «Ты, должно быть, идиот, если думаешь, что эти демоны вылезут наружу, когда ты будешь одет на гребаном фестивале так, будто готов кого-то убить!»        Хотя это правда, что его хаори имеет необычный дизайн, он не думает, что это так уж странно. Хотя теперь, когда он упоминает об этом, многие прохожие смотрят на него, на его хаори, на его униформу с длинными рукавами и на меч на бедре с явным опасением.        «К тому же ты и так уже вспотел как черт», — говорит Шиназугава с презрительной усмешкой. «Если ты свалишься от жары, не жди, что я тебе помогу».       Несмотря на то, что униформа разработана легкой и прочной, она определенно несовместима ни с влажностью, ни с конституцией Гию. Так что, возможно, он прав.        Однако возникла очевидная проблема: «Я больше ничего не взял с собой».  Шиназугава хлопает себя по лицу шрамированной рукой. «Почему я застрял с этим придурком, Ояката-сама. Слушай, просто иди сюда...»        К счастью, гостиница с гербом из глицинии, в которой они остановились, находится неподалеку. Гию тихо следует за Шиназугавой в их покои. Немного покопавшись и поругавшись себе под нос, мужчина швырнул ему сложенную юкату. Гию поймал ее лицом, прежде чем он успел сделать это руками. Гию хмурится, особенно когда Шиназугава ухмыляется, как будто он так и планировал. Но он все равно говорит: «Спасибо». По крайней мере, это мгновенно стирает ухмылку с лица другого мужчины. «Быстрее одевайся. Темнеет».        Гию подчиняется. Он пересекает комнату, кладет меч, складывает свое фирменное хаори с почтением, которого оно заслуживает. Он слышит, как Шиназугава щелкает языком где-то позади него, но это не новость. Он имеет тенденцию издавать много раздраженных звуков когда Гию делает обычные вещи. Он не знает, чем он заслужил его гнев, но Гию надеется, что он в конце концов поймет это.        Он расстегивает верхнюю часть своей формы, белую рубашку под ней, брюки. Он мгновенно чувствует себя прохладнее и легче дышит, как только его голая кожа оказывается на воздухе. Он тратит несколько минут, чтобы промокнуть кожу от пота тканью.        Он ожидал, что Шиназугава издаст позади себя еще один раздраженный звук, но вместо этого услышал, как тот затаил дыхание.        Странно. Гию пропускает это мимо ушей, потому что занят запасной юката Шиназугавы — она ему просто велика. Он знает, что, хотя они почти одного роста, они сложены по-разному, Гию более худой. Но он не осознает, насколько они отличаются по размеру, пока не видит, как темно-синяя юката слишком сильно обнажает его грудь, и упрямо продолжает оголять плечи. Ну, по крайней мере, это не так плохо, как было бы, если бы Узуи или Химеджима одолжили ему свою одежду.        Но в конце концов Гию справляется. Он может спрятать свой меч за спиной и прикрыть его хаори. Теперь он не будет привлекать лишнего внимания и не умрет от жары. Он придумает как бороться с излишним обнажением кожи.       Гию выпрямляется и говорит Шиназугаве: «Извини за ожидание. Я готов».  «Ты долго тянул». Лицо Шиназугавы, по какой-то причине, ярко-розовое. Должно быть, более влажное, чем он ожидал. «В любом случае, давайте начнем».       К тому времени, как они добираются до города, празднества уже в самом разгаре. Быстрый осмотр вокруг подтверждает, что никто еще не погиб и не был похищен. Еще один быстрый осмотр вокруг говорит им, что они ничем не выделяются. Последний говорит им, что эта миссия будет совсем не простой.        «Здесь слишком много чертовых людей», — ворчит Шиназугава. Посреди улицы начинается танец дракона. Всякие люди в ослепительных цветах, в японских и западных нарядах теснят их со всех сторон. Жарко, влажно, душно. Летний воздух и теплые тела давят на них.        Кто-то толкает Гию сзади. Вероятно, это случайность. Такие вещи обычно случаются в людных местах, вроде этого. Он не должен терять самообладания, но он определенно ненавидит находиться в толпе. «Эй, осторожней!»        Он падает, как доска, прямо в твердое тело рядом с ним. Прежде чем он осознает это, сильная рука обнимает его, удерживая его неподвижно, пока он смотрит на знакомые крест-накрест шрамы вблизи.        «Черт», — думает Гию, осознавая, что его нос упирается прямо в грудь Шиназугавы. Он знает, что если он поднимет глаза, то ему будет некомфортно из-за вероятного отвращение на лице другого парня. Он заставляет себя сделать это, просто чтобы принести извинения и предотвратить ссору. И тогда они смогут сосредоточиться на важном деле, а именно убийстве демонов.       Ну... он смотрит на него с каким-то выражением, но совсем не таким, как ожидал Гию.        Шиназугава смотрит на него сверху вниз, взгляд блуждает по его телу. От лица, глаз, вниз по его открытой ключице и груди, до точки, где обе стороны юкаты сходятся где-то чуть выше линий его талии, на полоски кожи, обнажаемые свободной тканью. По какой-то причине его лицо так же покраснело, как и недавно в номере, и на таком расстоянии Гию чувствует невыносимый жар, исходящий от кожи Шиназугавы.        Этот парень перегрелся. Гию смотрит на него с беспокойством. «Спасибо, что поймал меня. Но ты в порядке?»        «Блядь, ты меня спрашиваешь?! Ты тот неуклюжий ублюдок, который чуть не упал лицом вниз!»  Значит, с ним все в порядке.        Гию вздыхает с облегчением и поправляет свою смещенную юкату, как может. Шумно, но люди все равно их слышат, поэтому ему приходится наклониться ближе к Шиназугаве, чтобы свободно поговорить о миссии. «Нам нужно разделиться, чтобы найти демона. Если он собираются атаковать, это произойдет скоро».       Он не упускает из виду, как широко раскрытые глаза Шиназугавы расширяются еще больше, когда он приводит себя в порядок. Гию волнуется — не испортил ли он одежду другого парня? Иначе зачем ему так смотреть на него, это определенно не является сейчас главным приоритетом. Если Шиназугава отчитает его за это...       «Понял», — шепчет ему на ухо Шиназугава, хриплый голос грохочет от одной голой груди к другой. Гию пытается преодолеть странное чувство, чтобы понять, что он говорит. «Оставайся здесь. Я пойду на север. Когда этот ублюдок появится...»        Тошнотворный запах Демонической Крови наполняет их ноздри и мешает им говорить. Они торопливо переглядываются. Не говоря больше ни слова, они бегут сквозь толпу в переулок, где сильнее всего пахнет кровью. 

***

      Битва длится недолго, но гораздо дольше, чем следовало бы.  Демон не является действующей низшей луной, как они предсказывали, а бывшей. Все еще сильной и со своей собственной группой демонов-союзников, которые мечтают о том, чтобы стать демоническими лунами. У них была склонность убивать потерявшихся маленьких детей и приезжих, людей, которые могут реально потеряться в таких ситуациях и никогда не быть найденными. Гию и Шиназугава способны победить их, но не так-то просто.       В конце концов, Шиназугава истекает кровью и опьяняет всех демонов. Гию истекает кровью и портит юкату Шиназугавы.        Ни один из них не умер, когда они избавились от голов демонов и отдали свой отчет вороне. Когда она улетает в поместье Убуясики, оба падают на татами в своей комнате в изнеможении, измучанные и пахнущие железом.        «Ты выглядишь дерьмово», — подсказывает Шинадзугава, выплевывая кровь изо рта. Его юката смещена и порвана во многих местах. Большая часть его груди, с новыми свежими ранами, обнажена. Кто бы говорил, думает Гию с раздражением.       Но потом он смотрит на себя. К сожалению, Шиназугава прав. Он тоже не в лучшем состоянии.        Хуже того, юката, которую он одолжил, выглядит плохо, очень плохо. Очевидно, что эта простая одежда не так прочна, как их униформа убийц демонов, и она не выдерживает боя. Спереди и по бокам порез, а по всему телу брызги крови, человеческой и демонической. Его плечо нескромно выглядывает из разорванного рукава. Никакие корректировки не сделают его вид менее потрепанным.       Он вздыхает. «Извини. Я исправлю это, когда мы вернемся».  Шиназугава встает с места на полу. «Ты умеешь шить? Ты домохозяйка?»  Он не домохозяйка, но Гию знает, как это делается. Он сам сделал свое хаори, в конце концов. Ему нужны только иголка и нитка. Его рука тверда даже после боя. Починить окровавленную юкату Шиназугавы не составит никакого труда.        Шрамы, грудь, крепкое тело. Внезапно это все, что он видит. Когда он поднимает взгляд, Шиназугава снова прижимает его к земле этим странным выражением — лицо, раскрасневшееся от чего-то иного, нежели летняя жара, но уверенное. Целеустремленное.       Гию открывает рот. «Я могу это исправить...» — начинает он, но слова не произносятся, потому что губы, язык и дыхание Шиназугавы сталкиваются и смешиваются с его собственными. Когда Гию открывает рот, он внезапно наполняется его вкусом, его жаром и его кровью маречи— редчайший из редких, драгоценный деликатес, который его язык понимает против своей воли.        В какой-то момент его голова падает на татами. Свободная ткань вокруг него ослабевает еще больше. Встревоженный Гию понимает, что Шиназугава буквально рвет ткань в клочья.       Он останавливает большие, покрытые шрамами руки своими и смотрит ему в глаза, потрясенный голодом, который он там видит. «Шиназугава, ты портишь свою одежду», — запинаясь, говорит он, потому что не знает, что еще сказать.  Шиназугава недоверчиво смотрит на него, а затем щелкает языком в отчаянии. «Идиот. Я говорю тебе, что ты выглядишь хорошо вот так, в моей одежде. Если только ты не хочешь, чтобы я остановился?»        Другой мужчина поднимается на приличное расстояние. Наконец-то у Гию есть возможность вдохнуть немного воздуха в легкие, чтобы прочистить внезапный туман в голове.        Но он смотрит в глаза Шиназугавы, и напряжение, и запах крови, и тени, которые он отбрасывает на него. Гию, к своему большому удивлению, внезапно чувствует, что он слишком далеко.        «Я не хочу, чтобы ты останавливался», — бормочет он, прежде чем успевает остановиться.       На секунду глаза Шиназугавы выражают облегчение, что странно для Гию, потому что с каких пор он заботился о нем настолько, чтобы сказать ему, что он хорошо выглядит? И поцеловать его, и прикоснуться к нему, и... те другие вещи? Разве Шиназугава не ненавидел его до глубины души?       Дьявольская ухмылка сменяет все это слишком быстро, заставляя сердце Гию пропустить удар. «Хорошо. Тогда не порти все это, открывая свой чертов рот». Гию старается изо всех сил, но трудно не застонать, когда Шиназугава бормочет ему в кожу, резко кусает его за шею и практически пожирает его прямо здесь и сейчас. Одна рука распускает его хвост, позволяя волосам падать на плечо волнами, в то время как другая скользит под одежду.        «Посмотри на себя, красавчик», — одобрительно бормочет Шинадзугава ему в кожу. «Ты выглядишь как кукла».       Не только рот Шиназугавы доставляет ему проблемы — его руки бродят повсюду. Кожа Гию скрыта лохмотьями юкаты, которых на самом деле не так уж и много. Он удивляется, почему его ощущения внезапно так обострились; он уверен, что дело не только в грубых кончиках пальцев, скользящих и надавливающих на его кожу, сея хаос царапинами и синяками по пути.       Звук, который Гию никогда не считал способным издать, вырывается из его горла, как раз в тот момент, когда Шиназугава обхватывает руками его поясницу, чтобы приподнять его зад, и с силой прижимается к нему.        Что это было? Он думает в легкой панике, закусывая нижнюю губу. Черт, он не может смотреть Шиназугаве в глаза после этого, парень будет развлекаться, издеваясь над ним... «Блядь, Томиока». Он слышит отчаянный подтекст в стонах Шиназугавы, когда тот продолжает тереть их промежности, снова и снова, не останавливаясь, пока Гию снова не издает этот звук. «Какого хрена ты со мной делаешь, с твоим красивым лицом и красивым голосом...»        Гию хочет сказать, что он не делает ничего такого с Шиназугавой намеренно, но он не может ничего сказать, особенно когда тот засовывает руку под нижнее белье Гию. «Ах... Шина...»       Глаза Шиназугавы собственнические, когда он берет член Гию и трет его по всей длине. Это не должно быть так приятно — рука есть рука, хотя у Шиназугавы она больше и грубее — но это другое, более электризующее, когда он делает это, по сравнению с тем, когда Гию делает это сам себе по необходимости. Он смущен вздохом, который вырывается из его рта, и тем, как его спина выгибается от прикосновения, и тем, как его руки внезапно скребут по собственной рваной юкате Шиназугавы.  Какая-то безвкусная часть его разума думает, пока он рвет на клочки одежду Шиназугавы и с благодарностью любуется видом его тела, его шрамами, его членом: «Завтра мне придется штопать много одежды».        Но это того стоит. Он наклоняется вперед, отчаянно прикасаясь к его коже. Он тянется к члену Шинадзугавы, толстому и твердому, как камень, и прилагает все усилия, чтобы чувственно его качать.        «Бл--» Шиназугава ругается, или, по крайней мере, пытается, потому что Гию тянется, чтобы поцеловать его в его окровавленный рот. Тепло разливается по его животу, когда их члены соприкасаются, и становится еще жарче, когда Шиназугава берет его большую руку, чтобы трахнуть их обоих одновременно.  «О, это хорошо», — бормочет Гию ему в рот. В ответ он получает укус в нижнюю губу, резкий и болезненный, но недостаточный, чтобы выбить его из оцепенения. «Шиназугава, я...»  «Да?» Он усмехается, снова кусая его за шею. «Ты хочешь кончить вот так, Томиока?»        Половина его умоляет об этом, но это не то, чего хочет Гию. «Нет... Внутри...»  Шиназугава останавливается, широко раскрыв глаза и совершенно дикий. «Ты хочешь...»  «--Ты, внутри меня... я хочу», — бормочет Гию в смущении, когда Шиназугава продолжает смотреть на него в шоке. Может быть, он не совсем ясно выразил, чего хочет, но...       Шиназугава снова навис над ним, более опасный, чем когда-либо видел Гию. «Вот так? Ты указываешь мне, что делать, Томиока?»  Он прижимает запястья Гию к татами, а остальное тело — к своему. «Нет… Я просто говорю тебе, чего хочу», — слабо шепчет он.        Шиназугава урчит, осыпая поцелуями его губы, челюсть, шею, ключицы. «И какого хрена ты хочешь, еще раз? Скажи мне...»  «Я только что сказал тебе», — говорит Гию, расстроенный и пристыженный тем, что он есть. «Я хочу кончить с твоим членом внутри меня ... ах... »        Шиназугава царапнул зубами сосок с вопросительным ворчанием. «Только ты? А как насчет меня, Томиока?»  Гию хнычет, когда Шиназугава сосет один из его сосков и ласкает его член свободной рукой. «Я... я хочу, чтобы ты кончил внутрь... чтобы наполнил меня своей спермой...»  « Блядь,— рычит Шиназугава, вибрации его грубого голоса отражаются во всем теле Гию. — Где это чертово масло...»        Где-то рядом с мылом, полотенцами и чистой одеждой, которую оставил им персонал гостиницы для ванн, потому что они оба такие грязные. И с каждым мгновением становятся все грязнее. Гию с некоторым удовольствием наблюдает, как Шиназугава тянется за бутылкой и в спешке опрокидывает все остальное.  Ему удается ничего не сломать. Шиназугава покрывает пальцы маслом. В свете лампы Гию видит, какие толстые у него пальцы. Не имея никого, кто мог бы сделать это за него раньше, он задается вопросом, стоит ли ему...        «Нервничаешь, Томиока?» — спрашивает Шиназугава, сгибая бедра другого мужчины к своему туловищу. О, даже кончики его пальцев больше, чем у Гию, он чувствует разницу, когда касается входа, и это заставляет его всхлипнуть. «Ты тот, кто этого захотел, но ты можешь передумать».        Несмотря на это, Гию качает головой. «Нет... Я хочу это. Я хочу т... ааа...»  Один палец пролезает сквозь кольцо мышц. Это шок, и Гию требуется некоторое время, чтобы расслабиться, но это хорошо. Палец Шиназугавы внутри него ощущается хорошо.  «Бля... тебе нужно немного расслабиться», — бормочет Шинадзугава. «Да... вот так. Хорошо, Томиока, хорошо...»        Слова, кажется, заряжают его по-другому. Как и второй палец, который Шиназугава вталкивает в него, сгибаясь в сладком месте, до которого он не может дотянуться сам. И третий палец, и другая рука Шиназугавы обхватывают член Гию. Проходит немного времени, прежде чем Гию начинает тяжело дышать и стонать, его разум затуманен, он умоляет Шиназугаву сделать что-нибудь, сделать больше.  Но он не торопится. «Посмотри на себя — красивый, грязный и отчаянный», — говорит Шиназугава с болезненным удовлетворением. «Ты так сильно хочешь, чтобы мой член был внутри тебя?» «Да», — говорит Гию. Он не способен сказать ничего другого. «Шиназугава, пожалуйста, трахни меня уже!»        Шинадзугава ругается. Гию стыдно за стон, который вырывается из его рта, когда из него вытаскивают пальцы, но он не скучает долго, потому что Шиназугава втирает масло в свой член и подставляет его ко входу Гию, прежде чем тот успевает сказать хоть слово.        Гию затаил дыхание, чувствуя, как кончик члена упирается в дырочку, проникая внутрь, дюйм за мучительным дюймом, звук скользящей кожи о кожу просто развращал.  Чувство наполненности — наполненности Шиназугавой — потрясающее. Гию делает глубокий вдох, как только Шиназугава зарылся по самую рукоятку. Шиназугаве тоже нужно время, чтобы прийти в себя.       Но этого недостаточно — Гию нужно, чтобы он двигался. «Шиназу — ааа!»  Видимо, ему не нужно было говорить об этом ни разу. Прежде чем Гию успел вымолвить хоть слово, он затаил дыхание и был вдавлен в татами толчком Шиназугавы, темп быстрый и почти жестокий. Удовольствие слишком быстро накрывает, у Гию не осталось места в голове, чтобы думать, дышать... «Томиока, блядь, ты такой узкий, ты так берешь мой член, блядь,это слишком хорошо». Он задыхается, когда Шиназугава наклоняется, чтобы впиться зубами в его плечо и пососать кожу там. «А я-то думал, что ты фригидный, блядь, мне стоило трахнуть тебя давным-давно...»        Почему кто-то так думает? Он почти оскорблен. У Гию столько же потребностей, сколько и у любого другого мужчины. Если бы Шиназугава понял это раньше, могли бы они сделать это раньше?       Ах, но сейчас не время жаловаться на это, потому что Гию может только согласиться с отчаянным лепетом Шиназугавы над ним. Черт, это слишком хорошо, они должны трахаться больше, они должны трахаться все время. Член Шиназугавы ощущается хорошо внутри Гию, и мозги Гию плавятся каждый раз, когда он трётся об это особое место внутри него, каждый раз, когда его запястье поворачивается, сжимая его член... Он кончает, прежде чем успевает что-либо сказать — толстые белые брызги, которые бьют струей и пачкают его уже грязный торс и живот. Проходит немного времени, прежде чем Шиназугава стонет над ним, сбивая ритм, наполняя его теплом.  «Ах», — бесполезно говорит Гию. С каких это пор ему стало так трудно дышать? Шиназугава и сам задыхается, прерывисто дыша над ним, прежде чем выйти из него. Гию чувствует, как из него сперма выливается на татами.        О, им придется это убрать.  «Не думай сейчас о глупостях», — ворчит Шиназугава, падая рядом с ним. «Не после того, как я только что выебал тебя до полусмерти».  «... Я не думал». Его голос все еще хриплый, когда он поворачивается к Шиназугаве и смотрит ему в глаза. «И... ты правда сделал это. Так что спасибо тебе за это».        Шиназугава смотрит на него недоверчиво. «Конечно, только ты мог сказать что-то столь глупое после хорошего траха, Томиока. Вот почему я тебя терпеть не могу, ублюдок».        Хотя в его голосе нет обычной резкости. К этому времени Гиюу уже почти уверен, что его не ненавидят — по крайней мере, не Шиназугава, не так, как раньше. «Я знаю, Шиназугава».       Шиназугава щелкает языком. «Я тоже думаю, что тебе стоило трахнуть меня давным-давно».        Другой мужчина задыхается, и Гию позволяет себе удовлетворенно улыбнуться, когда он встает, чтобы наконец-то привести себя в порядок. Он на самом деле не ожидает, что Шиназугава последует за ним в ванную, но и не останавливает его, когда тот это делает.       На рассвете, запутавшись в его отяжелевших руках, Гию задается вопросом, замечает ли Шиназугава, что обе их сброшенные юкаты уже испорчены и не подлежат ремонту.