Актёрское

      Адам медленно проходит к грязному панорманому окну, останавливается. От каждого его шага с пола вздымается пыль, рассеиваясь в воздухе загадочной полупрозрачной дымкой. Михаил замирает, не в силах произнести ни слова. Желание сжирает его изнутри, а ангелам так не положено. Это его и пугает. Антихрист облокачивается на подоконник, смотрит своими очаровывающими карими глазами прямо в потрёпанную, изнывающую от пустоты душу ангела. Его одежды стелются по полу, собирая грязь — и Михаил хочет упасть перед ним на колени, поднять шёлковую белую ткань и держать её в дрожащих руках. Он хочет прислуживать Антихристу, и это непозволительно. Это желание опасно. — Михаил, на Втором пришествии дело не закончится, — устало молвит он, скрестив руки на груди.       Ангел молчит, рассматривая Адама. Его глаза, покрасневшие от бесконечной работы, хочется исцелить, его смуглую бархатную кожу хочется бесконечно целовать, проходиться губами по проявляющимся синякам под пушистыми ресницами, нежно поглаживать его затылок, пробираясь в небрежно спутанные отросшие пряди. Михаил влюбляется и сам не понимает как. И как это остановить? Как не поддаться искушению? — Адам, послушай… — Закрой свой прекрасный ангельский рот, — с издёвкой шипит Антихрист, опуская взгляд в пол. Ему никогда не нравились разговоры о том, как ему жить и что делать.       Михаил поджимает губы. Адам выглядит насупившимся, обозлённым на мир сей, и ангел понимает: либо сейчас, либо уже никогда.       Он в два лёгких шага подлетает к Антихристу, обхватывает ладонями его лицо и… целует. Кажется, что мир вокруг останавливается, замедляет свой ход — и секунды превращаются в часы. Ангельская благодать остаётся воздушным, лёгким ощущением на губах Адама, пробирается дальше, под рёбра, к сердцу. Он не сопротивляется, но и не отвечает, просто позволяя своему ангелу-наставнику целовать его губы, смаковать их и осторожно углублять поцелуй. Проходит с десять секунд, когда Адам всё-таки начинает отвечать. Между губами пролетают сиплые вдохи от переполняющих грудь эмоций. Ладони Адама скользят по его груди, притягивают к себе поближе за лацканы, а поцелуй становится всё требовательнее. Михаил хрипло выдыхает в его губы, чувствуя это ответное желание, порабощающее его душу.       А потом что-то идёт не так. Когда им нужно отстраниться, ангел всё равно напирает. Адам сначала не придаёт этому значения, просто легонько надавливает на его грудь, пытаясь отстранить ангела от себя. Но, когда Михаил не подчиняется, а, наоборот, целует ещё более напористо, Антихрист начинает паниковать. — Аркаша… — урвав момент между поцелуями, шепчет Марин, пытаясь отстраниться. Ему не до ролей сейчас. Они вчера всё отрепетировали до идеала, и Аркаша прекрасно знал, когда стоит отстраниться. И сценарий он знает наизусть: сам же перед Марином хвастался, рассказывая его слово в слово. А сейчас он целует его, нежно, но пытаясь углубить, и Марин совсем не понимает происходящего, почему-то продолжая отвечать на прикосновения пухлых губ. Хотя он прекрасно знает «почему»: ему нравится. Нравится не по-детски, и он поддаётся, включаясь в поцелуй. От проникшего в рот юркого языка Марин несдержанно стонет, снова сжимая лацканы в ладонях. — Стоп! Снято! — разносится по съёмочной площадке разозлившийся голос режиссёра, но Аркаша не останавливается. У Марина подгибаются коленки, а внизу живота приятно тянет. Никогда он так не реагировал на поцелуй в сцене. — Аркаша, ты сценарий читал?! — Читал-читал, я вчера слышал, как он хвастался, рассказывая его Марину, — отвечает за Аркашу постановщик света.       Аркаша медленно отстраняется от него, и поцелуй получился настолько горячим и мокрым, что между их губ тянутся тоненькие ниточки слюны, почти сразу обрываясь. Марин смотрит потерянными, разморенными глазами — и Аркаша, не желая, отстраняется, стыдливо опустив взгляд в пол. — Так, по изначальным позициям разошлись, быстро, — приказывает режиссёр, и Марин выскальзывает, отходит на своё место, глубоко вдыхает, пытаясь успокоиться. Аркаша тыльной сторой ладони протирает губы, когда к Марину подбегают визажистки, чтобы поправить его макияж. Они трепещутся вокруг него, даже парикмахерша вмиг подлетает, когда замечает выбившуюся прядь. А Марин не обращает на них внимания, смотрит только на Аркашу, неотрывно и с непониманием происходящего в глазах.       С Аркашей надо поговорить, обсудить всё произошедшее, но, наверное, не сейчас. Хотя как Марин сосредоточится на своих репликах, когда по всему телу жар, а на губах фантомные ощущения его губ? — Готовы? — все разбегаются от главных героев, стоит прозвучать строгому голосу режиссёра. — И-и-и-и… Начали!       Марин, потерявшись в происходящем, глубоко вдыхает — и всё идёт по одному конкретному месту. Сначала он забывает реплику, и они начинают заново. Дёргается, когда Аркаша приближается к нему, собираясь снова поцеловать, — заново. Уворачивается от поцелуя — заново. Снова говорит не то — заново. Спотыкается о не пойми что — заново. А на последным дубле всё проходит идеально, только Аркаша опять переходит границу поцелуя, выбешивая режиссёра окончательно. — Стоп! Перерыв час! С меня хватит! — злится он, направляясь к актёрам. Съёмочная группа облегчённо выдыхает — каждый прочувствовал на себе напряжение режиссёра — и расходится кто куда. — Вы! — он тычет указательным пальцем в грудь Аркаше, за которым стоит Марин, прижав предплечье к губам. — Чтоб за перерыв разобрались друг с другом и после нормально отыграли! — Но… — пытается начать Марин, чувствуя себя правда провинившимся. — Никаких «но»! — закипает режиссёр и, бросив на обоих злой взгляд, уходит.

***

      Расстроенный Марин уходит к себе в трейлер, даже не обратив внимания, куда идёт Аркаша. Ни с кем ему сейчас не хочется говорить. Он злится на себя и чувствует бесконечную вину.       Сложно быть перфекционистом.       И стоит ему, захлопнув дверь, упасть на кровать с протяжным ноющим стоном, как раздаётся тихий стук. Марин готов убивать. Он не сразу встаёт с кровати, только после повторного стука в дверь. И встаёт нехотя, строя из себя жертву этого ужасного мира. Если там хоть кто-то из съёмочной группы, кто хочет обсудить с ним его состояние, то он точно пошлёт их всех к хуям. Но кого он совершенно не ожидал увидеть за дверью, так это Аркашу собственной персоной. — Я зайду? — просится он, засунув руки в карманы. Его виноватый вид о многом говорит Марину, и он быстро успокаивается, пропуская нежданного гостя в трейлер. — Что хотел? — плюхнувшись на кровать, спрашивает Марин, когда Аркаша прикрывает за собой дверь. — Поговорить.       Аркаша садится с ним рядом, и Марин вытягивается на кровати, прикрывается пледом, пытаясь оградиться от внешнего мира и проблем. — Я не хочу, — отрезает Марин, чувствуя на себе внимательный и вместе с тем извиняющийся взгляд. — Пожалуйста, — тихо произносит Аркаша, осторожно прикасаясь к мариновому боку. Тот дёргается, но почти сразу успокаивается. — Ну говори, — бросает Марин, укутываясь в плед по самый нос. И плевать на этот макияж и одежду, которую лучше бы не мять. Этот длинный шёлковый балахон, под которым только трусы… — Слушай, я… я не хотел. — Ты хотел, я чувствовал, не ври мне, — говорит Марин, прикрыв глаза. — Давай честно. — Хорошо, я хотел, — пристыженно сознаётся Аркаша, убирая руку с его тела. — Я не знаю… меня к тебя тянет, я не могу остановиться, прости, что заруинил последний дубль. — Не можешь остановиться? В каком смысле? — развернувшись, спрашивает Марин. На его лице отражается любопытство и нехилый интерес, смешанный со страхом, плещущимся на дне глаз. — Мне хочется целовать тебя снова и снова, и я не могу… — его взволнованный голос срывается до шёпота. Марин, чуть ли не вскакивая, садится на кровати, смотрит на своего актёра, пытаясь понять, шутит он или нет. — Поцелуй меня, — рискуя, шепчет Марин, сам не осознаёт, что говорит и к чему это приведёт. — Что? — Поцелуй меня, сейчас же.       Аркаша смотрит на него поражённо, не понимая, спит он или под чем-то. Но шанс терять не намерен. Ему хватает одного маринового взгляда, чтобы потерять самообладание и трезвость. Он осторожно приближается к его губам, несмело прикасается к затылку, но не целует, боясь, что это всё просто дурацкая шутка.       И Марин плюёт на всё, накрывая ладонью его щёку и его губы своими. Не нежно и ни секунды осторожно. Сразу пытаясь пробраться глубже, провести языком по его нёбу, чтобы присвоить себе первый прекрасный хриплый стон. — Мари-ин… — тянет он, стоит Марину отстраниться ненадолго, чтобы поднабрать воздуха. Аркаша, приоткрыв глаза, смотрит на его губы. Он готов отдать всё, чтобы поцеловать их вновь, чтобы сейчас отдаться кареглазому парню, завоевавшему его сердце одним своим бесконечно пронзающим взглядом. — Мне хочется… больше, — боясь собственных желаний, тихо сознаётся Марин и, ложась на кровать, неуверенно тянет за собой Аркашу, поцарапывая ногтями его затылок.       А Аркаша о таких откровенных словах и мечтать не смел. Марин возвращает поцелуй, тихо постанывая в губы от каждого последующего их соприкосновения. Аркаша возбуждается за два счёта, стоит парню под ним обхватить его талию ногами, теперь скрещенными за спиной.       Обоих бросает в жар, а движения становятся всё более скользкими и тягучими. Аркашины ладони легко проскальзывают под белую шёлковую ткань, пока мариновы — расстёгивают ширинку на его выглаженных светлых брюках. Проходит не больше минуты, когда двое трусов на пару с брюками оказываются на краю кровати, и они смущённо избегают взгляда глаза в глаза. Соприкасаться голой кожей к коже — интимно, оттого и сложно преодолеть барьер, когда они трутся друг о друга нагими бёдрами, желая решить вопрос быстро и качественно. А что? Хороший вариант вместе подрочить: и напряжение перед новым дублем спадёт, и целоваться Аркаша нормально будет, и они решат проблему с отношениями.       Марин опускает руку к их членам, всё ещё каким-то чудесным образом не соприкоснувшимся, и осторожно проводит сначала по своему, а затем аккуратно соединяет их возбуждённые головки. На губах одновременно растворяются сладкие стоны, а взгляды случайно пересекаются. И теперь увести глаза — грех. Настолько хорошо, настолько пошло и интимно, настолько горячо, грязно и рискованно, что, чтобы кончить, им хватает буквально пары минут и нескольких несдержанных громких стонов, ласкающих уши.       Оба периодично подмахивают тазом, теряясь в крышесносных ощущений от обычной дрочки. Они безостановочно смотрят друг другу в глаза, тая и теряясь в их красоте.       Аркаша перед самым оргазмом зажмуривается, утыкается ему в шею, пытаясь подавить гортанные стоны, вырывающиеся с завидной частотой, а Марин… Марин не сдерживается, выгибаясь. Его брови предательски надламываются, рот застывает в немом стоне, а всё тело перестаёт слушаться, концентрируясь на одних размашистых движениях рукой. Они ещё несколько минут приходят в себя, поглаживая друг друга по волосам и вспотевшей коже. Молча, без лишних слов. А, отмывшись от бурных последствий, они до конца перерыва сидят на мариновой кровати и бесконечно целуются.

***

      Очень неловко сдавать помятую одежду и заставлять костюмеров её выглаживать, приходить со взъерошенными волосами и смазанным макияжем и утруждать парикмахерш и визажисток. Но самое неловкое — смотреть в глаза режиссёру, который явно всё прекрасно понимает, но не говорит ни слова.       Зато дубль с первого раза выходит удачный.