Солнце, что действительно греет

      — Вэй Усянь, в этот раз я спустил тебе с рук эту выходку, но больше на моё снисхождение не надейся! Если я увижу хотя бы тень этих псов на моей пристани, ты будешь всю свою жизнь есть ветер и пить росу вместе с ними!       Горячо сказанные слова гремели на всю Пристань Лотоса. И если обычно глава ордена остывал так же быстро, как и гневался, то в этот раз ему будто не было покоя как от занозы. Адепты старались лишний раз не попадаться на глаза и в сердцах обвиняли Вэй Усяня, который умудрился вновь прыгнуть выше своей непутёвой головы. А всё потому, что Вэй Усянь решил заступиться за остатки ордена Вэнь, которые адепты Ланьлин Цзинь держали в нечеловеческих условиях, но кому было дело до них, к чему было это пустое геройство? Всё шло к очередной стычке между орденами, возможно, даже к изгнанию не желавшего подчиниться своему главе Вэй Усяня, но, на удивление всех, решающим оказался выход вперед Ханьгуан-цзюня, который, к зубному скрежету Цзян Ваньиня, заметил, что в Юньмэн Цзян будут нужнее лишние руки и уступить пленников им было бы хорошей идеей. Присутствующие из соображений приличия (и желания выслужиться перед Гусу Лань) не стали припоминать (пока что) резкий комментарий главы Цзян, что Гусу Лань в не менее плачевном положении, тем самым поставив и тех в неловкое положение. В конечном итоге было принято решение разделить оставшихся Вэней между Юньмэном и Гусу. И лишь адепты Цзян знали, что переданных пленных их глава вышвырнул в дальнюю часть Юньмэна под ответственность Вэй Усяня.       Казалось, ситуация разрешилась наилучшим образом, если не брать в счёт главу Цзинь, что в тот вечер прятал за веером перекошенные в гневе губы, а в дальнейшем от этого же гнева гонял собственных сыновей.       Однако оставалось загадкой, как скоро Вэй Усянь будет придушен руками своего главы.

***

      День был, как обычно, спокойным и… нетихим. Хихиканья молодых адептов с тренировочного поля переплетались с птичьим щебетом, в другом крыле кухарки гоняли сорванцов, что пытались урвать десерты, лодки встречались с причалами, молотки ударялись о доски, стрекозы жужжали над озёрами — таков был пульс Юньмэна.       Цзян Ваньинь медленно направлялся в свои покои. На вид он был спокоен, но на самом деле словно тигр, что притаился в траве, вслушивался. После войны это стало своего рода привычкой, что не требовала концентрации и была естественна, как дыхание. Но если на войне он пытался услышать любой шорох, то дома боялся, как бы Пристань Лотоса не затихла. Возможно, не будь он привыкшим к шуму — или таким задумчивым — он заметил бы, как ему под ноги кто-то выбежал.       Глаза Цзян Ваньиня распахнулись в удивлении, ведь то был ребёнок. Простые одежды тусклого белого цвета без каких-либо отличительных деталей вызвали только больше вопросов о пребывании на территории ордена. Малец вцепился в его ногу и улыбнулся, смотря большими глазами. Цзян Ваньинь недоуменно моргал, силясь понять, откуда взялся ребёнок, почему-то ещё и кажущийся смутно знакомым. Когда же вслед возник запыхавшийся Вэй Усянь, который побледнел при виде происходящего, вопросы отпали сами собой.       — Смотри, ты ему нравишься! — прощебетал Вэй Усянь. — Не к каждому он вот так пристаёт, знаешь ли, ха-ха.       — Вэй Усянь…       Цзян Ваньинь чувствовал, что вот-вот задохнётся. От нахлынувшего раздражения пальцы задрожали, гнев растекался по венам, приливая к голове и окрашивая всё в алый. Взгляд Вэй Усяня теперь метался между ним и ребенком, будто силясь понять, кому он нужнее в данный момент: готовому вот-вот словить искажение ци шиди или невинному ребёнку.       — Прости-прости, — начал он, маша руками в примирительном жесте. В пару шагов он сократил расстояние и схватил ребёнка. — А-Юань хотел посмотреть на лотосы, и я…       Цзян Ваньинь резко шагнул вперед, словно перед броском:       — Во всем Юньмэне больше нигде лотосов нет, что ли?! — Его лицо исказилось в отвращении от столь жалких оправданий. В глазах искрили молнии. Руки зудели в желании схватить Вэй Усяня и вытрясти всю дурь. В кои-то веки он решил, что тот взялся за благоразумие, только дай с игрушками повозиться в отведённой мастерской, но — и трёх лун не прошло! — он снова взялся за своё.       Ребёнок, не ожидавший подобного, рефлекторно прижался к Вэй Усяню. А тот хоть и пытался накинуть виноватый вид, явно не преуспевал в этом. Пока уста изливали сожаления, в глазах гуи праздновали!       — Цзян Чэн, не злись. Я правда не мог отказать А-Юаню. Будто сам родил его, а разве может мама отказать своему дитя? — Вэй Усянь принялся тискать ребёнка в объятиях, не обращая внимания, что его уже били крошечным кулачком по лицу.       Услышав подобный абсурд на грани бесстыдства и безумия, Цзян Ваньинь замер так же внезапно, как и вспыхнул. От неожиданности весь запал будто окатили водой. Покраснев, он закричал:       — Хватит нести чушь! Грёбаный идиот, когда ты перестанешь доводить меня? Бери щенка и проваливай! — Цзыдянь уже искрил, и, словно разделяя душевную неразбериху хозяина, крошечные всполохи щипали кожу.       — Ухожу! Ухожу! — Вэй Усянь убегал, напоминая пурпурный вихрь и не переставая гоготать.

***

      — Ваньинь, не злись ты так, — голос Цзян Яньли, как всегда, был полон ласки, что летним дождем смывал остатки гнева, осевшего в венах. Она сидела подле окна и занималась вышивкой на платке. В любое другое время он проявил бы любопытство к трудам цзе, но расцветающего на ткани яркого желтого пиона, что был виден даже с его места, было достаточно, чтобы не задавать вопросов. Не хватало ещё больше портить себе настроение. — А-Сянь не хотел расстраивать тебя, только порадовать ребёнка, — мягко опустив взгляд и делая очередной стежок, продолжила она.       — Ну да, Вэй Усянь же у нас благородный герой, сама доброта, — недовольно пробормотал он, — а Цзян Ваньинь тем временем ненавистник детей, кошмарный глава и старикам подножки небось ставит. Раз я так плох, то давайте Вэй Усяня сделаем главой? Ему же виднее, что для ордена благо, а что вред. Видела бы ты его лицо тогда, ха, любой решил бы, что я собирался убить этого вэньского щенка, — с легким стуком он поставил пиалу, чтобы налить себе еще вина. Цзян Яньли хотела что-то сказать, но он продолжил, усмехнувшись. — Хотя кто знает, может так и стоило бы поступить. Не успеем и глазом моргнуть, как дерево, выросшее из гнилого семени, потравит нас всех своими плодами, — вино неприятно оседало на языке. Горечь эта обливала его сердце, что не могло перестать ныть. Цзян Ваньинь рассматривал пиалу в руках, часто моргая, будто это могло унять сухость в глазах, — хах… Как быстро вы забыли, кто оставил нас без дома и убил матушку и отца, — голос походил на ветки, что колыхал ветер морозный день.       — Цзян Чэн…       — Не стоит, цзе. Я не хочу говорить, — слабый вздох покинул его грудь, которую продолжало сдавливать.

***

      В преддверии середины осени рынок, как обычно, был полон суматохи: торговцы подзывали к своим лавкам, компании людей вели беседы, дети бегали туда-сюда. Причина его пребывания здесь заключалась в желании развеяться, но ничего в этом месте не могло унять мысли, что иглами впивались в голову: нужно было разобраться с письмами; удостовериться, что запасов ордена хватит на ближайшие месяцы; решить, кого из адептов отправить в деревни по капризам местных жителей; организовать ночную охоту, чтобы эти же адепты хоть чему-то научились, и проследить, чтобы Вэй Усянь их не переучил с его методами; также закупить материалов на отстройку беседки, за которую он так и не принялся; а позже посетить совет кланов и убедиться, что Вэй Усянь возьмёт Суйбянь. Ох, ещё и Суйбянь, куда шисюн его вновь закинул?       И это только из того, что он помнил или мог проконтролировать. Но даже всё это меркло на фоне того, что Пристань Лотоса вновь опустела. Свадьба цзецзе была радостным событием. Её счастливый вид в красных одеяниях бесспорно приносил покой сердцу, он всегда хотел, чтобы Яньли вышла замуж по любви. Однако это не отменяло того, что теперь остались он да Вэй Усянь.       Потому он и пришёл на рынок. Шум вокруг если и не заглушал мысли, то хоть не позволял провалиться в них. Он не стал надевать одежды ордена, ограничился темным ханьфу, которое серебряной рябью пронизывал узор змеиной чешуи, а волосы повязал в хвост черной лентой с такой же серебряной окантовкой. Идя не спеша, он рассматривал товары и прикидывал на будущее, что можно было бы подарить ещё не родившемуся ребёнку цзецзе в честь полной луны. Возможно, он даже присмотрит что-то Вэй Усяню, а то тот после каждого визита в Ланьлин Цзинь ходил как покойник, отчего даже кричать не хотелось. Может, кисточку для дицзы? Или набор кистей? В последний раз, когда он заходил в мастерскую, они выглядели весьма плачевно. А может, ножны для Суйбяня? Хотя бы попробовать.       В его ногу что-то врезалось. И только Цзян Ваньинь посмел понадеяться, что это всего лишь случайный ребенок, большие глаза, полные радостного узнавания, уже взирали на него:       — Гэгэ!       Даже отругать не успел, а малец уже успел сбить с толку.       — Гэгэ? — тонкие брови походили на суровый взмах мечей.       — Хмурый гэгэ, — малец захихикал. Присмотревшись, можно было заметить лёгкое покраснение в уголках глаз.       Что этот щенок позабыл так близко к ордену, и думать не хотелось, а потому Цзян Ваньинь стряхнул его и двинулся дальше. Малец, плюхнувшись на землю, недоуменно смотрел, куда это пропал новый гэгэ. Увидев удаляющуюся спину, он сморщил личико от негодования, недавние слёзы, которые он пролил, потерявшись в незнакомом месте, снова наворачивались на глаза. Дёргая края одежд, он заревел.       Казалось, что детские слёзы среди такого шума всё равно что капли в море, но плач походил на вопли раненого. Цзян Ваньинь замер. Люди вокруг уставились на него: с осуждением, сочувствием, а кто и вовсе бормотал, что так и надо с избалованными детьми. Стало не по себе от такого внимания, он быстро поставил сопляка обратно на ноги, и, будучи от рождения несклонным к ласке, не придумал ничего лучше, как шикнуть, чтобы угомонить. Малец, увидев, с каким жестоким выражением на него глядели, продолжил реветь. А затем, к недоумению, так же внезапно затих — маленькие ручонки потянулись к колокольчику ордена. Но затея тут же была пресечена на корню, что вызвало новую волну детского негодования. Тц, этот щенок будто поклялся заставить Цзян Ваньиня потерять лицо. Краснея от гнева и замешательства, он чуть потряс мальца за плечи, в ответ же заревели пуще прежнего.       — Молодой господин, видно, недавно стал отцом, — возникла рядом женщина, что проходила мимо со своим ребенком. Не успел Цзян Ваньинь возмутиться, что он не отец этого щенка, та продолжила голосом поучающей тётушки. — Дети в этом возрасте быстро устают и становятся капризны, возьмите его на руки.       Лицо Цзян Ваньиня исказилось, будто его попросили взять змею, а не ребёнка. Малец же, видимо, поняв о чём шла речь, шмыгая носом, одной рукой ухватил его за рукав, а вторую протянул, просясь на руки. Пальцы подрагивали то ли от гнева, то ли от смущения. Он гнал этого ребёнка, кричал, бесился, а тот всё равно держал его крепко, не желая отпускать, а покрасневшие ещё больше глаза смотрели так, будто Цзян Ваньинь разобьёт тому сердце, если уйдёт. «Все дети такие», — подумал он, но это странное чувство, что саднило в груди, и которому он не мог найти объяснение, не позволяло всё же развернуться. На самом деле ему было даже немного неловко за прошлый раз. Он не хотел пугать ребёнка, хоть тот и был Вэнем, но тогда он был так зол, расстроен, будто ему вскрыли только зажившую рану. Теперь малец ревел так, будто рану нанесли ему.       Что ж, он действительно взял этого щенка на руки.       — Доволен? Теперь угомонись. С кем ты сюда пришел?       — С шушу, — было сложно понять, так как малец всё ещё задыхался после истерики, но с попытки третьей удалось.       — Это ещё кто? А, не важно. Пойдем, а то эти едоки дынь не угомонятся.       Естественно, искать жалких Вэней Цзян Ваньинь не собирался — будет им уроком, как следить за детьми, — а потому направился домой. Пусть с этим разберётся Вэй Усянь, как вернётся с ночной охоты.       Уже ближе к выходу из рынка малец вдруг забрыкался на руках, пытаясь привлечь внимание:       — Хочу! Хочу!       В указанном направлении находилась лавка с игрушками.       — Нет.       Послышалось хныканье перед очередной истерикой…       Вернувшись в Пристань, Цзян Ваньинь первым делом избавился от мальца, всучив первому попавшемуся адепту. Тот сначала пытался покапризничать, что хочет остаться с гэгэ, но острота, с которой этот самый гэгэ смотрел, побудила всё же отказаться от затеи. Но недолго малыш горевал и, забыв о всякой грубости, начал показывать адепту свои новые погремушку и фигурку в виде собачки, а также похвастался ярко-красной кисточкой для «палочки Сянь-гэгэ».

***

      Цзян Ваньинь сидел в беседке и наблюдал за мирной рябью воды. Казалось, даже суетливый шум, присущий здешним местам, не смел тревожить и доносился приглушенно. Подавшись чувству отстранённости, он позволил мыслям блуждать. Потихоньку наступали холода, и хоть зимы в Юньмэне не были жестоки, заготовиться тёплыми тканями стоило. С неприятной сухостью во рту он мельком подумал о жаровнях, но тут же стряхнул мысль. Скоро должна была состояться поездка в Ланьлин, которая даст возможность навестить цзе, точнее, официально это будет обсуждением торговых договоров, но старику Цзинь не обязательно было знать о приоритетах. Вэй Усянь ещё не знал об этом, но определённо обрадуется. «Может, подразню его и скажу, что оставлю дома», — со скребущим рёбра удовлетворением подумал Цзян Ваньинь. Заслужил к тому же. Хоть он и знал, что Вэй Усянь продолжал приводить мальца — порой заставал кухарок за готовкой сладостей и каш без всякой причины, а ближе к вечеру слышал слабые отголоски Чэньцин, да только игра походила больше на покачивание колыбели, нежели на трель, призванную разбудить даже мертвого — да вот недоумевал, как именно шисюну это удавалось.       Ответ сам — в который раз уже — отыскал его.       — Да чтоб вас гуи…       — Гэгэ! - пропищал малец, возникнув со спины.       — Не гэгэ я! — с привычки огрызнулся он, поднимаясь, но после выдохнул. Он серьёзно будет препираться с каким-то сопляком?       Но, несмотря на грубые слова и явно не самое приятное выражение лица, малец привычно уткнулся в ногу. «Ну точно щенок», — подумал Цзян Ваньинь, запоздало силясь придать мысли оскорбительный оттенок. Имея наконец возможность убедиться в догадке, он на пробу ткнул пальцем по украшенной маленькими косичками детской макушке, послав слабый импульс ци, и нахмурился. Вэй Усянь накладывал заклинание, чтобы скрыть мальца от лишних — его — глаз. Скривив лицо в раздражении, он послал ещё немного ци, окончательно растворив остатки тёмной энергии.       — Где Вэй Усянь? Разве он не должен следить за тобой?       — Сянь-гэгэ уснул.       — …       Этот малец явно был обречён случайно умереть из-за невнимательности взрослых…       Цзян Ваньинь хотел было вновь оставить его на попечение адептов или же заявиться к Вэй Усяню и пнуть его по рёбрам, но если в случае второго ему всё же было жаль шисюна, чьё здоровье было уже не таким крепким, то в первом — не хотел вновь показываться перед своими людьми с ребёнком, ещё в прошлый раз те успели напридумывать всякого. Присматривать самому за щенком Вэй Усяня тоже не было никакого желания. Но если подумать — разве не у него скоро родится племянник или племянница? Так почему бы не потренироваться на мальце? Хотя, конечно, глупо было сравнивать. Новорождённый малыш будет милейшим дитём, словно подарок самой Гуаньинь, а это — Цзян Ваньинь вновь глянул в большие круглые глазки — маленький хитрый Вэнь.       — Вэй Усянь печётся о тебе, как курочка-наседка, пряча от меня, а ты всё равно нарываешься на неприятности, — держа руки скрещёнными на груди, ровным тоном сказал он. Малец только крепче обнял его за ногу и улыбнулся.       Тяжко вздохнув, Цзян Ваньинь оглянулся и, убедившись, что никто не смотрит, взял ребёнка на руки.       — Имя-то хоть есть?       — Я А-Юань, — малыш просиял, получив внимание «хмурого» гэгэ, и сразу же устроил голову на плече.

***

      Вторая палочка благовоний почти догорела, когда Цзян Ваньинь закончил читать отчёт по затратам и отложил его к стопке с другими книгами. Что касаемо А-Юаня, придумывать для того что-то особенное он не собирался, посадил на кушетку, дал одну из кисточек для меча — вот и всё развлечение. На удивление, сидел тихо, не беспокоил, чуть позже только слегка осмелел и слез на пол, чтобы поближе рассмотреть обстановку. Особенно ему, видимо, приглянулась нарисованная на ширме бамбуковая роща.       Но и у детей есть предел, дойдя до которого они забывают о всяких манерах. А-Юань сел напротив, устроив ладони на столике:       — Хочу рисовать.       — Сиди тихо.       — Пожалуйста.       — Вас, Вэней, не воспитывают, что ли?       А ведь Цзян Ваньинь надеялся, что выпрошенная пиала молока хоть немного вызовет сонливость, да куда там: только лишние вопросы появились.       Когда адепт принёс молоко вместе с кувшином вина, ребёнок в покоях главы вызвал недоумение с очень острым любопытством, но то быстро умерло, стоило услышать тон, что хлестал не хуже всеми известного кнута:       — Чтобы к началу часа дракона вы все были на тренировочном поле. Не уйдете, пока я не скажу, — небрежно бросив письмо, которое читал до этого, Цзян Ваньинь взглянул на адепта столь пристально, что тот поёжился: — Стыдоба одна, кому скажешь, что мимо адептов Юньмен Цзян даже ребёнок может проскочить, на смех поднимут.       Адепт поспешно поклонился, уверяя главу, что не позволит и тени позора повиснуть над орденом, и так же поспешно удалился.       — Пожалуйста, Инь-гэгэ, — тем временем не переставал хныкать А-Юань.       — Я тебе не гэгэ, отстань уже, — отчеканил он.       — Цзюцзю?       От такой наглости Цзян Ваньинь чуть не поперхнулся вином.       — Какой еще цзюцзю?!       — Сянь-гэгэ твой гэгэ, — моргнул малец, будто выдвинул истину мироздания. — А значит ты — цзюцзю?       — О небеса, — потёр виски Цзян Ваньинь. Предвещая головную боль, он снял гуань, чтобы распустить тугие пучок и косички. — Малец, Вэй Усянь что, мать твоя? — хотя зная Вэй Усяня, было бы неудивительно ляпни он что-то такое.       — Шушу?       — Ох, всё, бросай это.       — Цзюцзю! — Довольно улыбнулся А-Юань и хлопнул руками по столику, тем самым поставив точку в этом споре.       Видно, верно говорят: тот, кто близок к киновари, красен, кто близок к туши — черен. Даже будучи не связанным кровным родством с Вэй Усянем, малец умудрялся делать такое же ехидное лицо. И точно так же добиваться своего. Если сначала А-Юань выпросил кисть и бумагу и рисовал с самым прилежным видом, то вскоре и эта затея стала скучна. Только когда Цзян Ваньинь, не выдержав, рявкнул угомониться, чуть притих. Сидел себе послушно, да только чуть надутые щёки и ручки, что дёргали края одежд, выдавали обиду, от которой становилось неуютно. Тяжело вздохнув, Цзян Ваньинь протянул руку.       Близился вечер, когда А-Юань сидел на скрещенных ногах Цзян Ваньиня и с любопытством играл то с лентой на конце его косы, то с колокольчиком, пока «цзюцзю» продолжал разбирать бумаги. И если первому было тепло и комфортно как в колыбели, то второй не переставал чертыхаться, когда детская макушка грозилась сломать челюсть.       Было странно сидеть так, словно у этого ребёнка было право находиться в его покоях и лезть со своим лепетом. «Это всё из-за влияния цзецзе», — подытожил Цзян Ваньинь. С тех пор, как она рассказала о своем дитя, он стал сентиментальным, точно. Это теперь он не знал, как отмахнуться от этих доверчивых глаз, но раньше у него ведь была возможность?       Тогда они с Вэй Усянем сидели в комнате, которую отвели как мастерскую или как помещение для хлама, потому что среди брошенных тут и там записей, кистей и деталей для наработок ориентировался только сам Вэй Усянь. Цзян Ваньинь был готов поклясться, что как-то раз точно чуть не споткнулся о Чэньцин, но убедиться не позволили руки, что тянули за собой. Они говорили в основном об идеях Вэй Усяня и о том, как их можно использовать в интересах ордена, но чарка за чаркой разговор стал перетекать на другие темы.       — Цзян Чэн, — начал Вэй Усянь, отстранённо вертя попавшуюся под руку хурму, — тебе вправду так ненавистен А-Юань?       Плечи Цзян Ваньиня напряглись. Он чуть откинулся назад, задрав подбородок, как змея, что готовилась к броску:       — А тебе-то что с моей ненависти? Намерился снова поучать меня благонравственности?       Вэй Усянь покачал головой. Повисла тишина. Давящая. Неловкая. Будто в этой тишине все его мысли и чувства могли обнажиться, высочиться из грудной клетки. Затем Вэй Усянь поднял на него глаза. За столько лет Цзян Ваньинь какими только их не видел: озорными, отчего мягкий изгиб в уголках казался игривым, сердитыми и сосредоточенными в пылу сражений, да даже заплаканными, хоть и желал больше не видеть слёз. Но сейчас они взирали с такой тоскливой серьёзностью, что грудь сдавливало от колющего ощущения.       Голос его был тихим, как звук вложенного в ножны острого меча:       — Если это так, то обещаю, что больше он не побеспокоит тебя, — значит, понял, что о его выходках прознали.       — Тц, Вэй Усянь, какой же ты идиот, — раздражённо выплюнув это, Цзян Ваньинь встал и, не желая ничего добавлять, ушёл.       Конечно Цзян Ваньинь не желал навредить ребёнку. Он не ненавидел А-Юаня, он ненавидел, что тот был Вэнем. Но Вэй Усяню, что так легко отделяет дурное от благородного, было невозможно объяснить, что он попросту не мог смотреть на А-Юаня. Как можно было смотреть и не вспоминать? Звуки разрывающейся плоти его товарищей, которых даже не похоронили должным образом, запах гари, что забивался в лёгкие, огонь, что слизывал с его дома всю жизнь и все эти наполненные отчаянием и страхом дни, когда он зубами вырывал себе крохи времени на поиски Вэй Усяня, а после возвращался в промозглую палатку совсем один. Как можно было терпеть ребёнка людей, что поступили так жестоко с его домом и с его семьей? Разве это не всё равно, что плевок на могилы его родителей? Возможно, матушка была права, когда говорила, что ему не хватает сыновьей почтительности. В который раз он —       Колокольчик зазвенел.       Чистый звук рябью прошёлся по беспокойным мыслям, утихомирил всколыхнувшиеся воды. Недоуменно нахмурившись, Цзян Ваньинь решил глянуть, что же такое А-Юань сделал. Под разочарованный хнык он отобрал колокольчик и понял...       Его полностью обслюнявили...       Уже истратив за день весь запал, его хватило только на недовольное ворчание вперемешку с брезгливостью.       — Так это из-за тебя Вэй Усянь не мог тогда играть? — неожиданно припомнил он случай на ночной охоте, когда шисюну пришлось буквально драться с помощью дицзы. На крики, почему тот валял дурака и лупил мертвецов палкой, ему ответили лишь задорным смехом, мол, из Чэньцин и ноту не выдавить.       Что ж, возможно маленький Вэнь был небесной карой Вэй Усяня и поделом.

***

      Вэй Усянь поспешным шагом направлялся в покои Цзян Чэна, молясь, чтобы А-Юань был всё ещё там, а шиди... ну, ему лучше не быть там. Тихонько так украдёт ребёнка и обратно, а крики и завтра послушать можно. Поразительно, как у него ещё оставался задор на пакости. Когда он проснулся, то чуть не слег обратно от охватившей конечности тревоги. А-Юань пропал! И ладно столкнись тот с адептами или слугами, но, по заверениям одного из младших, что его шисюн видел в покоях главы ребёнка — небеса сегодня явно не были снисходительны к А-Юаню.       Ближе к покоям он замедлил шаг, вслушиваясь. Цзян Чэн явно шагал из угла в угол. Чуть приоткрыв дверь, он заглянул внутрь и снова почувствовал онемение в конечностях. Цзян Чэн медленно ходил по комнате, держа А-Юань на руках. Малыш мирно покоился в объятиях и, свесив ноги по бокам и уткнувшись пухлой щекой в грудь, крепко спал. Сколько же Вэй Усянь пробыл в отключке? А проснулся ли?       Цзян Чэн всё ещё не замечал его, брови были привычно нахмурены, а на глазах дымка задумчивости. А-Юань, кажется, зашевелился, когда он прошептал:       — Шшш, спи, сяогуй, — от этих слов Вэй Усянь улыбнулся. Шицзе была права, говоря, что нужно просто немного времени.       Но Цзян Чэн не был бы собой, если погладив одну щеку, не отвесит оплеуху на вторую:       — Уверен, этот идиот Вэй Усянь скоро придет.       — Цзян Чэн! — Вэй Усянь ворвался с самым оскорбленным видом, кой мог выдавить.       — Вэй Усянь!