Случай в Аюбаске

Красное солнце на широтах Аюбаски осенью не заходило, а кружило над головой всю ночь, всю долгую грёбаную ночь. Должно пройти ещё две последних недели осени, чтобы оно опустилось, раскрутившись в своём маятниковом вращении и нырнуло за горизонт, а взамен оттуда пришли дожди и тепло, растапливающие робкий свежевыпавший новогодний снежок. Пока же стояла тихая прохладная погода, до минус пяти по ночам, и алое сияние заливало предместья Сатарита. Родители Эрта по своему обыкновению ушли на вечерний концерт, поэтому юноша был предоставлен самому себе. Он с трудом давил возбуждение, идущее снизу, дрожь в солнечном сплетении. Сегодня четыре часа принадлежали только ему, и он мог без опаски заняться… он даже пока не выдумал этому занятию названия, стеснялся, ведь название придумывается чему-то героическому, эпическому, а то, чем он занимался… это продукт ущербности, внутренней пустоты. Нехватки. По крайней мере, так говорили и писали в книгах. Тем не менее, несмотря на неприглядную самооценку, готовился он к своему «празднику» основательно. Распахнул шторы, позволяя алому свету красного карлика войти в комнату. Вдали были дома, но предпоследний этаж дома снижал возможность подсматривания. К тому же, Эрта «несло». Ему хотелось верить, что он в безопаности — и от похоти желаемое превращалось в действительное. Затем — он принялся раздеваться, косясь на себя в зеркало шкафа. Раздевался он медленно, гладя себя, ахая, выгибаясь, задирая до сосков майку с изображением какой-то рок-группы, кажется, «Уртар», так, что алому сиянию подставлялись худые рёбра и живот — и опуская ткань снова. Он скользил ладонями по ягодицам, стыдливо проникая под ткань трусов, касался рта пальцами, воображая, что это прикосновения женских губ… в этот миг в своей фантазии он был окружён прекраснейшими девушками, среди которых смешались одноклассницы, соседки, героини фильмов и совершенно выдуманные образы. Он слышал их голоса, подобные журчанию хрустальных ручейков или шёпоту звёзд, полупризрачные феи кружили вокруг парня, овевая его своими практически фантомными руками, касаясь одеждами… они забирались пальцами в его волосы, разглаживая их, эти моменты Эрт «отыгрывал» с силой, чтобы скомпенсировать неощутимую иллюзорность ласок яростью воздействия — зарываясь пальцами между корней своих обесцвеченных волос и едва не выдирая их этой импровизированной «гребёнкой». Если бы кто-то посмотрел сейчас на него, он бы увидел худощавого парня средней комплекции, с претензией на мускулатуру, но скорее недоедающего «задрота». Его кожа, и без того обладающая бледным оттенком, сейчас становилась болезненно-желтоватой, почти оранжевой. Волосы, отпущенные до плеч, но убитые пергидролем, свалялись в комки. Эрт сам не отдавал себе отчёта, зачем сделал вытравил свой природный чёрно-рыжеватый цвет до блонда. Ему казалось, что так он выглядит привлекательнее. Какая-то… ну… душа появлялась в его стиле, что ли? Больше он ничего в себе менять не рисковал — родители и так смотрели искоса, хотя ничего и не говорили. Сейчас в Аюбаске каждый мог выглядеть как угодно. Эрт едва держался на полусогнутых ногах от напряжения, он задыхался, едва удерживаясь от того, чтобы опустить руку вниз и перейти к более откровенным «ласкам» — это могло привести к слишком быстрому финалу. А может… …нет, всё-таки, не надо. Выворачивая локти, он снял майку. Теперь на его угловатых костях таза висели лишь широкие шорты, коричневые в изысканную красную вертикальную полоску, на которых уже выделялся солидный бугор. Майка, измятая и чуть влажная от пота, полетела в угол. В воздухе повис тот тонкий, но очень откровенный запах, который сопровождает мужское возбуждение. Проведя ещё раз пальцами по губам в знак последнего «поцелуя», Эрт заторопился к зеркалу — там лежала парфюмерия матери. Украдкой позаимствовав флакон духов, Эрт смазал ими виски, пригладив локоны и заложив их за уши. Аромат должен был усилить ощущение, что он окружён баядерками. На ходу стаскивая шорты, путаясь в них и двигаясь слегка в полуприседе, от опаски, что, хоть и верхние этажи, у кого-то может найтись бинокль, Эрт прошёл в другой угол комнаты, где находился его магнитофон. Щелчок клавиши, напоминающей фортепианную — и по комнате поплыл негромкий звук энигмально-романтической группы Эрта «Гугуси Рока». Я всегда хотел метнуть топор В Ночной Дозор, Но по цене не позволяет Индустар Такой кошмар… Раньше Эрт наносил капли парфюма на лицо в самом начале, но однажды, заметив странное выражение на лице его матери, складывающей его рубаху перед стиркой и принюхивающейся к ней, он впал в иррациональный страх, что одежда может пропитаться заимствованными ароматами, и тогда его «запалят». С этих пор он старался не допускать соседства своего белья и женских «притираний». Не то чтобы это чем-то грозило. Но ему не хотелось вообще — ни шума, ни суеты вокруг своего маленького увлечения. Это могло бы привести к обнаружению… главного предмета. Воображаемые баядерки с хихиканьем разбежались, предав Эрта и оставляя его в одиночестве. Так и было задумано. Взамен должна была прийти Она. Та, которая спасала его от нелюбви, в то время как настоящие девчонки не поддавались на ухаживания или бесконечно кормили надеждами. Ощущая дикое, электрическое перенапряжение в «столбняке» внизу, Эрт выдвинул тайный ящик кровати и положил на постель — сначала искусственное «лоно», сделанное из поролона и четырёх резиновых шариков, уложенных в деревянную основу. Выглядело это творение кустарных промыслов не очень, но, в конце концов, не смотреть же он на это приспособление будет. Само понимание, что он, мечтая о вершинах любви, будет овладевать чем-то настолько уродливым, унижало, однако Эрт старался гнать эту мысль, держать её за кулисами своего осознания, чтобы она не мешала играм фантазии. Следом он вытащил то, что составляло его гордость — дилетантски, но всё же не без правдоподобия выточенный из доски торс женщины. Для того, чтобы изготовить его, Эрту пришось освоить рубанок и работу ножом. Сколько заноз он посадил себе в процессе! К счастью, не в «те» места, куда действительно страшно. В «те» он точно не посадит — к концу работы он уже достаточно натерпелся, чтобы понимать, что «произведение искусства» нужно полировать. Эрт нежно провёл руками по бокам деревянной полу-куклы. Наощупь дерево было прохладным, твёрдым и ничуть не напоминало женщину, пахло оно тоже… как дерево. Но буйное воображение Эрта успешно рисовало мягкую плоть красотки, принадлежащей только ему одному. Последнее, что он вынул — была состоящая из двух больших и одного маленького кусочка гипсовая маска, изображающая округлое лицо женщины — с отстранённым, как бы дремлющим выражением. Ничего напоминающего о любви не было в ней, но Эрту было достаточно самого факта: перед ним девичье лицо. Именно эта маска, найденная и фактически украденная… не будем уточнять, где, и подвигла Эрта на развитие своих фантазий в предметную, физиологическую сторону. Значительную роль сыграла и знаменитая дворовая легенда — про затерянный остров дикарей-извращенцев, сожительствующих со статуей и заставляющих сожительствовать с ней моряков, выброшенных на остров. Эта легенда, разумееется, передавалась со всеми непристойными подробностями. Как и многие, должно быть, сверстники Эрт не мог сдержать при кульминации этой истории ощущения чудовищного стыда, но одновременно и некоего трепета огненного любопытства внутри. Ему хотелось знать, каково это — удовлетворить своё желание, пусть даже в подобие женщины, пусть даже — покрытой для придания завершённого мерзкого образа половыми излияниями предыдущих любовников. Немного заставляло трепетать то, что островитяне в рассказе были ущербными уродами, порождёнными многовековыми близкородственными браками и говорящими на некоем чудовищном, как-то подленько исковерканном льанесенагмском. А остров в конце концов оказывается загнан в пучины моря богами, у которых наконец-то дошли руки и перуны до творящейся в этом месте скверны. Оказываться на месте таких «любителей» было страшновато — до позорной трусливой невесомости в голове. Однако Эрт успокаивал себя тем, что боги тех времён, должно быть, давно умерли. Можно ли говорить о возмездии из эпохи мифов — в век урбанизации, железных дорог и автомобилей? Вот, кстати, под окнами бибикнула, несмотря на поздний час, одна из них. Испугавшись, что это вернулись родители, Эрт накрыл деревянную любовницу одеялом, выключил магнитофон, подкрался к окну и долго смотрел вниз… нет, ложная тревога. Ощущая краску стыда и вожделения на щеках, он вернулся на получетвереньках к кровати. — Прости, любимая, — прошептал он, огладив ладонями лицо, прикрыв собственные глаза и воплощая перед ними свои мечты. — Я сейчас… Сейчас я возьму тебя… Не бойся, — он сглотнул, — недолго ждать…