Истории Чудесного Домика

      Наверное, мало кто способен получать искреннее удовольствие от дорожной суеты да кутерьмы - не беря в расчёт сладостное предвкушение, собственно, прибытия в желанное место назначения.       Вот Самоделкин способен: только пружинистая нога ступает на территорию аэропорта или, как сегодня, вокзала - стальное сердце начинает трепетать как у пчелы, когда та готовится покинуть поутру поднадоевший улей на полный свежих впечатлений, открытий и ярких красок рабочий день. Был бы у железного человечка пульс (хотя, чем мерное движение тока по проводам не похоже на настоящий пульс?), тот бы точно ускорился от звуков стучащих по рельсам колёс, от вдыхания дымного запаха, поднимаемого в воздух вместе со столпами пыли прибывающими и отбывающими поездами, от вида этих громадных махин, каждая из которых так и зазывала запрыгнуть внутрь да отдаться воле судьбы и бескрайней дороги без задней мысли.       Вот она, соль любого путешествия, хоть самого короткого: в упоении процессом! Сколько подобных вокзалов Самоделкин повидал уже на своём веку, сколько километров исколесил по безграничным пейзажам исполинской родины - каждый раз, ступая на знакомый или не очень перрон, железный чудесник обращал сияющую улыбку и такой же сияющий, почти влюблённый взор навстречу неугомонным поездам и заманчивым далёким горизонтам.       - А! - взор оторвался от созерцания буквально на секунду, опустился в сжатый в кулаке билет и, удовлетворённый, вновь вернулся к излюбленным видам стальных махин, теперь уже сузившись до определённого вагона. - Вот и наш!       Самоделкин окликнул профессора Пыхтелкина и красноречиво кивнул в сторону цели: до этой находки тот рассеянно озирался вокруг сквозь свои толстенные линзы, но теперь поспешил с билетом в руке и необходимыми документами под мышкой к проводнице, обменявшись с ней приветственными улыбками и иными любезностями при приближении.       - Ну, пара дней дороги, и мы с Семёном Семёновичем будем на симпозиуме, - прорезюмировал планы вслух железный человечек.       Его спутник, не разделявший особых восторгов путешественника, видимо сдерживался, чтобы не высказаться насчёт своего истинного отношения к злосчастному симпозиуму и особенно к роли в нём своего неутомимого товарища, однако снизошёл до вялого “угу” в ответ.       Глупо было бы и говорить, что от Самоделкина не скрылась ни тень тоски, превратившая друга в какую-то бледную, монохромную версию себя обыкновенного, ни его тусклый отрешённый взгляд в пол: не было бы лицо чудесного художника таким выразительным само по себе, а скрыть своё текущее настроение тот даже не пытался. Напротив - всячески подчёркивал свою хандру, тихонько, но настойчиво вздыхая всю дорогу от дома до вокзала и, наконец, до самой платформы.       - Ты-то чего кислый? - спросил Самоделкин больше для виду, чем от искреннего замешательства; ответ только подтвердил его собственные внутренние подозрения.       Прежде, чем поделиться горестями, Карандаш вздохнул, будто набираясь мужества, опустил рядом с чемоданом друга дорожную сумку, да так и застыл в печальной задумчивости, теребя ручки.       - Жалко просто, что начало симпозиума совпало с нашим клубным выступлением… - пробормотал он; хотел было продолжить эту невесёлую линию мысли, но осёкся.       Негоже, наверное, председателю вести себя так по-ребячески: кто бы, глядя на него в горячности рабочего задора, мог представить, как беспомощно угасал весь этот задор в (хоть и недолгое) отсутствие преданной правой руки? Помимо оной, Клуб Весёлых Человечков в это время года и так действовал неполным составом - Дюймовочка по весне всегда была занята своими благородными обязанностями по наведению порядка в царстве крылатых эльфов, Гурвинек проводил майские праздники с семьёй в родной Чехии, и только высшие силы ведали, в какие приключения впутался в очередной раз Незнайка-сорванец, но его веснушчатая мордашка не мелькала в штаб-квартире вот уже третью неделю.       Да и предстоящее через несколько дней выступление обещало быть почти, что говорится, “домашним”: небольшой детский дом на окраине города праздновал свой юбилей, и, конечно, весёлые чудесники не могли отказать в частной просьбе украсить своей весёлостью камерное торжество.       Ничего исключительно необычного в житье-бытье клуба, как видно. Ничего, с чем председатель не справился бы и один.       Но, право, как же отчаянно до самого последнего момента мечтал он об отмене несчастного симпозиума, грозящего разделить его на ближайшее время с не просто своим заместителем, но таким дорогим сердцу и верным другом! Пускай хоть весь город смеётся над слезливой чувствительностью чудесного художника, в глубине души ему не стыдно и за море накатывающих нежных чувств при мысли о скором неизбежном расставании.       Железный человечек сам несколько неловко мялся, протягивая многозначительное “Н-да”. Его в слезливой чувствительности упрекнуть нельзя было уж никак, да и перспектива смены обстановки его воодушевляла вполне искренне; не говоря о чувстве долга перед данным профессору обещании - на научную конференцию умудрённый географ собирался ехать не просто в качестве слушателя, а выступающего, и к материалу его работы, - “Использование современных технологий для мониторинга изменений природных ресурсов” - чудесный мастер, без лишней скромности, приложил свою руку особенно. Конечно, он не мог не сопроводить энергичного учёного до победного конца и не помочь тому презентовать предмет своей работы в лучшем виде.       Впрочем, всё это не значило, что механическое сердце осталось глухо к досаде товарища и к его уязвлённым нежным чувствам, будь они неладны. Самоделкин опустил руки-вилки на поникшие плечи златокудрого чудесника, подбадривающе похлопывая.       - Ну, без заместителя клуб справится - а вот без председателя уже нет.       Такой довод, впрочем, эффекта почти не возымел.       - Какая чепуха, - слегка нахмурился Карандаш, подняв навстречу нетипично серьёзный взгляд. - Ведь без заместителя не справится председатель.       Железный человечек закатил по-доброму глаза.       - Меня всего недельку не будет, а ты меня будто в кругосветное путешествие на год провожаешь, - заметил он с ироничной улыбкой.       - Зная тебя и Семёна Семёновича, вы бы на обратной дороге умудрились заскочить ещё в двадцать соседних стран на экскурсию, - поддразнивал в том же ключе художник. - И очнулись бы спустя лет пять, когда все необъезженные страны закончились.       - Ну пораньше, - шутливо протестовал друг. - Через полгодика. Нам до границы всё равно недалеко будет…       - Самоделкин!.. - начал было журить того Карандаш, но в это время внимание обоих чудесников привлёк профессор Пыхтелкин, что последнюю минуту активно зазывал железного человечка внутрь: сверить с проводницей билет и выгрузить в купе багаж. Самоделкин спешно подхватил сумку и чемодан, не дав другу помочь себе даже с лёгкой ношей.       - Ты здесь стой, я разгружусь быстро и снова выйду, - бросил ему мастер. - А то, чую, в чемодан ещё залезешь, тебя из купе потом не выпроводишь.       Художник надулся слегка, - такой план рассекретили! - но всё же повиновался. Как только товарищ скрылся в вагонной пучине, Карандаш отступил к широкой колонне посреди платформы и бессильно прислонился к прохладной каменной поверхности с видом поражённого воина во время такой краткой и быстротечной минуты перемирия.       Конечно, его укоры в сторону самоделкиной жажды странствий шли не из злого умысла: художник и сам находил особую романтику в исследовании мира вокруг, в знакомстве с новым и неожиданным, в поиске свежих впечатлений. Нигде вдохновение так не окрыляло восторженного творца, как на лазурном берегу неизведанного южного залива, или в лесной опушке где-то у подножия альпийских массивов, или на вершине залитого жарким солнцем каньона в пустынной глухомани Нового света.       С той лишь разницей, что, после всех утомительных странствий, сердце творца всё же охотнее внимало зову дома и тоске, влекущей к родным местам, чем неугомонное сердце-мотор железного мастера, подначивающее вперёд и только вперёд. Да, размышлял про себя чудесник… Вот лишь одно из целого вороха их различий: для Самоделкина мир навсегда останется нечитанной книгой, полной всего неизученного, неоткрытого, людей, ждущих помощи, и неопробованных изобретений. А для Карандаша весь мир, - настоящий, ненарисованный, не ограниченный застарелыми образами, - открылся только с пылкого, энергичного образа железного мастера.       Глупо, наверное, ставить его благоразумие и верность под какое-либо сомнение, когда вместе пройдено столько испытаний, пережито столько лишений и нажито так много благ. И в менее значимых ситуациях, в самых рядовых событиях на повестке клубного дня стальной товарищ выкладывался на полную.       Но в такие редкие случаи разлуки Карандаш поделать с собой ничего не может, а задаётся: вдруг когда-нибудь эта неугасимая страсть к переменам заведёт друга куда-то так далеко и надолго, что ему взбредёт оставить вконец дом с Чудесной Школой да удариться в вечные путешественники до самой пенсии, как Семён Семёнович? Охладит ли расстояние когда-нибудь нежную преданность по отношению к клубу, к ребятишкам, к Прутику, к нему?       Было бы Карандашу подвластно волшебство, при котором чародеи меняют ход времени, как им вздумается, отодвигая одни события на день раньше, а другие - продвигая на день позже… Тогда бы никто не допустил досадной накладки, и никому бы не пришлось уезжать в далёкий неведомый город на далёкую неведомую конференцию о далёких неведомых проблемах далёкой неведомой науки.       Но чудесный художник, увы, обладал даром иной природы. На мгновение в голубых глазах вспыхнуло некое озарение; маленькая рука потянулась в карман за верным блокнотом, исписанным и изрисованным за последние месяцы вдоль и поперёк. Хозяин проворно пролистал к самой последней, единственной чистой странице - и грифельный нос взялся за работу с завидной сноровкой. Только интенсивные поскрипывания о лист и выдавали спешку процесса, если бы их вообще было слышно сквозь будничный ропот и гогот вокзальной толпы.       Когда знакомая фигура на пружинистых ногах выпрыгнула из вагона вновь на перрон и присоединилась к Карандашу, тот уже успел закончить своё новое спонтанное творение, вручив его другу.       - Что это?       Самоделкин озадаченно хлопал глазами на листок. Сначала мастеру показалось, будто весёленькие наброски должны были составить вместе какую-то затейливую композицию, которую он просто не смог угадать с первого взгляда… Но и со второго и с третьего ему не удалось углядеть в разрозненных изображениях единой линии мысли: вот домик, вот справа от него - деревянная стружка, ещё правее - лягушка. А какую композицию должны составлять с ними пакетик сока, срощенные ветви дерева и палка хлеба? Пейзаж в сказочном стиле? Сельский натюрморт? И что, собственно, хотел сказать ими всеми творец? Не очень-то содержательная вышла работа, даром, что ушло на неё от силы минут пять, подумал железный чудесник…       - Это ребус, - пояснил художник, улыбнувшись как-то задумчиво. - На долгую и скучную дорожку. А то чем вам ещё с Семёном Семёновичем в поезде заниматься?       - Разумно, - удовлетворённо хмыкнул товарищ. - А что мы отгадать должны? Ответа не нужно, конечно, но надеюсь, там что-то интересное загадано? Важное?       - Очень, - Карандаш ответил тем на оба последних вопроса.       В выразительном взгляде его Самоделкин прочёл истинно серьёзный подтекст и кивнул, бережно сложив листок пополам. Что бы не подразумевала загадка друга, её разгадке железный человечек посвятит каждую свободную минуту; даже если в конце его будет ждать всего-навсего старый-добрый приятельский розыгрыш. Хотя бы досуг вкупе с поднятым настроением обеспечены.       Над вокзалом загудел вдруг первый сигнал, призывающий провожающих освободить поезд и заставивший чудесников встрепенуться. Оба машинально повернули головы и поймали в окне вагона профессора Пыхтелкина, активно жестикулирующего им и показывающего на свои наручные часы со снисходительной улыбкой директора, созывающего загулявших учеников обратно по классам. Самоделкин ответил ему было поднятой ладонью - и тут покачнулся, почувствовав, как к стальному корпусу прижалась мягкая фигура художника и обхватила трепетными руками с такой силой, будто в самом деле надеялась задержать путешественника от назначенного отъезда. Как и всегда в моменты подобных приливов нежности, железный человечек застыл на несколько безмолвных мгновений; только и стоял беспомощно, отсчитывая учащённые удары своего механического сердца, прямо над которым сейчас покоилась разгорячённая веснушчатая щека.       - Я буду скучать… - не ослабляя хватку, промолвил Карандаш; так тихо, будто и не рокотали со всех сторон приливные волны из пассажиров, не грохотали по асфальту под завязку набитые чемоданы, не пыхтели в нетерпеливом рабочем запале поезда, готовые сейчас махнуть хоть до края света и обратно.       До ушей адресата как будто только эта кроткая, сердечная реплика и смогла добраться посреди всего вокзального шума. Что-то в обыкновенно звонком, но сейчас таком дрожащем, молящем голосе друга заставило вздрогнуть и обыкновенно неумолимого мастера. Его словно отпустило оцепеняющее заклинание, и вот гибкие руки-проволоки обвили златокудрого чудесника со всей нежной силой в ответ.       - Я тоже… - прогудел Самоделкин, мягко опустив голову на родимую макушку и прикрыв глаза, сосредоточившись ни на чём ином, кроме как на этом мимолётном моменте и согревающем ощущении какого-то необъяснимого покоя. Слова выскользнули машинально, сколь ни скудные, а искренние; ничего громче них оба чудесника не слышали боле.       Ещё один предупреждающий сигнал к отбытию протрубил прямо над их головами. Друзья неохотно разорвали объятье, скрестили многозначительные взгляды и одарили друг друга ласковыми улыбками; каждый в своей степени, учитывая выразительность эмоций художника и обычную скудность мимики мастера.       - Позвони обязательно, как приедете в гостиницу, - свою просьбу (или, скорее, требование) Карандаш особо подчеркнул лёгким постукиванием пальца по стальной груди. - Не то спать не буду, обзвоню каждую станцию по дороге на этот симпозиум, а, если всё же останусь без ответа, приеду первым рейсом сам.       Мастер фыркнул, представившаяся в голове картина его позабавила: не то, что бы претворять подобный сценарий в жизнь ему особенно хотелось, как и испытывать нервы и без того суетливого товарища, но его присутствие определённо бы внесло своих красок в намеченную программу путешествия. Ох, и быстро скисла бы остальная половина клуба, лишившись своего зажигательного председателя за день до выступления!       - Железно, - пообещал Самоделкин.       Взволнованный учёный, сидя в купе, уже принялся нарочито нетерпеливо постукивать пальцами по окошку. Чудесники подхватили его намёк: в последний раз пожали друг другу руки на дорожку, после чего железный человечек в паре ловких прыжков вскочил на подножку вагона, успев забраться прямо в тот момент, когда над вокзалом прогудел последний сигнал и поезд тронулся. Пока он степенно набирал ход, Карандаш набирал свой и преданно следовал бок о бок, будто пытаясь хоть тем отсрочить момент неизбежного расставания. Не отставал в подобных сентиментах и железный человечек: всё держался в дверях и следил за другом неусыпно, улыбаясь ему навстречу как-то полувиновато.       - Передавай учёной братии приветы! От Клуба Весёлых Человечков! - кричал художник вдогонку постепенно ускоряющемуся и обгоняющему его поезду. - Удачного пути! Помни про–       В какой-то момент платформа предательски закончилась, прервав чудеснику дальнейший маршрут и вынудив провожать путешественников лишь беспомощным взглядом да прощальными помахиваниями руки вслед. Горячее полуденное солнце поймало ровно тот момент, когда поезд пересёк этот рубеж, и блеснуло яркими лентами-лучами по металлическому корпусу Самоделкина. Последнее, что тот успел чётко разглядеть, махая перрону в ответном прощании - посланный ему воздушный поцелуй.       Ещё долго железный мастер не решался зайти в купе, стоя у одного из окон и наблюдая, как мелькали мимо разнородными пятнами дома, люди, машины, как редели целые районы, сменяясь на мирные сельские пейзажи, и как удалялся постепенно знакомый силуэт города. Штаб, Чудесная Школа, дом, верный гараж остались далеко позади. Позади остались и родные лица; какие-то человеческие, какие-то менее. Какие-то чуть более любимые, какие-то менее, хотя и все по-своему незабываемые.       Главное, что уже ждали обратно.       Самоделкин перевёл взгляд на дорогу впереди - знакомые исполинские горы и тёмная полоска леса окаймляли далёкий горизонт, а за ними следовала такая чарующая и волнительная одновременно неизвестность. Предвкушение встречи с ней для железного чудесника - как топливо, не хуже того, что питает тот же самый поезд. А его мерное покачивание и ненапряжный рабочий гул отзывались на сердце воодушевляющей песней; такой, чей бесхитростный ритм въедается в подсознание с первого прослушивания, но вместо того, чтобы с течением времени разжижать его монотонным повторением каждый раз прогоняет остатки уныния и дарит бодрость.       И, несмотря на расстояние, с этим ритмом переплетались всё ещё стоящие в ушах горько-сладостные отголоски недавнего прощания.       Улыбка невольно тронула Самоделкина; как бы ни любил он путешествовать, как бы ни стремился познать мир вокруг себя, прокладывая всё новые маршруты - мир этот не стоил бы и ржавого гвоздя без того самого уголка, куда бы всегда хотелось вернуться. Без дома, в котором бы ждали и встречали в любое время года с распростёртыми руками любящие друзья.       Нет, даже не совсем так.       Без тех, кому этот мир не стыдно было бы подарить.       Мастер задумчиво мурлыкал себе под нос какую-то тягучую мелодию, ни слов, ни имени которой не помнил, пока за спиной не послышался мягкий скрип открывающейся двери купе - и вскоре к оконным наблюдениям присоединился умудрённый старший спутник.       - Очень настраивают на мечтательный лад эти поезда, не находите, Самоделкин? - спросил того Семён Семёнович. Железному человечку показалось даже, что в профессорских очках отразилась на мгновение какая-то оживлённая искорка. - Сколько десятков лет провёл я в подобных странствиях - но никогда не приходилось скучать в дороге, покуда взору открыты такие пейзажи.       Он распростёр пошире руки, указывая на роскошный лесной массив и синеющую за ним полоску моря; конечно, кому, как не географу восхищаться возможностью любоваться проплывающими мимо красотами природы!       - А… по дому не скучаете никогда? - поинтересовался Самоделкин не очень деликатно. - Ну, когда приходится путешествовать одному.       А не очень деликатным вопрос мастера был потому что семейное прошлое простодушного профессора продолжало для него самого быть очень деликатной темой. Не так-то просто на старости лет сгладить гложущую вину за полжизни, добровольно проведённой вдали от тоскующих родных, даже если проведённой в любимом деле всей этой жизни - исследованиях неисследованного. Отдушина, поселившаяся не так давно на изношенном сердце в виде трогательной привязанности к сдержанному, но смышлённому Бабучке, преданно ждущему воспитателя дома, не умаляла значимости уже давно повзрослевших, но не менее дорогих детей и внуков, рассеявшихся, как птицы, по большому свету...       Самоделкин, конечно, ещё бы десять раз подумал, прежде чем задал свой вопрос - если бы сейчас в стальной груди точно так же не щемило от застрявшего в мыслях образа покинутого друга.       - Отчего же, всегда скучал и скучаю, - признался спустя время старший спутник, горьковато улыбнувшись. - Дорогие образы мы берём с собой в каждую дорогу, как бальзам от угрызений одиночества. Хотя что ни скажите, а сложно чувствовать себя совершенно одиноким, зная, что весь мир и есть твой дом. Согласитесь?       Чудесник многозначительно промолчал; хотелось бы ему согласиться, но… Видимо, в том и дело: свой-то дом в дорожку он захватить не смог. Нет, не то, что бы стóяло прицепить к Чудесному Домику колёса или крылья, чтобы бороздить голубую планету прямо на нём, совсем не об этом - хватило бы просто его обитателей укомплектовать с собой. Но долг есть долг, а личные планы каждого иногда расходятся меж собой.       Задумчивость попутчика не ускользнула от профессора. Он собирался было сгладить эффект своих последних слов и добавить что-нибудь, но тут наблюдательный глаз зацепил в несвободной руке мастера нечто любопытное - и не похожее на типичный бортовой билет, как можно было подумать вначале.       - А что это у вас?       Самоделкин последовал взглядом за направлением указательного пальца географа и вдруг хлопнул себя по лбу: так забылся, что даже не заметил - всё это время железный кулак продолжал бережно сжимать листок с нарисованной загадкой.       - А! Это Карандаш передал, - приободрившись в моменте, пояснил чудесник и раскрыл рисунок. - Ребус нам какой-то загадал на дальнюю дорожку.       - Правда? Какая прелесть! Очень с его стороны любезно, - оживился Семён Семёнович, рассматривая затейливое содержание внимательнее. - Страсть как люблю разгадывать ребусы, знаете ли! Хлебом не корми, а дай загадку - и позаковыристее.       - Так и чего ждать! - просиял железный мастер, широким жестом приглашая учёного уединиться для интеллектуальных поисков в купе. - На две головы-то в два счёта разгадаем. ———       Глухие гудки шли и шли; казалось, что и всё тело нетерпеливо вибрировало им в такт. Тёмный взгляд машинально скакнул к часам за неимением куда ещё податься, кроме как обратно к телефонной трубке, но её рассматривать в десятый раз было уже неинтересно. И где только этого раззяву носит? Сам грозился полстраны на уши поставить без приветственного звонка от друга, а теперь заставляет оного ждать ответа полдня…       Но спустя ещё несколько томительных секунд на другом конце провода защебетал, наконец, желанный тенор, и железный мастер снисходительно выдохнул.       - Ну неужели, - пробубнил он, прежде чем воззвать бодрым голосом. - Приём! Самоделкин вызывает Чудесной Домик, как слышно, приём?       - Приём, слышно замечательно! - подыграл Карандаш таким же задорным тоном. - Ты из гостиницы? Доехали нормально?       - Так точно, - кивнул Самоделкин; без эффекта, конечно, ибо собеседник этого жеста не видел. - А ты где был, из Штаба что ли две улицы бежал?       - Почему же, из сада, - опроверг художник.       - Цветы поливал?       - Нет…       - Бубенчика кормил?       - Нет–       - Тиграшу выгуливал?       - Вот дашь сказать, узнаешь, - упрекнул златокудрый чудесник не без весёлости в голосе. - С ребятами завтрашние номера репетировали.       - А, для выступления, - пробормотал мастер в осенении. - Ну как, готовы высший класс показать?       - По крайней мере, на это расчёт, - хихикал Карандаш с какой-то нерешительной ноткой. - Если всё пойдёт по плану, детдомовцев завтра ждёт музыкальный концерт от Петрушки, уроки бумажного творчества от меня, игры, надеюсь, от Незнайки, а на вечер Буратино и Чиполлино готовят вместе несколько юмористических сценок.       - Что же, план вполне рабочий, - поддержал Самоделкин. - Только ты как-будто в нём не так уверен. Верно уловил?       На другом конце провода повисло молчаливое колебание.       - Ну… - с пару секунд Карандаш боролся со своей привычной откровенностью в разговорах с другом и нежеланием обременять его рабочими заботами в разгар собственных. В конце концов инстинктивный порыв поделиться тревогами взял верх. - С Незнайкой столько бед, сам знаешь. Говорит, у него там в Цветочном городе назревает какая-то ярмарка, которую он пропускать не хочет, а она аккурат перед нами открывается. Всё не выужу от него ничего путного.       - Ясно, - протянул недовольно железный человечек. Вот уж бедовый кандидат на увеселителя масс, действительно; хочешь задать кому задачку или об услуге попросить, так вернее всего в незнайкину сторону и вовсе не смотреть. - Ну ты его хоть припугни лишением клубного членства, чтобы у него стимул стараться был.       - Ну и методы у тебя, - фыркнул с усмешкой художник. - Крутые.       - Иногда другие просто не срабатывают, - невозмутимо пожал плечами мастер, затем перевёл тему к обсуждению не менее проказливых индивидов. - А Прутик с Бабучкой там как? Уроки не пропускают? Семён Семёнович просил передать, что уже очень скучает и что настроение ему смогут поднять только пятёрки по географии или биологии.       Хотя телефонная связь никак не могла передать выражений лица собеседника, звонкая нотка в голосе оного по-своему выдавала гордую улыбку.       - Тогда он точно обрадуется. Завтра у мальчиков сдача весенних гербариев на оценку, и кое-что мне подсказывает, что хорошие отметки им обоим обеспечены.       - Кое-что или кое-кто? - поинтересовался Самоделкин с догадливой ухмылкой.       Карандаш ввернул в ответ многозначительное “Да”, затем без колебания, будто скучную страничку пролистнул, перевернул стрелки:       - А вы-то сами готовы к своему выступлению? Семён Семёнович в голосе, надеюсь?       - А когда он нет? Как моторчик! - уверил приятель. - Не дождётся, когда свою работу представит, на целом вагоне речь испытывал - раз по пять.       - Ого! - присвистнул художник. - А что так мало? Считай, и не разошёлся ещё.       - Хватает, чтобы его недовольные соседи не закупорили на третьем заходе, - скаламбурил железный человечек под взрыв хохота на противоположном конце провода.       Знакомые звонкие нотки так приятно защекотали слух, что мастер сам не удержался от зеркального хихиканья. Спонтанная, но такая опьяняющая весёлость захватила обоих на мимолётную беззаботную минутку, пока Самоделкин не вспомнил:       - Кстати… Мы ведь с Семёном Семёновичем разгадали твой ребус.       - Ах, да? - опомнился Карандаш. - Целиком?       - До последней буквы, - губы железного человечка тронула на мгновение мягкая улыбка, затем те изогнулись в придирчивой ухмылке. - Хотя задал ты нам задачку, конечно: всю дорогу в итоге потели, головы ломали. Как ты так второе слово вывернул-то? Поди догадайся, к чему там хлеб!       Художник снова засмеялся, только уже как-то виновато.       - Придумал бы образ поизящнее, да временем не располагал, - оправдался он. - Пришлось поспешить и нарисовать, что первое в голову пришло.       Самоделкин задорно хмыкнул: конечно, цепляться за выбор изобразительной формы ребуса на серьёзных щах у него и в мыслях не было - оставалось только поражаться тому, что чудесный художник умудрился составить столь добротную, занятную загадку за считанные минуты, пока железный человечек в это же время возился с багажом. Поражаться и умиляться…       - Ну, зато отгадка оказалась правдивой. В самую точку.       Мастер хоть и произнёс это вслух, но голос его при этом был ощутимо лишён нескольких децибелов стандартной громкости; будто говорил он о каком-то сугубо личном, сокровенном секрете, затрагивать который в привычной ситуации не решался сам. Для Карандаша, очевидно, громкость сказанного роли не играла - он понял всё и так.       - Рад это слышать, - и снова в тонком голосе отозвалась ласковая улыбка, невидимая, но неизгладимая. - Надеялся на то.       Друзья зависли на какое-то время в расслабленной тишине - полной, впрочем, невысказанного мысленного продолжения этого диалога. Только гостиничная возня где-то на этаже вдруг вернула Самоделкина в реальность: он встрепенулся, подтянулся и приготовился закруглять разговор.       - В общем, всё с нами в порядке, как ты понял; после симпозиума сразу позвоню, - пообещал железный чудесник. - А вам там с ребятами удачного выступления.       - И вам блестящего, - отозвался художник живо. - Уверен, твоя презентация все взгляды в зале притянет!       Умел бы мастер краснеть - тут же залился бы предательской краской от искренной похвалы в сторону своего скромного научного вклада; ведь его задачей было всего лишь обеспечить успешную демонстрацию практической рубрики профессорской работы, а не докладывать саму работу. Впрочем, если бы даже он и умел краснеть, телефонная связь всё равно скрыла бы эту его гипотетическую слабость.       - Главное, чтоб сработала слаженно, а то негоже выступающего подводить, - заметил он добросовестно. - Ладно, всем приветы! До скорого!       - До скорого! - прощебетал златокудрый чудесник.       Уже было умолкли голоса и опустились трубки, но Самоделкин вдруг сделал последнюю попытку отсрочить неизбежное поспешным зовом:       - А, и Карандаш…       После вопросительного “м” в ответ железный человечек поколебался ещё с пару секунд; тикали нетерпеливо часы, билось ощутимо чем-то встревоженное механическое сердце, и только растроганный вздох придал сил договорить.       - Жди.       Кроткая просьба встретилась сначала с задумчивой тишиной на другом конце провода.       - Хоть вечность, - было последнее, что услышал мастер, прежде чем положить трубку.       Ещё один, уже расслабленный выдох вернул Самоделкину привычное самообладание - он даже не заметил доселе его пропажи, пока не унялась в венах-проводах волна бодрящего трепета. Отрешённо-мечтательный взгляд зацепился за листок, лежащий тут же на тумбочке; чем дольше скользили глаза по его содержанию, тем на дольше зависла на железном лице трогательная улыбка. Вот весёленькие наброски вразнобой, однако выстроенные в единый задуманный ряд, вот буквы, слоги и слова, чёркнутые-перечёркнутые в ревностных поисках разгадки.       И, наконец, единственные нетронутые, - очевидно, правильные, - слова снизу.       “Дружба сокращает расстояния.”