7 Полных Лун до катастрофы

       — Можно не сраться как женатая пара каждый гребаный раз, вас вслепую найти можно, — наконец появляется Джеймс и занимает свое место подле Сириуса в их излюбленном кафе.        Блэк ведет бровью, мол, вот именно. Люпин закатывает глаза.       — Ремус, мы инфантилы. Прими это, — включается Питер и садится рядом с ним. — Что не так?       — У нас разошлись мнения относительно стран для визита, — нарочито спокойно говорит Сириус, не сводя с него упрекающих серых глаз.       — Дело не в странах, а в их количестве Сириус, — не вытерпел он.        — Ну хватит тебе, — пресекает его Джеймс. — Мы же решили уже.       Ремус снова хочет высказаться, но Питер прерывает его на вдохе:       — Ты будешь самым полезным из нас в этой поездке, я не сомневаюсь. А твоя помощь цены не имеет, поэтому все справедливо.       Сириус подмигивает Хвосту за находчивость и подписывается под каждым словом. Ремус вздыхает, но чуть остывает, а Джеймс переходит непосредственно к цели их общего сбора.        Спустя минут десять мозгового штурма Ремус уходит глубоко в свои мысли, но не перестает смотреть на них воодушевленных, с мерцающими глазами, громких, какими они были всегда и вряд ли перестанут быть, очаровательно несносных и активно жестикулирующих. Вмиг все размывается кроме них четверых. Ремуса теперь мало волнует, куда они полетят, что будут есть, кого встретят и что увидят. Если с ними –то пожалуйста. Если с ними – куда угодно. Если с ними – то катись все прочее к чертям собачьим.       Да, ему кажется это странным, у него всегда были места, побывать в которых он ставил себе целью, но сейчас был готов отдаться течению и вверить себя этим троим безоговорочно. Ну и еще одну вещь отрицать было сложно – возможно, где-то подсознательно он и считал, что не имеет права голоса в этих вопросах, раз финансовый аспект не на нем. А ведь Сириус мог бы и по шее дать за эту мысль, ворча, что Ремус увиливает от ответственности за их общий выбор.       Атмосфера располагает, парни не прерывают дискуссию все время, что Ремус на них смотрит с едва уловимой тихой улыбкой. А после понимает, что именно песня вывела его из реальности: мягко, медленно, без уговоров. Думает, а что если вдруг, в самом деле они на грани исчезновения как вида. Что если все эти люди, все столы и стулья, кофе в зернах, выращенное человеком, музыка, написанная им же, фотографии на стенах, живые цветы на подоконниках, зажженные лампы и стеклянные тарелки – все вспыхнет пламенем, сотрется с лица земли, перестанет существовать и забудется самим же создателем, если таковой имеет место быть. Что в самом деле нужно успеть, чтобы считать, что необходимое сделано? Насколько глубоким должен быть вдох, чтобы надышаться? Будет ли когда-нибудь всего достаточно? Или, вероятно, стоит встретить свой конец в моменте счастья, чтобы только оно и запомнилось душе, которая покинет смертное тело? А если нечего покидать телу? Что если оно – все, что у нас есть. И сейчас – все, что есть. И смерть – полное забвение, небытие, покой. Как тьма – отсутствие света, так смерть – отсутствие жизни.       — Ремус, отреагируй хоть как-нибудь, — будит внезапностью Джеймс.        Ремус вздыхает и меняет позу, моргая из-за пересыхающих глаз.       — Я выпал, извините.       — Я накидал план, пока ты считал мух. Давай, подключайся, — поторапливает Сириус.       — Сейчас можно слетать куда-угодно. Лучший сезон. Но если мы хотим тратить с умом, лучше продумать цепочку перелетов сейчас, чем переплачивать из-за того что мы оказались на расстоянии тысяч километров от следующей страны.        — И не тратили время. Что важнее, — подчеркивает Сириус.       — И не тратили время, — вторит Ремус, понимая, что финансовый аспект не сильно тревожит Бродягу.       — Ты хотел посмотреть на звезды, — выдержав недолгую паузу, подмечает тише Сириус.       — Что? — спрашивает Ремус в замешательстве, но пока Сириус подбирает слова, осознает, о каких именно звездах идет речь. И ничего не может сделать с тем, что чувствует подступающее к лицу тепло.       — Ты говорил вроде. Парки звездного неба с международной аккредитацией Dark Sky Places. С крутой видимостью ночного неба и все такое.       И все такое.       Ремус моргает. В сердце вдруг приятно колет. Один раз. Всего один раз Ремус упомянул это в их общем разговоре, и судя по лицам оставшихся двух, запомнил это только Сириус, сам же этого смутившись.        — Одна из мечт, — кивает Лунатик с мягкой улыбкой, но чуть замявшись. — Не думал, что запомнишь.       Они смотрят друг другу в глаза, Блэк криво поджимает губы и ведет плечом, мол, ничего особенного. А потом отводит их, переключая тему на покупку авиабилетов. Ремус старается не придавать этому большого значения.       Сбор вещей в течение двух следующих дней проходит как на автопилоте. Объяснить что к чему своим становится тем еще испытанием, но моложе ему не быть, а безрассудства взрослым сходят с рук куда хуже.        Ремус тушит свет, поворачивается к окну и закрывает глаза. Сердце еще бухтит в груди, и в сон клонит только через добрых двадцать минут.        Что все действительно в самом деле, вот прям по-настоящему реально Люпин понимает на высоте двух тысяч метров от Земли в салоне самолета и стонет «блять». И та легкость и меланхоличная задумчивость в кафе снова сменяется тревогой.       — Ремус, бога ради, — просит Питер сидя по соседству , — прекрати уже нудеть. Сомневаюсь, что Сириус разделит с тобой роль королевы драмы. На, возьми.        Тот полустрадальчески выхватывает пирожок с чем бы он ни был и утыкается в стекло иллюмината. Ремус считает, что имеет право нудеть или по крайней мере быть обеспокоенным. Вдали от дома минимум на два месяца с ничтожной суммой средств для существования, к тому же на попечении трех друзей с минимальным чувством ответственности и максимальным безрассудства. Ну хоть на могильной плите высекай.       Ладно, накопления у него имелись всегда, но насколько их хватит, рассчитать невозможно. Он даже в том, где окажется через месяц, не сказать что уверен.       Недолгий полет и таблоиды пестрят ярким - Норвегия, Осло.       Душ в съемном доме отрезвляет и склеивает мысли воедино. Сириус тут же выходит из второй душевой в объемной пижаме, их глаза встречаются. Блэк его недолго сканирует, свои закатывает и лупит полотенцем с плеча Ремуса по заднице со словами, что ему пора бы расслабится уже наконец.       Ох, Ремус расслаблен, как никогда. У них здесь целых пять дней, и только в организации их общего досуга на этот период он находит свое утешение. Джеймс с Сириусом добровольно спихивают тяготы размышлений на того, кто в этом больше всего заинтересован. А Питер периодически спрашивает о том, куда и когда в итоге они собираются и иногда лезет под бок подглядеть.       Люпин в итоге набрасывает план походов по достопримечательностям, которые «не слишком заёбные и не высосут весь мозг» - слова почетного авторства Сириуса. Он же в свою очередь безоговорочно делится ресурсами бездонного кошелька при выполнении только одного этого условия.       Вечером первого же дня они направляются в Норвежскую национальную галерею. Все же на «Крик» Эдварда Мунка хочется посмотреть всем хотя бы ради пресловутой галочки в графе «увидеть/сделать раз в жизни». Ремус приветствует Клода Моне, к Пикассо, вот, равнодушен, а Мунк вызывает смешанные чувства, но Ремус что-то в нем находит. Ему запоминается Гарриет Баккер.       Люпин замечает – на них смотрят. На Джеймса смотрят долго. На перекатывающегося от смеха Питера рядом. На Сириуса в особенности, но то никогда не вызывает удивления. Ремус помнит, еще маленьким, когда между ними четырьмя только зарождалась дружба, ему приходилось напоминать себе отводить взгляд, настолько идеальными были черты, которые не испортились с возрастом, а напротив стали острее и выразительнее. Сам факт красоты Сириуса настолько очевиден всем и привычен, что ни один лишний взгляд в его сторону не вызывает недоумения. В отличие от глаз в сторону Люпина. Здесь можно лишь гадать, что думает каждый. Люди всегда замечают шрамы, только после - его самого. Может ли он считаться симпатичным и с ними - вопрос спорный. Впрочем, мыслями об этом он старается себя сильно не утруждать.       Во второй день они посещают Университетский ботанический сад - старейший ботанический сад Норвегии, а также Королевский дворец в парке Роял Палас. Они обедают и ужинают в двух лучших местах города. Настолько расточительным Ремус быть не может и убеждает всех оставаться дома хотя бы на завтраки, которые обязуется организовывать сам. Питер с Сириусом в тот же вечер заходят в дом с продуктами по списку, накупив прочей вредной гадости поверх необходимого.       Чувствует ли Ремус себя мамочкой – несомненно. Не всегда, правда, но временами он никак не может отделаться от этой забавной мысли. Питер становится тому подтверждением, когда в один из моментов, когда Ремус накладывает всем панкейки, восклицает «спасибо, мам». Впрочем, Люпин это умеет, он это любит и чувствует себя чуть менее должным и чуть более нужным.        — Такая чуткая хозяюшка, Рем, — мурлычет Сириус.        — Жуй молча, — сдерживает улыбку Ремус, чувствуя как теплеют щеки.       Третий день выдается достаточно жарким на фоне других, и они проводят его целиком и полностью на красивейшем пляже Каттен, не вылезая из воды.       Четвертый – дает фору всем остальным: они знакомятся с историей Осло в средневековой Крепости Акерсхус, гуляют по району Дамстредет, посещают Парк скульптур Вигеланда и заходят в Музей кораблей викингов.       Уже под вечер Ремусу приглядывается маленький сувенир - очаровательный пучеглазый викинг с мизинец. Он останавливается, здоровается с продавцом и указывает на желаемое. Не успевает поднести для оплаты карту, как это же делает Сириус, еле хлопнув того по руке. Глаза Люпина обреченно встречаются с небом после осознания секундной оплошности.       — Ремус, ты теперь моя шлюха, убрал карту, — закидывает на плечо руку Сириус и выглядит бесконечно довольным собой.        — Ты не можешь платить за абсолютно ВСЕ, Сириус, — упрекает Ремус, но руку с плеча не убирает.       — Еще как могу.       Активный отдых бывает изнурительными, и после долгого дня Люпин уже дома устраивается на причале с легким пледом, свесив к воде ноги. Солнце садится быстро, ровно как и сменяются мысли. На мгновение он жалеет, что не взял с собой наушники, но естественные шумы природы, хоть и едва уловимые, служат неплохой альтернативой. Береговая линия покрыта густой хвоей, и от насыщенного кислородом воздуха немного кружит голову. Приятно. И очень красиво. Но Ремус терпеливо ждет звезды.       Одна, вот, не заставляет себя долго ждать — он по звуку шагов узнает Сириуса и не оборачивается, терпеливо ожидая, пока тот устроится рядом. Смешок сам вырывается из груди.       — Мне понравилось сегодня, — нарушает тишину Сириус, так же точно завернувшись в оранжевый плед.       — Ты ныл, что тебе скучно после второй же экскурсии, — подмечает Ремус, весело зыркнув.       — Не хотел изменять себе, — отвечает Сириус, ни разу не пристыженный. — Для начала достойно. У меня в планах много более захватывающих вещей в других странах. Но для разгона все очень даже. Пейзажи красивые.       — Ты здесь был.       — Вы с Питером не были. Я был не прочь вернуться. Это место похоже на теб… Те места, которые крутят постоянно на ТВ.       Ремус не находится с ответом, приятное нечто теплится в сердце. Он рад тому, что темень скроет его реакции, если Сириус решит выдать этакое.        — Швеция. Галопом по Европам. А потом за океан. Все вместе, — улыбается Сириус.       — Ты же фиксируешь траты? — вновь напоминает Ремус, лишь представив расходную часть перечисленного.       — Я тебя сейчас столкну, — вполне естественно угрожает Сириус.       — Извини, — хмыкает неловко Ремус. — Не могу до сих пор расслабиться полностью.        — Тебе массаж? Ванну? — язвит Блэк.       — Нет, — отрезает Ремус, почти не смутившись. — Это все потрясающе, но меня не покидает чувство, что меня здесь быть не должно. Ощущаю себя, немного не в своей тарелке.       — А где твоя тарелка, на первой парте в универе?       — Ты задница, Сириус, — хохочет Люпин.       — Причем отменная. Если собираешься опять нудеть из-за денег, то дай мне сначала уйти отсюда.       Ремус молчит. И Сириус теперь тоже. Оба смотрят вдаль, и Люпин пару раз косит на него глаза. При всей своей вредности, которую он даже не старается сдерживать, Блэк вызывает сейчас самые светлые чувства.        — Сириус, спасибо, — говорит негромко Ремус, прерывая тишину.       Тот устало вздыхает, но мягкая улыбка все равно касается губ.       — Ты говорил, Рем. Я не заработал эти деньги. Ты не должен чувствовать себя гадко из-за того, что мне приятно их тратить. На тебя и на вас всех.       — Однако чувствую.       — Переживешь, — отрезает Сириус. — Вот я эгоист, да? Твое присутствие ставлю выше твоих чувств.       — И что с тобой делать? — не сдерживает улыбки Ремус.       — Принимать, лелеять, любить. Не должно обременять – это не так уж и сложно. Можешь считать, что я купил твое согласие.        — Оно стоит не так уж и дорого. Особенно с Вами.       — Отнюдь, — противится Сириус. — Представь, что это правда. Допусти в своей голове, что это правда. И тогда деньги потеряют свою ценность. Копи впечатления и не считай купюры, которые дядя Альфред отложил для будущего, до которого так и не дожил.       — Ты смог бы безбедно существовать большую часть жизни на эти средства, — пытается достучаться до него Ремус.       — А если я не хочу? Не хочу быть просто богатым мальчиком с чемоданом денег в наследство.       — Ты бы никогда, Сириус. Вот ты бы никогда, — не сомневается Ремус.       — Рад, что ты так считаешь, Луни.

***

      Ремусу также нравится проводить их время тунеядства наедине с книгой на верхней «полке», заваленной подушками. Питер как-то поднимется к нему, причитая, что уже устал от этих двоих и хочет тишины. Не соврал – сидит в телефоне размеренно дыша минут сорок, пока Ремус неспешно   шуршит страницами. Тишина  комфортная, мирная и ненапрягающая, Петтигрю в один момент отключает наушники и сдвигается к нему с сохраненными рилсами, с которых они посмеиваются остаток совместного времени.       На следующий день к нему ровно так же заваливается Сириус. А с ним оставаться таким же расслабленным и непринужденным не представляется возможным.        Ремус думает об этом, когда Сириус листает новостную ленту с самым бесстрастным лицом практически у него под боком. Казалось бы, ситуация аналогичная, но чувствует он себя совсем иначе. Потрошить мысли не хочется, хочется читать и наконец начать вникать в ставшим пустым ранее интересовавший текст. Сириус пару раз поднимает на него глаза и опускает их. Ремус видит это не поднимая своих. В третий раз он таки ловит его взгляд, и Блэк выдает:       — Ты похож на хипстера.       Ах, да. Ремус в широких с темной оправой очках для чтения. Шрам, идущий в бок к брови и отсекший её часть выглядит так, будто Люпин специально оставил срез лезвием. Вкупе с вьющимися волосами и черной клетчатой рубашкой это выглядит так, как выглядит.        — Ты знаешь, как я далек от этого, — хмыкает Ремус и перелистывает страницу, хотя даже не дочитал.       — Потому и смешно, — заключает Сириус и влезает в личное пространство, уложив кудрявую копну черных волос Ремусу на бедра. В нос бьют его привычные запахи, а сердце учащается, Люпин задерживает дыхание, чтобы его замедлить. Он отводит книгу, открывает для себя чужое непозволительно красивое  лицо и вопросительно выгибает бровь.         — О чем она? — вяло спрашивает Сириус, сверкая серыми глазами.       — Тебе не будет интересно, — уверяет его Ремус.        — Я не поэтому спросил, — прикрывает глаза Сириус и устраивается удобнее.        Ремус позволяет себе застыть на нем пару секунд и начинает читать вслух, совсем как раньше. Как когда Сириусу нужно было абстрагироваться в тяжелые дни, когда он еще жил в родной семье и терпел унижения, боль, а иногда и побои. О тревогах они говорили не так много, но «почитай мне» от Сириуса стирало необходимость во всяких объяснениях. Что ж, Ремус никогда ему не отказывал, а Сириус неизменно слушал.       В голове всплывает самый первый такой случай. Им по тринадцать, Ремус неловкий, резко вытянувшийся в росте в то лето, а Сириус прекрасный. Даже с тем большим синяком на скуле от руки матери. Тихий и опечаленный, нуждающийся в его, Ремуса, молчаливой компании. Голова впервые ложится на его бедра, ремусовы уши багровеют, а щек касается румянец. Книга чуть не валится из рук. Уставший темный взгляд серых туч сшибает Люпина немой просьбой разрешить побыть им вот так, и он бы никогда не нашел в себе силы отказать.        Неловкость заводит в тупик, Ремус решает дать себе пару секунд на выдох, когда тянется к комоду за мазью от ушибов. Книгу он оставляет на кровати, и только потом, застыв с мазью, понимает, что предлагает.        — Я могу..?       — Только осторожно, — шепчет Сириус и дергает краешком рта в благодарность.       Тюбик открывается, Люпин теряется, а Блэк чуть больше расслабляется, прикрывая глаза. Ремус только годы спустя понимает: чтобы не смущать и не смущаться самому.       Касания осторожные, почти невесомые, легкие как перо. Ремус трепетно убирает с лица черные кудри, чтобы те не мешались и не пачкались в густой мази. Изумительное лицо открывается полностью, и он впитывает момент, в нем на секунду застыв. Сириус еле приоткрывает глаза, смотрит в стену, и будто бы дышит медленнее, еле хмурится, моргает, но молчит.       — Больно?       — Нет.       Ремус к своему стыду растягивает момент, хотя мог бы уже и закончить. Глаза Блэка находят его, и пульс вновь учащается. Наверное, тогда что-то и щелкает в груди. Тогда накрывает осознанием, что ни Джеймс, ни Питер не вызывают в нем ничего и близко схожего. Так, как это делает Ремус, смотрят только на девушек, так думают только о них, и в целом ему они и нравились, но с тех пор был еще и Сириус. И когда был второй, первые стирались, как будто их и не существовало вовсе.        Было стыдно бесконечно: за себя, за свою реакцию, за эти мысли странные и неправильные, глупые и иногда до боли наивные. Хотелось извиниться, хоть и не вслух, лишь за допущение, за то, что осмелился даже подумать. Тогда еще он не знал, что Сириус бисексуален, но даже теперь, спустя время, Ремусу не становится легче от этого факта. Он казался ему недосягаемым всегда, при любых исходных, причиной больше, причиной меньше – итог один: они не одной масти и Ремус так высоко, увы, не летает.