Цвета рубина

Темно, сыро, мокро. Отмерзшие руки не согреваются, и лед с них добирается до самого сердца, заточает быстро стучащий, горячий орган в ловушку, и оно замедляется, смолкает, становится до отвращения тихим и безжизненным. Задеревеневшие пальцы впиваются в грудь, рвут кожу, ломают ребра в бессмысленной попытке добраться до того, что скрыто под ними. Струится кровь, заливающая бренное тело, без сил опрокидывающееся на бетонный пол. Под пальцами угадывается вязкое, тягучее. Мне холодно, Аст. Мне так холодно. Прошу, согрей. Теперь, когда я знаю, сколь горячо твое тело, весь мир становится морозным кладбищем. Распахиваю глаза, блуждаю взглядом по неосвещенному помещению. Слышу мерное, негромкое дыхание. Руки касаются живота и груди — убеждаются в отсутствии кровоточащих ран. Понимаю, что их нет — не может быть — но все еще фантомно ощущаю. Сердце не замедляет ритм — стучит как оголтелое. Закрываю глаза и выдыхаю. Просто сон. Банальная и далеко не первая болезненная проекция сознания, неспособного с легкостью принять большее количество смертей, чем суждено пережить одному человеку.

~

Ступаю по плоской бетонной крыше, привычно оглядывая обстановку. Тихо и спокойно, лишь где-то вдалеке слышны завывания парочки котов. Люди в ночное время редко покидают дома. Их жилища не спасут от нападения демонов либо преступников, блуждающих в поисках наживы в темное время суток, но бетонные коробки создают мнимое ощущение безопасности — хоть какой-то, минимальной. Находиться на открытой местности равноценно быть легкой мишенью. Пробегаюсь взглядом по окнам: некоторые заколочены, на других стоят железные решетки. Но в большинстве — просто стекла, выбить которые можно ударом локтя. Хмыкаю и ускоряю шаг, с легкостью перепрыгиваю на соседнюю крышу и по инерции пригибаю плечи. Тут же распрямляюсь, слыша сбоку легкую усмешку. — А ты никогда не теряешь концентрации, да? — веселится Тесса, перемахивающая на крышу рядом со мной плавным прыжком. — Не положено, — отвечаю и морщусь с того, насколько механически звучат слова. Годы, проведенные в Институте, берут свое: порой речь становится заученной и короткой. Под стать служителю, коим я давно не являюсь. Останавливаюсь на краю и осматриваю местность. На самом деле, здесь давно ничего не меняется. Узкие улицы, кривые дорожки, накренившиеся фонари и идентичные ряды двухэтажных домов. Никакого разнообразия, ярких цветов и эстетики — не для пролетариата подобная роскошь. На дорогах — ямы и витиеватые полосы трещин. Фонари работают через один в лучшем случае. В домах протекают крыши и проседает фундамент. — Идем дальше, — бросаю через плечо, продолжая движение. Дома сменяются друг за другом, направление остается прямым и коротким — не приходится петлять между строениями. В некоторых местах расстояние между жилыми объектами становится слишком большим для прыжка человека, и тогда Тесса, обхватывая мое предплечье, перемещает на несколько строений вперед. Она могла бы и дальше — в наиболее отдаленную зримую точку. Но, наверное, ей нравится сама прогулка в ночи. Останавливаемся мы только в конце квартала, на краю четырехэтажного здания. Сажусь, свешивая ноги. Тесса опускается рядом со мной. Глядит вперед. И я смотрю. На светящиеся вдалеке здания. Там, где заканчиваются окраины, начинается центр — участок города, занимающий в сравнении с остальными самую небольшую площадь. Он отличается разительно, горит ярко, напоминая собой звездное небо, расположенное над головой. Раньше центр выглядел иначе, напоминал собой любой другой участок города. Но уже много лет отстраивается, расширяется. Заполняется красивыми стеклянными домами. Тем, кто живет в таких зданиях, нет нужды со всех сторон ограждать себя бетонными стенами. И это имеет смысл — отныне куда более понятный, чем прежде. Потому что этим людям грозит куда меньше опасности, нежели всем остальным. — Как тебе вид? — спрашиваю, скашивая на Тессу взгляд. — Красивый, — легко пожимает плечами демоница. Ее ладони упираются в крышу за спиной, и она чуть откидывается назад. — Здесь спокойно, — произносит Тесса, — в сравнении с миром демонов. Очень тихо, но из-за окружающей тишины в голове становится громко. А еще есть кровь, — морщит нос, задирая голову к небу. Следую ее примеру, прокручивая в голове слова. — А в мире демонов — нет? — негромко говорю, ощущая, сколь абсурдно звучит подобная формулировка вопроса. — Почти нет, — отвечает Тесса, склоняя голову вбок и сверкая желтыми глазами. — Думаешь, подобное невозможно? Но ответ прост и банален: чтобы кровь заливала землю, ее владелец должен быть жив. А демоны редко сталкиваются не насмерть. Не-ет, если уж начинают, то не останавливаются. Тесса грустно усмехается, вновь созерцая город впереди. — Гибель для демона является полноценным исчезновением. Как будто сама жизнь стирает все следы существования, не оставляя ни одного упоминания. Хмыкаю, взирая на далекие светящиеся дома. Впрочем, людям уготована схожая участь: они продолжают жить лишь в чужих воспоминаниях. А потом не остается тех, кто помнит. И тогда их бытие окончательно гаснет. Но я храню много историй о тех, кого, возможно, уже давно забыли. А значит, они продолжают быть — скрываются в чертогах разума и порой напоминают о себе, выходя на свет и вверяя нужные в моменте слова.

~

Глаза давно привыкли к неяркому освещению: люди здесь редко включают много источников освещения. Обычно это одна лампа, расположенная в центре комнаты. И ответить точно, экономия это или привычка оставаться незаметными, нельзя. У стола располагается Томас, внимательно наблюдающий за движением тонкой руки. К карте местности склоняется Тереза, размашисто выводящая черным маркером полосы. Девушка удрученно выдыхает и зачеркивает плотными штрихами целый участок. Смещаюсь ближе, рассматривая представленную картину. Выведенная от руки карта поражает размерами, точностью и изяществом линий. Пергаменту не первый год, но его хранили бережно, а потому лишь желтизна и загнувшиеся края выдают истинное время. Сердцевину занимает круговая территория, огороженная высоким забором, — местность Института. В центре располагается сам Институт, с трех от него сторон — тренировочное, информационное и здание суда. Руками Терезы вычерчены проходы между ними, которые я сосредоточенно рассматриваю, упираясь ладонью в стол. Между основными строениями всегда были дополнительные, вроде общежитий, постов, медицинских учреждений и складов для хранения оружия, но я никогда не мог предположить, что все они связаны друг с другом подобно плотной паутине. За забором Института располагаются дома и заведения для привилегированных элит общества, далее следуют постройки обеспеченных горожан и следом расползается наиболее обширная территория — обывателей без преимуществ. И чем дальше строения располагаются от центра, тем хуже они выглядят и тем беднее люди, в них живущие. За городом схематично вычерчены леса и река, рассекающая обустроенную местность в северном направлении. — Переходы есть между всеми основными зданиями, включая сам Институт, — говорит Тереза, тыкая пальцем в нарисованные ей стрелки. — И далее, — продолжает, ведя линию к забору, — они имеют выход в город на случай срочной эвакуации. Движение девушки обрывается у пустого пространства в северном направлении — наиболее пустынной и менее всего отстроенной местности. — Дорога ведет к реке, — произносит Тереза, указывая на нужный участок. — Переправа через мост и путь к убежищу. Томас задумчиво кивает, обозначая, что имеет некоторые сведения на этот счет. Тереза откладывает маркер, тем самым уведомляя, что все коррективы были внесены. — О проходах знает только отряд и непосредственно Ашман, — дает ответы на пока что неозвученные вопросы девушка. — Изначально установили камеры, но они давно вышли из строя и никто не чинит за ненадобностью. На дверях — цифровые замки, — на миг смолкает и произносит словно невзначай: — Могу провести. Поднимает голову, сверкая ясно-голубыми глазами. В помещении воцаряется гробовая тишина, не нарушаемая даже вдохами. А потом гремит голос Томаса — резкий и волевой. — Мы тебе на слово поверить должны? — рычит он, ступая к Терезе. И я машинально шагаю наперерез, получаю тычок в плечо и не сдвигаюсь с места. Томас пронзает меня ледяным взглядом, но, слишком увлеченный цепочкой мыслей, не обращает особого внимания, выглядывая из-за меня на девушку. — За каким чертом тебе это надо? — Я работаю на Ашмана много лет, — спокойно отвечает Тереза из-за моей спины. Опускает руку на мое плечо, мягко надавливает, и я, скашивая взгляд, отступаю в сторону, обращая взор на полные непоколебимости глаза девушки. Она для себя все решила и решила давно, а теперь лишь принимает выбор. — Когда-то мне казалось, что он прав. Что поступает так лишь для того, чтобы выполнить главную цель, — спасти человечество. Пусть грязными путями, пусть бесчестными — народ его слушает и народ контролируем. Но он давно перешел все границы. Зачем мне это? — Тереза глухо усмехается. — Потому что это давно не спасение, а жизнь под диктовку не во благо людей, а во благо угодных для одного-единственного человека. Я знаю систему лучше любого из вас — и я знаю, что она должна быть сломана, потому что это не будущее, это застой на одном месте. Томас выдыхает, а Тереза обращается ко мне. — Ты показал мне это, — говорит она, сводя брови к переносице. — Против своей воли, но показал. Потому что ты нужен был Ашману, и все время, проведенное за наблюдением, я не могла понять почему. Обычный человек. Более приспособленный и ловкий, чем другие, но не тот, на кого можно поставить. А потом ты на моих глазах сражался с высшей фигурой другого мира. Он водил нас за нос, это было очевидно. Как очевидно и то, что убить он нас мог в любую секунду, но не делал этого. Оставалось лишь подыгрывать, быть в роли до последнего. Но ты выглядел так, как будто собирался победить. И в моменте я даже поверила, что у тебя получится, — Тереза хмыкает, качая головой. — Абсурд. Но после того дня я не могла не думать, не могла не смотреть иначе. Старалась разгадать вашу связь. И впервые не понимала абсолютно ничего. А потом ты просто… сдался. Я поняла это, когда посмотрела на тебя. Поняла, что тебе не хватит стойкости пойти против всех. Но, когда ты пришел ко мне, я поняла и другое. Ты никогда бы и не пошел против всех. Но есть те, против кого ты пойдешь до самого конца. И я хочу в этом помочь. Не ради тебя — ради себя и всех тех, кто пал, и всех тех, кто сможет увидеть лучшее завтра. В груди распространяется горькое тепло. — А осудишь уже потом, — уводит взгляд к столу Тереза. — Если, конечно, сможем выжить. Опускаю руку на ее плечо и мягко сжимаю, обращая взор девушки на себя. — Не я тот, кто имеет право судить других, — произношу, встречаясь с ясными глазами. — Мне достаточно того, что сейчас мы на одной стороне. Томас прокашливается, привлекая к себе внимание, и глаза Терезы широко распахиваются. Она отдергивается на шаг назад, то ли смущенная, то ли потерянная в хаотичных мыслях. А Томас кивает мне вбок, и мы отходим на несколько шагов в сторону. — Ты, правда, думаешь, что мы можем ей доверять? — шепчет он, упирая руки в бока. А вот Томас мне уже доверяет — советуется. — У нас нет выбора, — легко пожимаю плечами. — Это самая безопасная и осуществимая возможность попасть в Институт и застать всю верхушку врасплох. Ну а за Терезой я на всякий случай присмотрю. — Тогда… — задумчиво произносит Томас и обрывается, сбитый легким шелестом одежды. Возле нас из воздуха материализуется Тесса, складывающая руки за спиной, покачивающаяся с пяток на носки и сверкающая заинтересованными ярко-желтыми глазами. — Что у нас на повестке дня? — интересуется она, непринужденно игнорируя Томаса, что едва не хватается за сердце. — Демоны, — рычит он, шумно выдыхая. — Вы дверьми принципиально не пользуетесь? — Долго, — мрачно заявляет Тесса, хмуря брови. — Долго, — передразнивает Томас, всплескивая руками. — А что быстро — поймать инфаркт на месте? — отмахивается, закатывая глаза, мол, ничто вас не исправит. — Ладно, — уже рассудительно произносит он. — Пусть будет так, но под твою ответственность, — хлопает меня по плечу и разворачивается. — И не забудь внимательно следить. Томас возвращается к столу, упирается в него ладонями и исследует местность, попутно задавая Терезе уточняющие вопросы. Она идет на контакт весьма и весьма лояльно. — Я прослежу, — говорит мне Тесса, стреляя глазами в сторону Терезы. Скашиваю на девушку взгляд, и ее взор как раз оказывается обращен на нас. Тереза морщит нос и раздраженно оправляет ворот чистой футболки, выделенной ей вместо испачканной формы. Кажется, демонов она недолюбливает достаточно сильно.

~

Пока все вокруг суетятся и продумывают планы, принимая и отметая разнообразные вариации событий, я в основном тренируюсь с Тессой, слушаю рассуждения Берта и Остина, иногда пересекаюсь с Терезой и патрулирую город, разведывая обстановку и маршруты. Мне в делах свыше нет особого места: хорошим стратегом я бы себя не назвал. Лишь иногда даю советы и вношу коррективы, делюсь известной мне информацией и получаю для себя новую. Тесса все чаще и привычнее отвешивает несмолкающему Леонарду подзатыльники, но выглядит данная картина беззлобно и больше напоминает собой скрытые прикосновения. Однако при любой возможности Тесса не забывает побурчать, какой демон несносный и вредный. Тем не менее уйму свободного времени они проводят вместе. Глядя на их взаимодействия, можно подумать, что оба просто убивают время, пререкаясь и дурачась. Но с каждым днем все сильнее приметно, как причудливые выходки сменяются более прямыми, вдумчивыми взглядами. Что до меня, рана на ноге затягивается быстро и более не приносит даже минимального дискомфорта. Разминаюсь после внеочередной тренировки, когда вижу Терезу, прислоняющуюся плечом к дверному косяку и наблюдающую за моими движениями. Выравниваюсь, оглядывая ее в ответ. В черной кофте, узких штанах и массивных сапогах, она все еще выглядит непривычно с взъерошенными волосами. — Как думаешь, — говорю, попутно сокращая между нами расстояние, — Ашман не хватится тебя за столь долгое отсутствие? Тереза насмешливо фыркает. — Нет, он не контролирует наши перемещения. Это обычное дело, — отвечает, улыбаясь уголком губ. — Он никому не доверяет, но к своему отряду привык. Как думаешь, — тягуче произносит она, передразнивая мои слова, — это его ошибка — не ждать стопроцентной верности, но и не думать о потенциальном предательстве? Хмыкаю. — Его ошибка — это излишняя вера в свою неоспоримость. Останавливаюсь напротив Терезы, сверху вниз глядя на девушку. С виду хрупкая и небольшая, но сколь много силы заточено в ее руках. — Если демоны не оставляют и следа после гибели, то как в тебе может храниться их сила? Тереза моргает. И вдруг разражается заливистым хохотом, утирая пальцами слезинки с уголков глаз. Я давно привык к подобным реакциям на свои слова, а потому лишь терпеливо жду ответ на поставленный вопрос. И он относится не только к ней — ко всей деятельности Института в целом. Изначально я предполагал, что существуют специальные места заключения демонов, но несложная ветвь мыслей привела к простому выводу: это было бы слишком хлопотно и заметно. Раз Институт выделяет всем служителям регенеративное вещество, значит, они научились его запасать с минимальными затратами средств и энергии. — Я и не обладаю никакими силами демонов, — отсмеявшись, спокойным голосом произносит Тереза. — У меня лучше реакции и я сильнее, но это априори возможности любого демона над человеком. — Что насчет длительности жизни и затягивания ран? — невозмутимо говорю, вздымая бровь. — Это не одноразовый процесс, — вздыхает девушка, теряя всю игривость. — Как ты знаешь, полного симбиоза для демонов и людей не существует: происходит постепенное отторжение инородного. Но то, что попадает внутрь, вступает в процесс с организмом и видоизменяет свои свойства, становится помесью, а потому сохраняется. Ашман нашел способ консервировать нужные ему вещества даже после гибели демонов. А еще нашел возможность вводить их людям и добиваться более длительной усвояемости — вплоть до десятилетий. Задумчиво киваю, упорядочивая информацию. Никаких разительно новых истин Тереза мне не вверяет: часть фактов я знаю, к другой несложно прийти, основываясь на первой. Ее видоизменили. Перепрошили, чтобы сделать сильнее. Она — объект в чужих руках, созданный для исполнения команд. Но у нее все еще есть собственная воля. Потому что существует то, что невозможно отобрать у человека. Можно загасить, подавить, заставить поверить в гибель. Но не стереть подчистую. — У тебя никогда не было близких людей? — звучит на фоне голос. — У меня был Астарот, — бездумно отвечаю, лишь после произнесения осознавая смысл слов. Обращаю на Терезу взгляд, но вместо удивления вижу лишь кривую усмешку, скрывающую иные эмоции. Она поняла. Если не поняла, то предполагала. — Оно и видно, — отстраненно хмыкает девушка, — как сложно тебе дается отпускать себя рядом с другими. Ты всегда настороже. Качаю головой, выпуская из легких воздух. — У меня были близкие люди, но они были со мной очень мало, — размеренно говорю, хотя для откровений и нет особой нужды. — И был друг, но его убили. А для всех остальных я был или оружием, или случайным страждущим, бросить которого не позволял моральный долг. Тереза кивает, поджимая губы. — Я всегда была только оружием, — в ответ произносит она. Заглядываю в ясные глаза и вижу в них отражение тяжести, в любое другое время надежно запечатанной внутри. — Знаю. Возможно, именно поэтому я и хочу верить, что у нас обоих должен быть шанс. Шанс жить иначе. И шанс исправить то, что работает неверно.

~

Дни тянутся долго, но пролетают незаметно. Это происходит в один случайный вечер, близкий к назначенной дате. Я в очередной раз кручу в голове слова Терезы. И в очередной раз вспоминаю, что не доверил когда-то близкому другу ни одного секрета. Не смог стать более приземленным и понятным. Выбрал отказаться от глубокой эмоциональной связи в угоду нежелания быть непринятым. Поэтому в этот раз я сам проявляю инициативу: собираю всех ребят вместе. Остин отпускает шутки и расслабленно восседает на краю стола. Берт держится отстраненно и тихо, лишь изредка бросает на Терезу короткие взгляды. Такие, которые не может проконтролировать, как бы того ни хотел. Тереза держится стойко, но я все равно примечаю, что чувствует она себя неуютно. — Так по какому поводу общий сбор? — задорно произносит Остин, покачивающий ногами. Вскидывает раскрытые ладони вверх. — Ты не подумай, я рад! Собрались вместе как в старые добрые! С этого все и началось. С меня, шагнувшего к Аарону. С Терезы, протянувшей платок. С Берта, скрипящего зубами, но двинувшегося за девушкой. И с Остина, семенящего за Бертом. — Остин, — глухо говорит Берт, прислоняясь спиной к стене и скашивая на парня колкий взгляд. — Ты радуешься всякому вздору. — Почему это вздору? — вскидывает брови Остин. — От того, что мы все упоенно страдать будем, дела в гору не пойдут. Так что лучше повеселиться напоследок, — пихает руку в карман и извлекает серебристую флягу. — Тем более, нам всем есть, что обсудить. — Твоя безалаберность и простодушность не падут, даже если случится конец света? — хмыкает Тереза, чуть склоняя голову вбок. — Лучше так, чем до конца жизни молчать и думать, как много всего мог бы сказать, — легко пожимает плечами Остин, плавным движением пальцев откручивая крышку. — Не думаю, что сейчас подходящее время для распития всякой дряни, — вздыхает Берт. — Алкоголь не несет в себе никакой пользы. Он разрушает мозговые клетки. — Бу-бу-бу, — бурчит Остин, опрокидывая в себя часть содержимого из фляги. — Знаешь, что еще вредно? Жить! Сколько отходов и химикатов в воздухе — ужас страшный! А сколько демонов может поджидать на каждом углу? Не счесть. А каков шанс, что прямо сейчас сюда ворвутся служители и уложат всех лицом в пол? Хмыкаю, ступая к Остину, и протягиваю руку. — Я согласен, — говорю, вынуждая всех удивленно захлопать глазами. Кажется, от меня распития спиртного никто не ждет. Остин в замедленном режиме протягивает мне флягу, и я делаю глоток ядреной жидкости. Уж не знаю, что за бодягу он там намешал, но приятного мало: жжет горло и разливается огнем в грудной клетке. Протягиваю флягу Терезе, и она, кривя нос, все-таки отпивает. Утирает губы ребром ладони, выдыхает ртом и мгновение медлит, прежде чем подойти к Берту и передать ему. Еще несколько секунд они молча стоят друг напротив друга, а потом Берт, уводя взгляд в сторону, принимает флягу и делает глоток. Тут же закашливается, хрипло хватает ртом воздух. — Какая мерзость, — надрывно произносит он, закручивая крышку и швыряя флягу на кровать. Упирается предплечьем в стену, второй рукой трет горло. Остин хохочет, отклоняясь назад. Не сдерживается и Тереза, наклоняя голову и хихикая себе под нос. Я и сам улыбаюсь уголками губ. Но момент рассеивается, отступает. Сменяется прежней отчужденностью. Правда, ненадолго — до того, как не раздается голос Терезы. — Я не могу ничего исправить, — говорит она, впериваясь взглядом в пол. Выдыхает и поднимает голову, оглядывая поочередно всех присутствующих. — Но я действительно переживала о всех вас, ребята. Не думаю, что она ждет прощения или признаний в ответ. Но Остин не был бы Остином, если бы умел молчать. — А у Берта до сих пор хранится твой портрет! — восклицает парень. — Он нарисовал его, когда мы только познакомились, и с тех пор так и не решился отдать! Тереза переводит на Берта удивленный взгляд, а тот закрывает краснеющее лицо ладонью. — Ос-тин, — рычит он. — Нет, я его понимаю! — заливисто смеется Остин. — Рисует он просто отвратительно! Тереза прыскает в кулак, Берт наверняка мечтает провалиться сквозь землю, а Остин стихает так же резко, как и начал веселиться. — Тереза, — неожиданно серьезно говорит он. — Не то чтобы правильно говорить за всех, но я знаю, о чем говорю: мы, может, где-то и злимся, но точно не презираем тебя. Знаешь почему? — Почему? — тихо говорит девушка. — Потому что умеем прощать, — легко отвечает Остин, растягивая губы в мягкой улыбке. — И это тоже не вся правда, — непривычно нравоучительно изрекает он. — Мы прощаем, потому что не хотим терять. Тереза поджимает губы, а Остин раскидывает руки в разные стороны. И я невольно наблюдаю за тем, как неуверенные, маленькие шаги Терезы превращаются в быстрое движение. Как она влетает в Остина и крепко обнимает за шею, а тот опускает руки на ее спину и прижимает к себе плотнее. — Берт, — тянет он, выглядывая из-за плеча девушки. — Давай к нам! — Я в этом не участвую. — Ноэль? — Увольте. — Фи, — морщится Остин. — Какие вы все ледышки. Бахните еще спирту, может, он растопит айсберги. Тереза тихо смеется и отстраняется. Садится на стол рядом с Остином, пока Берт в нерешительности переминается с ноги на ногу. Он словно хочет плюнуть на все, откинуть мысли и подойти, но в конечном счете не решается и корит себя за это. И раз не решается он, то решаюсь я. — Я тоже хотел объясниться, — говорю, привлекая к себе внимание. — У меня были причины пойти против всех и встать на сторону Астарота. Тереза сжимает зубы и отворачивается, в то время как Берт и Остин внимательно глядят на меня. — Дальше? — вскидывает брови Остин, когда молчание затягивается. Слова даются мне тяжело: застревают в горле. Я не привык говорить такие вещи. Они подчиняются мне хуже приказов, которые я когда-то бросал командиру. — Он мой… Невольно стопорюсь. Кто? Парень? Слишком незначительное слово, чтобы описать наши с Астаротом взаимоотношения. Муж? Мысль об этом слове обжигает. Ощущаю, как вспыхивают кончики ушей. Тоже нет, мы с ним не венчались. — Возлюбленный. Удивительно легко данное утверждение стекает с моих губ — плавно и мягко. И я прокручиваю его снова и снова, ловя себя на том, как правильно оно звучит. Как самая важная и понятная истина всей моей жизни. Нет, жизней. Я не знал Астарота, но всякий раз меня тянуло к нему. Потому что алая нить связи, сплетенная столетия назад, никогда не рвалась и не изнашивалась — оставалась крепкой и надежной. Мне не нужно было помнить свои прошлые чувства, чтобы влюбляться в Астарота снова и снова. Ему не нужно было видеть знакомое лицо, чтобы узнавать меня снова и снова. Более того — его никогда не волновал мой облик. Поднимаю взгляд и натыкаюсь на ошарашенные лица, искаженные в причудливых гримасах. И это вызывает усмешку. Не такой информации вы ожидали, не так ли? Но меня это не гложет. Я чувствую себя лишь чуть более вольным. И мне нравится, как звучат произнесенные слова. Больше — мне хочется их повторять. — Ты не шутишь? — говорит Остин и не закрывает рот, как будто челюсть заклинило. — Ты не шутишь. — Не припомню за собой пристрастий к комедии. Разве что немного сейчас, когда ехидничаю и болтаю всякий вздор. — Нет, ну, я теперь понимаю, — задумчиво произносит Остин, — почему ты ходил такой важный: будь у меня такой мужик, я бы еще сильнее выделывался. — Остин, — раздраженно бросает Берт. — Что? — кривится парень. — Говорю что думаю. — Вот именно, — вздыхает Берт. — Говоришь что думаешь. Как помело. Остин высовывает кончик языка, кривляется как малое дите, а я вдруг захожусь в приступе смеха. Склоняюсь в три погибели и не могу остановиться. И все тоже почему-то смеются. И атмосфера полноценно становится легкой и непринужденной. Я бы сказал, дружеской. Одна лишь Тереза выглядит рассеянно, не в своей тарелке. Трет пальцами тыльную сторону ладони, думая о чем-то своем. Спустя парочку нетактичных вопросов от Остина, которому теперь надо знать абсолютно все подробности, сворачиваю диалог, обрывая запал парня. — Так нечестно, — почти хнычет Остин, когда я мягко выпихиваю его, сопротивляющегося для вида, за дверь. — Спокойной ночи, Остин. Берт, кивая, выходит следом. А я оборачиваюсь на Терезу, которая никуда не спешит. Захлопываю дверь и обращаю взор на девушку. Я готов услышать все, что она скажет. Если ей станет легче, то пусть выговорится. — Считаешь мои чувства неправильными? — сам начинаю диалог, плавно подходя ближе. Тереза супится, как будто ей больно слышать подобные слова. Она вздыхает, немного нервно трет пальцами край стола. — Ты такой человек, — говорит девушка, не скрывая горечи. — Ты смог полюбить даже того, кто не заслуживает ничего, кроме ненависти. Отталкивается от стола и оставляет между нами лишь шаг расстояния. Хмурит темные брови, что вот-вот норовят сдвинуться к переносице. И я вижу, как слабо и почти неприметно дрожат ее губы. — Но вас не ждет счастливый финал, пойми ты, — надрывно произносит Тереза, не скрывая чувств. — Даже если все получится, даже если мы сейчас выживем. Он останется демоном, пока ты будешь медленно умирать, — поднимает взгляд, и я теряюсь в блестящих голубых глазах. — Так что останься. Прошу тебя, не оставляй нас. Миру нужен тот, кто оставит после себя задел на будущее, а не тихо закончит жизнь в чужом доме. Я смотрю на нее и понимаю, что дышу. Просто не чувствую этого. Я все это знаю, Тереза. — Не оставляй меня, — едва различимо шепчет девушка, бессильно опуская голову. Слова падают с нее тяжелым грузом. Тем, который она не желает признавать, но все же находит в себе смелость признать. И тем, который я принять не в силах. Касаюсь плеча Терезы и слабо сжимаю, привлекая внимание и вынуждая поднять голову. — Кто угодно, но не он. — Что? — резко, фактически ошарашенно произносит Тереза. — Кто угодно заслуживает ненависти, но не он. Отпускаю худое плечо и отворачиваюсь, прохожу немного дальше. Слышу судорожный выдох за спиной. И еще — новые слова, которые Тереза не произносит. Ее удаляющиеся шаги и тихий скрип двери. — Ноэль, — куда более спокойно и серьезно произносит девушка. — Помни. Оборачиваюсь через плечо, цепляя краем взгляда стройный силуэт. — У людей, которые хотят жить — действительно хотят — нет принципов. Что-то тяжелое опускается на плечи, давит. — Жизнь человека без принципов ничего не стоит. — Стоит, — глухо выдыхает Тереза. — Для других — для тех, кому ты важен — она ценна в самых неприглядных обстоятельствах. Хлопает дверь, и комната погружается в тишину. — Но не для меня, — негромко, но отчетливо отвечаю в пустоту. Потому что в противном случае я больше не буду собой. А если я стану кем-то другим, то потеряю всякий смысл. Я обещал вернуться — и я не позволю занять свое место иному человеку. Пальцы сжимаются на прохладном кольце. Привычно, крепко, безусловно. В голове звучат слова Астарота, выкованные из стали. Прокручиваю их, вспоминая пронизанный льдом взгляд, и сжимаю челюсти. Я не уроню меч, не опущу. Отражу каждый удар и нанесу ответный — смертельный. Выстою в любых условиях. Буду держать в руках жизнь, как не держал никогда прежде. Если твои слова клятва, Аст, то мои — клятва в ответ.