Цвета рубина

Ночной воздух оседает на коже, холодит кончики пальцев. Подпираю стену спиной, поочередно оглядывая присутствующих, сбивающихся в группы и обсуждающих важные для них вопросы. Кто-то суетливо повторяет из раза в раз давно знакомую информацию, а кто-то находит отвлеченные темы, дабы сбить роящееся внутри напряжение. Теперь все на своих местах: я элемент многоструктурной системы. Я желал поквитаться с Ашманом. Не из банального чувства мести, хотя все еще не без него, а с упором на принципиальную суть. Однако его смерть ничего бы не решила. Он тоже элемент системы. И, чтобы разобрать ее, нужно искоренить основательно, что не по силам одному человеку, но по силам многим. Примечаю Остина, болтающего с Бертом. Упирает руки в бока и смеется, склоняя голову. Он всегда часто смеялся. И многократно бросал в лицо все, что думал. Остин переводит на меня взгляд и застывает с улыбкой на губах. Отвечаю прямо и без натянутых эмоций. И тогда и его улыбка рассеивается. Он вздыхает, хлопает Берта ладонью по плечу и неспешным шагом подходит ко мне. Останавливается рядом и еще несколько мгновений молчит. — Мне страшно, Ноэль, — тихо говорит Остин, вверяя ту истину, которую не доверял никому другому — по крайней мере, вслух. — Мне охренеть как страшно. Перевожу на него взгляд. — Я делаю вид, что нет. Что не боюсь умереть. Что готов сражаться, ставя на кон свою жизнь. Но я боюсь. И скрываю это, потому что если все будут бояться, то начнется паника. Начнется хаос. А такого допускать нельзя. Кто-то должен, просто обязан, смеяться. Прячет руки в карманах темных штанов и из-подо лба, как-то неуверенно, заглядывает мне в глаза. — Но ты. Ты не делаешь вид, никого из себя не строишь. Ты действительно уверен. Как ты можешь быть таким уверенным? — Я знаю, куда иду, — размеренно отвечаю, и в голосе нет ни горделивости, ни надменности — простая действительность. — Поэтому мне неважно, страшно или есть весомое преимущество — я не сверну с пути в любом случае. Остин задумчиво хмурится, отворачивая голову. Последний месяц я видел его в деле. Люди здесь также уничтожают мелких демонов, бродящих по окраинам. И Остин двигается куда лучше, чем прежде. В его руках больше решимости, и он сильнее привык к визжащим монстрам, выпрыгивающим из темных углов. Но это не значит, что он уверен в своих силах на все сто. И это хорошо, что есть сомнения: значит, он сможет оценивать, где стоит пойти напролом, а где — отступить. — Этот разговор — между нами, — вдруг усмехается Остин. — А то ты, болтушка, еще всем растреплешь. — Только и мечтаю, — безобидно хмыкаю я. Посмеиваясь, Остин отталкивается от стены и отходит. А я встречаюсь взглядом с ясно-голубыми глазами Терезы, приближающейся ко мне. Ее лицо непроницаемо и сосредоточено, в коротких движениях нет ни намека на отсутствие концентрации. Все здесь ставят на кон многое, но она — все свое существование. — Пора, — кивает в сторону, сфокусированная на деле. Так отдаются приказы — с наименьшим количеством слов. Потому что времени всегда мало, и его более нет на то, чтобы вдаваться в дебаты и разжевывать ситуацию. Остаются только краткость и твердость. Тесса, располагавшаяся рядом с Леонардом и болтавшая с демоном, материализуется возле меня, окидывая взглядом, в котором не может скрыть волнения. Ей путь на территорию Института заказан. — Будь осторожен, — шепчет демоница, касаясь пальцами плеча. Тереза, раздраженно клацая зубами, резко отворачивается, а руки Тессы смыкаются на моей шее. Опускаю ладонь на спину демоницы лишь на мгновение. Нахожу взглядом Леонарда, с прищуром наблюдающего за данной картиной, и пронзительно смотрю на него, как бы говоря: «Присматривай за ней». Он никак не реагирует, но, думаю, улавливает посыл. — Ты тоже, — говорю, отстраняясь. — Ирис. Больше ни на кого не смотрю, следуя за Терезой. Лишь по пути ловлю хлопок по плечу от Томаса, перехватываю последний взгляд и абстрагируюсь от мыслей о других.

~

Стоит отметить, что Томас был прав насчет Терезы: наличие рядом столь приближенной к Ашману фигуры открывает доступ к множеству важных фактов. Для начала — это расписание дня и время смен служителей, находящихся при исполнении. Во-вторых, это прямой доступ к нужному залу. Тереза вверяет маршруты и ключи доступа Томасу, и мы вдвоем направляемся в наиболее старый и непригодный для использования проход, который, по словам Терезы, давно считается закрытым. Немалую роль играет халатность: кому-то там поручили перекрыть его, но выполненной данную задачу можно назвать с натяжкой. Где-то с трудом, но в темном узком пространстве могу протиснуться даже я, освещая путь фонариком. Одежда — плотно прилегающая к телу, на бедрах — клинки, за спиной — меч. Ботинки скрипят по осколкам камней. — Нас не завалит? — произношу, скептически оглядывая торчащие балки и цепляя одну из них плечом. За спиной осыпается песок. — Нам не может так не повезти, — легко пожимает плечами Тереза, плавно проскальзывая в стесненных условиях. — Этот тоннель стоял долгие годы, так что если он решит рухнуть сегодня, то это будет не иначе судьбой. Тереза останавливается у двери, с силой дергает поржавевшую металлическую конструкцию руками, и я впервые вижу, сколько силы в ней сокрыто. Больше, чем она когда-либо показывала. Некондиционный проход выводит в небольшое помещение, напоминающее кладовую. Тереза закрывает за нами дверь, что скрывается за плотной занавеской и стеллажом с барахлом, сдвинувшимся в сторону, звякнувшим, но не рухнувшим на пол. Она знала. Возможно, именно ей было поручено замуровать данный проход, но Тереза уже давно, пусть и неосознанно, придумывала лазейки и сохраняла каждую из них у себя в голове. Не собиралась выступать против руководства, но продумывала пути отступления. Из кладовой мы аккуратно перебираемся в соседнее помещение, и так, рывками, подбираемся к основному — к залу, в котором служители приносят клятвы в верности, а Ашман декламирует напыщенные речи. Ранним утром он собирает элиты общества, распыляясь пред ними. Через несколько часов он должен быть на главной площади с трибуной, где планирует выступить с одой себе перед народом. Второе не произойдет в любом случае. Прижимаюсь плечом к колонне, выглядывая из-за нее. Если Тереза права, если она не обманула, то уже через пару минут я вновь встречусь с ним лицом к лицу. Глубоко вдыхаю, стараясь восстановить ритм сбившегося сердцебиения. И с силой сжимаю руку в кулак. Тереза опускается на корточки, следит за движениями служителей. Ладно, еще один более глубокий вдох — и я готов. Помещение перед залом просторное и легко обозреваемое, не считая широких колонн по бокам, за которыми можно беспрепятственно скрыться и передвигаться. Двое служителей охраняют высокие, массивные двери, коим в обычное время охрана не нужна. А значит, внутри проходит заседание. И они здесь стоят, чтобы никто не помешал процессу. На территории Института есть патрули, но главная их цель — слежение за соблюдением порядка. Шансы, что кто-то посторонний проникнет внутрь, ничтожно малы. Потому основная сила сосредотачивается у ворот, выполняя работу пропускного пункта — внутри никто не ждет незваных гостей. Особенно в основном здании. Конечно, у Ашмана есть подстраховка на случай непредвиденных ситуаций. Но, черт, он точно не ждет срыва торжества в свою честь. Не думает, что кому-нибудь хватит наглости. Не допускает, что этот кто-то существует. Сердце не успокаивается от воодушевления подобным прогнозом. Неразумно полагаться на настолько удачную картину стечения обстоятельств. Однако любую другую, по крайней мере сейчас, я не готов рассматривать. Это не может быть настолько грандиозно спланированной ловушкой: если бы Ашман знал план, то я бы пришел сюда не по собственной воле, а остальные были бы давно мертвы. Потому что подобное проникновение на территорию святыни приравнивается к серьезному подрыву влияния. По всем возможным меркам это — слишком. Тереза быстрой тенью двигается к намеченной точке, и парочка служителей, стоящих по стойке смирно, падает навзничь за одно едва уловимое мгновение. Два коротких, точных удара со стороны девушки — и ни один из них не успевает даже вскрикнуть. Не медлю: перехватываю одного из них, не позволяя произвести много шума ударом о пол. Второго тормозит сама Тереза и оттаскивает в сторону, скрывая в затемненном, необозримом сходу, участке пространства. Указывает рукой в сторону двери, и я ощущаю под пальцами прохладный металл. Всего на долю секунду прикрываю глаза, собираюсь с мыслями и рывком распахиваю двери. — И лишь благодаря нашим общим усилиям… — звучит громогласный голос и стихает. Перед глазами расстилается просторное помещение, озаренные искаженным светом из витражных разноцветных окон. У помоста располагаются люди в ряженых, дорогих костюмах, в удивлении оборачивающиеся на дверной проем. А на самом помосте — Ашман. Статный, крепкий, в белой рубашке и меховой накидке на спине, выделяющей его на фоне всех подразделений красочным пятном. Ставящей его выше, на положенное место — главное и самое основное. На его груди висит золотое украшение широкого плетения с ярко выделяющимися красными алмазами. Глаза Ашмана распахиваются чуть шире всего на миг, но этого достаточно, чтобы понять: он не ждал подобного вторжения. Сегодня день его пиршества, и его седые брови хмурятся, а в глазах мелькает злобный блеск: кто-то посмел вторгнуться и претендовать на срыв великих планов. Непозволительно. — Божье дитя, — размеренно говорит он высокомерным, ледяным тоном, — сбилось с истинного пути. Его взор оказывается обращен к Терезе, стоящей у моего плеча, и я вижу, как она едва не вздрагивает и тушуется. Словно оказывается виновной пред отцом, которого подвела. Ее плечи опускаются, и взгляд становится рассеянным, бегающим из стороны в сторону. Кажется, Ашману стоит надавить еще чуть-чуть — и она безропотно последует всем его приказам, выученным за долгие годы жизни. — Тереза, — с нажимом произношу, намереваясь привлечь внимание девушки. Она не слышит. Десятки горожан тем временем тонут в перешептываниях, толком не осознавая смысла происходящего. Ашман тоже обращает на них взор. — Позвольте ни в чем не повинным людям покинуть помещение, — снисходительно произносит директор. Сжимаю челюсти, ощущая раздражение. Он — мессия, заботящаяся о жизнях своего народа. Показательная картина для того, кто не беспокоится ни об одной жизни, но умело создает видимость. Также не менее показателен тот факт, что в зале нет ни одного вооруженного служителя. Ашман не сомневается в своих силах и с уверенностью демонстрирует непоколебимость и отсутствие страха перед кем бы то ни было. Нет дураков, что решатся на него напасть. А если и были, то давно сгнили в земле. — Тереза, — повторяю громче, вырывая девушку из дезориентации. — Выведи людей. Она поднимает на меня взгляд ярко-голубых глаз, и я вижу, как подрагивают черные зрачки, мечущиеся из стороны в сторону. Тереза пытается посмотреть на меня, но ее взгляд не останавливается ни на одном субъекте. — Но… — собирается что-то сказать. — Прямо. Сейчас. Тереза сглатывает и поднимает руку с зажатым в ней пистолетом. Она не станет стрелять: ни к чему привлекать лишнее внимание. — На выход, — резко произносит девушка. Толпа подвергается панике и хаосу, люди тучно дергаются в сторону и старательно скрываются друг за другом. — Я гарантирую вашу безопасность, — говорит Ашман. Его голос не звучит громко, но толпа стихает, внимает. Влияние директора оказывает беспрецедентный эффект. — Проследуйте за моей подчиненной. С шумом втягиваю носом воздух, боковым зрением наблюдая, как подрагивающая рука Терезы опускается, как девушка отшатывается, загнанно оглядываясь по сторонам. Как она, некогда готовая без раздумий принять смерть от моей руки, теряется и не может собраться. Как будто ее бьют не словами, а ударами плети. И каждый из них Тереза чувствует физически. Неровно отходит в сторону, пропуская два десятка людей, спешно покидающих помещение. Окидывающих меня презрительными и боязливыми взглядами. Шебуршащих полами длинных одежд. Их святыня пообещала им безопасность, а значит, никакой угрозы нет. Захлопываю дверь, пропихиваю за узорчатыми ручками-скобами металлический торшер. Конструкция никоим образом не претендует на надежность, но, по крайней мере, подарит лишнюю секунду времени, если кто-нибудь вознамерится ломиться внутрь. Отступаю и оборачиваюсь на Ашмана, располагающегося на прежнем месте и взирающего на меня сверху вниз. Теперь мы отделены от всего внешнего мира. Я не знаю, как продвигаются остальные части плана — предположительно, удачно, раз не всплывает никаких незапланированных препятствий, однако в сущности могу лишь одно — сосредоточиться на своей задаче. — Не было сомнений, что ты жив, — раздумчиво произносит Ашман, почесывающий рукой короткую седую бороду. — Но отчего же ты любишь заставлять меня ждать? Ступаю на шаг ближе и пока не тянусь к рукояти. Есть в этом всем что-то, чего я еще не знаю, что настораживает и свербит под кожей. А вот Ашман знает, отчего ощущает свое явное превосходство. Ашман жил не прекращая, а я не существовал десятилетиями. Возрождался ребенком и заново осваивал все навыки. Подобное давалось мне куда легче, чем любому другому человеку, но всегда требовало времени и усилий. Вернуть забытое недостаточно — из раза в раз приходилось превосходить и становиться на ступень выше, чтобы иметь право оказаться здесь. Ашман провел в сражениях сотни лет, я — десятки. Я ему не ровня. И тем не менее никто другой не займет мое место в бою против человека, что был рожден в одном столетии со мной. — Ты и сам никуда не торопился, — произношу, не сводя взгляда с величественной фигуры. Оценочные способности не притупляются и не сглаживают факты: пусть Ашман и стар, сил в нем еще много. Куда больше, чем я пожелал бы признавать. — Тогда к чему спешить сейчас? — вскидывает брови он в насмешливой гримасе. — Неужели ты думаешь, что сможешь меня убить? Неужели ты думаешь, что моя смерть принесет людям перемены? Сжимаю челюсти, глухо выдыхая. Да, думаю, чертов ты старик. Потому что начинать разбираться в этом бардаке надо с тебя — с ведущей головы многоликого змея. — Тогда я открою тебе самую простую истину мира сего, — легко произносит Ашман, щелкая застежкой накидки. Мех валится к его ногам, опускается ровными складками и звякает золотым украшением, свисающем с груды на дощатый пол. Ашман поднимает руку, обхватывает рукоять меча, и я рефлекторно тянусь к своему, сжимаю в пальцах и не вынимаю, наблюдая, как директор вгоняет острие оружия в пол и опирается на рукоять, устало усмехаясь. — Людям нужен враг, против которого они будут воевать. Иначе они будут воевать друг против друга. Выпускаю металл из пальцев, оглушенный словами и легкостью интонации. Ради этого? Исключительно ради своей жалкой идеологии он позволяет гибнуть сотням? — Им незачем… — бросаю слова, не подбирая и не структурируя. — Территория и религия, — резко перебивает Ашман. Его слова эхом отражаются от стен. — Два основных столпа, — более спокойно продолжает он. — За ними — власть, инакомыслие, желание превосходства. Впрочем, повод неважен. Их устроит любой. Хмыкаю, взирая на директора, упивающегося речами и преисполняющегося в собственном познании. Ему очень нравится быть правым и смотреть вниз с заоблачных горизонтов. Чувствовать себя мудренее и полноценнее, чем каждый, кого он встречает на своем пути. — Люди, — кривится Ашман. Выплевывает слово, как будто даже если будет говорить его не задумываясь, то все равно испытает отвращение. — Посмотри на них. Им неважно, в какой грязи они будут жить, им главное, чтобы их не трогали. Одни по приказу будут убивать своих же. Другие — терпеть и не высовываться, только бы их не заметили. Лишь бы позволили им, их детям, внукам и правнукам жить в грязи, но жить. Если им сказать писать на каждом доме «Слава Институту», то будут писать. Если им сказать сдавать соседей, которые не написали, они будут сдавать. Ашман обращает на меня взор, словно надеется увидеть согласие. И неприязненно морщится, осознавая, как мало для меня значат его слова. Я видел мир разным. И я знаю, что его нельзя характеризовать одной общей формулой. — Ты желаешь спасти мир от демонов и от тирании. Желаешь спасти от меня, — произносит Ашман, надавливая на основные точки. — Но ты не можешь спасти их от главного врага — от самих себя. Качает головой и продолжает безостановочный монолог. — От собственной трусости и беспомощности. От желания подчинения и превосходства. Где-то вдалеке слышится шум, но Ашман не обращает на него никакого внимания. Как и всегда, в нем нет ни капли сомнений в исходе. — Людям нужен правитель. И людям нужны враги, чтобы им было кого ненавидеть. Иначе ненавидеть придется себя — собственные слабости и грехи. А люди эгоцентричны, Ноэль. Люди желают искать противника извне, а не в себе. — Поэтому ты сам пособничаешь противнику, позволяя отнимать жизни наименее ценных для себя слоев общества? — холодно произношу, вновь сосредотачивая взгляд Ашмана на себе. — Я никому не предписываю цены, — нравоучительно говорит он. — Каждый определяет ее сам. Получаемое — лишь итог должного. Так устроено мироздание. Пальцы директора сильнее сжимаются на рукояти. — Пусть мир станет идеальным. Пусть исчезнут демоны, господство Института. Думаешь, это обеспечит единство и порядок? — Ашман вскидывает брови. — Мой юный друг, подобное невозможно. Люди всегда убивали друг друга. И люди всегда будут убивать друг друга. Войны не закончатся, даже если человек вновь станет свободным от пришлых монстров. Люди расселятся по всей территории, огородятся высокими стенами. Вспомнят традиции и богов — и в их имя и во имя новых генералов вновь возьмутся за оружие. Мир снова захлебнется в крови. Ибо у людей и демонов, Ноэль, не так уж и много отличий, как бы себя ни убеждали первые в обратном. Глаза его сверкают надменным блеском. — Я дарую миру то, что он так отчаянно желает. Врагов — не себе подобных. Правителя, обеспечивающего порядок и приносящего спасение. Твердую руку и железный кулак. Не будет меня — меня заменят другие. Такие же. А, может, даже хуже. Ибо я велю убивать монстров из другого мира, а они назовут монстрами людей за стеной и отдадут приказ убивать их. Самый истинный праведник в душе всегда остается самым страшным грешником. Мы были рождены во грехе. И в нем мы станем похоронены. На сей раз он улыбается — горделиво и великодушно. Как Бог улыбается своему неразумному творению. — Я спасаю мир, — заключает он. Волна гнева давно оседает, больше не обжигает и не кипятит кровь. Из своих первых жизней я помню книги о героях, приключениях и любви, но больше подобных книг не существует. Все они посвящены Институту, его благородству и всесильности. Только он способен защитить человечество. Только служители заслуживают почтения. И тем не менее недостаточно сильных либо посмевших нарушить приказ убирают в тот же миг. Восприятие доведено до того, что это кажется привычным и обыденным. Но я помню, как было до. И потому не могу принять подобный уклад. Как не могут и другие — те, кому родители перед сном вместо сказок рассказывали передаваемую из уст прародителей истину. Себастьян никогда не сражался за себя. Он знал, что не увидит лучших времен. Он боролся ради будущих поколений, что когда-нибудь смогут скинуть с себя оковы. Теперь Томас занимает его место, принимая бремя всех выборов и результатов на свои плечи. Когда-то мне казалось, что раньше было иначе, что люди были другими. Если войны были всегда, значит, люди жили ими. Потом я понял другое. Что тогда, что сейчас — кто-то просто отдает тебе приказ умереть за его идеи. И вот, что я знаю точно: в сердцах людей, угнетенных и обманутых, глубоко внутри живет воля к свободе. Она лишь ждет момента, чтобы вспыхнуть, чтобы заявить о себе. И когда она разгорается — ничто в мире не способно ее потушить. Это пожар. Стихийное пламя. Ашман свершил много полезного. А после все перечеркнул, не выстояв пред заманчивой властью. Его почитали тогда, и его почитают сейчас. Пришло время разорвать замкнутую петлю. Явить миру большее. — Как тебе спится после такого? — хмыкаю, разглядывая фигуру перед собой. Не человека и не демона — кого-то, кто давно потерял душу. — Ноэль, — Ашман снисходительно улыбается. — Люди как вид существуют только благодаря мне. — Люди как вид существуют, потому что они сражались — всегда, каждую минуту своей жизни. — Некому было бы сражаться, если бы я не убил князя, — горделиво парирует Ашман. — И теперь я имею право на каждую живую душу. Можешь ли ты возгордиться подобным? Смог ли бы ты убить бессмертного? Сжимаю челюсти. Нет, не смог бы. Но это не значит, что не сделал бы все возможное. — Спасенные однажды не становятся твоими вечными подданными. И уж тем более ни на кого из них ты не имеешь прав, — холодно произношу, ощущая, как поднимается новая волна бурлящего негодования от подобных речей. — Люди выжили бы в любом случае. Потому что всегда выживают. Я не спорю с фактами: да, Ашман убил князя. Да, тем самым сохранил бессчетное множество жизней. Однако ни одна из них не принадлежит ему. И он чертовски ошибается, когда думает обратное. Выдыхаю скопившийся в легких воздух. — Твое главное заблуждение в том, что ты давно потерял баланс, — размеренно говорю я. — Люди способны любить. Ты так долго жил, Ашман, что совсем забыл про это. Пусть тысячи человек омоют кровью мечи. Однако среди них непременно мелькнет ребенок, спасающий щенка с поля боя. И, значит, мне есть за кого бороться. Ведь там, где из-под земли прорываются ростки и распускаются цветы, есть будущее. Оголяю меч, крепко стискивая металл в пальцах. — Жаль, что ты все еще слишком наивен и глуп, чтобы узреть действительность, — отстраненно произносит Ашман, резким движением вздымая руку с мечом вверх. Хмыкаю. Этого он тоже не способен понять. Дело не в наивности и не в глупости. Дело даже не в том, что мир не черный, не черно-белый или полнящийся множеством оттенков. Дело в том, что он живой. И его право на жизнь принадлежит лишь ему самому.