i see red

      На улице весна, а в ушах свистит вьюга. Алфедов кусает губы и моргает на смену пейзажа.       Сперва – высокие здания, зелёные луга, пахучая лесопилка и илистые болотные холмы – думается про ностальгию. Про тропический влажный воздух и про игриво кусачий свежий морозец, стылую траву. Разговоры гудят, и смех режет безмятежность.       Алфедову не нужно долгой извилистой истории, чтоб влюбиться в это. Влюбиться – и до трагичного беспамятства. Чтоб больно и навсегда.       Секби, терпеливо дождавшись разрешения, хватает и трогает за руки, и Альцест гладит ласково по волосам. Внутри все хнычет робко и мучительно, но верит – будет светло. Джаст – он живее и улыбчивее, чем в тот раз – игриво щипается. Алфедов щелкает его по носу, высовывает противно язык.       И есть бетонная плита, и есть отзвук знакомой мелодии, и Алфедову безумно нравится рисовать у себя в голове картинку рая. Пускай линии вообще вот никак не складываются.       Он прячется за деревом, подслушивает. Ему хочется жевать кору и сдирать до крови костяшки. Ничего жуткого не случается, ничего катастрофического он не узнает. Обси теряет нить событий, Джаст сбивает дверь с петель, Секби оттаскивает от прохода зомби.       Вечер мирный и тихий – такой в теплом дружеском кругу провести не грешно. Алфедов не является домой. В порядке исключения. Вместо Джаста. Нужно же кому-то?       Нео не задаёт вопросов, но понятливо подталкивает тяжёлое и мягкое одеяло поближе. Не то чтобы на временном отрезке наступают грустные ноты. Они всего лишь пьют что-то, что даже немного похоже на чай, и Алфедов практически перестает хотеть ломать вещи. Только себе череп. Чуть-чуть.       Прости. Я не должен был.       (Алфедов не помнит, каково быть виноватым)       Ничего. Я тебе рад.       (В душном доме находится лишняя растянутая футболка)       Нео вообще – любитель как-то слишком внимательно за ним следить и иногда одобрительно улыбаться. В Нео, касательно него, по неясной причине ни капли задорной подначки. Алфедов думает, что ему в хрен не сдалось это ебаное снисхождение. Но Алфедов старается уважать Нео в ответ.       Хуйня. Ничего бы фундаментально не сломалось, если бы Алфедов однажды очнулся – и без головы.       Он спит положенный себе здоровый сон и просыпается тоже здоровым. Грудная клетка плавится и съезжает вниз. Сомнения как-то подкашивают объективную реальность происходящего и его субъективное восприятие.       Сперва Алфедов, старательно человеческой манере подражая, «дышит» новизной.       Чуть позже – дежавю бьёт его обухом по голове, прямиком из засады.       – Где ты был, аппликация недоделанная? – бодро и обеспокоенно интересуется Секби.       Алфедов мнет угольно-черные кончики пальцев, охваченный внезапной смущающей неловкостью. Алфедов очень-очень любит Секби.       (но все равно отворачивается, когда Сантос и Клайд неловко целуют друг друга в губы)       – Аппликация, – он хихикает. И совсем ничего не объясняет.       Джаст молча хватает его за шкирку и отряхивает с пиджака пыль. Алфедов в процессе замечает между стеной и шкафом блестящую и крепкую паутину.       – А вы чего, – живо уточняет. – Без меня тут наизнанку все вывернули?       – Сам ты изнанка, – фыркает Джаст.       Вот вам и разговор.       Алфедов хочет все-все рассказать – и про нелепое смешное розовое пятно, и про игры на подсрачники, и про то, что Нео – восхитительная высокомерная сволочь. Однако внутри все как-то быстро сдувается и заканчивается.       Секби вежливо качает головой.       Не кричать. Не кричать.       Времени на пересмотреть собственную систему оценки себя вот вообще нет. Все кругом так счастливы.       И Алфедов, вообще-то, тоже счастлив, но эта хуйня отчётливо воняет гнилью.       Эта хуйня – что, блять, угодно, с началом от Джаста, концом до почвы, откуда пророс уродливый подорожник. Весной цветет вообще все, что можно и нельзя. Такой восхитительный ужас, хоть на пленку фотай и лишай насовсем души момент.       Обси знающе и смиренно кивает. Легче не становится. Алфедов в курсе, что он сам еблан, спасибо.       У Пугода с клыков капает яд – не то чтобы они с Пугодом хоть раз здоровались.       Алфедов, вообще-то, ко всеобщему сведению, рациональный до пизды. Не то чтобы как Джаст, с книжечкой в кармане, но с ворохом абсурдных теорий и идей.       Положим, Алфедов себя любит. Положим, Секби, Альцест и, возможно, Джаст, и много кто ещё – тоже. Из таких исходных данных следует только один вывод – пиздец. Ну не вяжется это никак с выжженной на сетчатке картинкой и ушедшей нежностью. Не возникает из ниоткуда никаких толковых причин.       Просто галстук – удавка. Просто руки чешутся – махать.       Куда ему свой ебаный анализ запихать, кроме как в задницу? Да никто, в ком осталась хоть капля здравомыслия, ебаться с этим не будет. Справедливости ради, Алфедову и не надо, потому что Алфедов на дух не переносит само слово секс.       Джаст смущенно предлагает угоститься мороженым и вообще сделать сегодня хороший день. Алфедов думает откусить от себя кусок у запястья, но послушно и согласно качается вперёд. Секби беззлобно шлёпает по лопаткам – жжет и отрезвляет.       Какое-то время и впрямь отпускает. Алфедов даже не может взять свою речь в свой контроль – настолько становится сумбурно и радостно до пьяного, прям как от начала, под тяжёлой башней, в бит тиканью гигантский часов. Он болтает все, что может болтать.       Его слова преломляются и криво отражаются от друзей в него самого. Бредятина от основания. Да было бы сегодня сегодняшним, если бы не они?       Джаст в шутку кривится: помолчи. Алфедов хлопает глазами: пососи.       И действительно затыкает свой рот. Что-то у него явно не на месте. Как-то вбок от стандарта. Не то чтобы неидеально, – Алфедов терпеть не может идеал – но некрасиво. Говнюк он, этот Джаст.       И Секби говнюк. Фриковатого типа.       И Алфедов – гнида последняя, если на миг хохочущему всерьез поверить.       Они собираются в деревянную комнатушку составом все пять и прилепляются друг к другу. Сантос сбоку ковыряет ножку стола. Пластинка умирающе заедает в своем проигрывателе.       Альцест скандирует что-то идейное, но у Алфедова никак не получается его выслушать. За стеной булькает лава – по самым строгим заветам техники безопасности – и шипит река. Алфедов любит совать руку в горный поток и мечтать, чтоб ее оторвало к черту.       Он этот пейзаж по памяти воспроизведет в считанные минуты. Землянка, и немного обсидиана с маленькой буквы, и вода льется глубоко вниз, мочит высокую и хлипкую траву.       Место – родной дом. Хоть умри двести раз в попытках убежать – жить без этого не сможешь.       Алфедов ведь любит. У них на всех, на странную компашку целиком, есть кое-что неуловимо общее в этом чувстве. Трудно сказать, насколько правильным будет этому порадоваться.       Это – одинаковое. Общая повинность на всех. На людей.       (от которых, говоря целиком откровенно, уже тошнит)       Алфедов видел это, Алфедов помнит это, – хотя не помнит нихуя – и Алфедов хочет, чтобы это просто исчезло.       Ебаный идеальный мирской уголок, постепенно кренящийся в пропасть.       Душенька тоже обеспокоен. Но это не то.       Сантос вдруг к игривому присоединяется – хватает за пятки и щекочется, и визжит, когда Альцест ловит его за голову под мышку. Секби и Джаст хохочут до потери пульса. Лягаются остервенело, суют руки и ноги куда попало.       Алфедов… внезапно думает, что идиллия ему невмоготу. Размышляет, как было бы славно сломать кому-нибудь нос. И, откинув голову назад, завыть отчаянно в лицо ненастоящим небесам.       Ох, Алфедов не злится – он злиться вообще патологически не умеет.       Но почему-то кулак врезается в твердое, полное опасных сучков бревно. Потом ещё и ещё – игнорировать взволнованные изумленные лица. Попробовать на вкус боль. Сосредоточиться на ее успокаивающем эффекте.       Не так оно должно случаться, вообще не так.       У Обси нет лица, у Альцеста тиски на лёгких, а Душенька бежит от вселенной. Все так чертовски счастливы. Да?       Сперва – чудесные ночи вместе, уморительные шутки и все единение звездных вселенных.       Под конец – мерзкое и липкое чувство, что ты вечно врешь себе и другим. Подозрение, что твоя любовь подернута чернью. Ужасающее понимание отсутствия хоть какого-то стыда или куска совести.       Ничего не остаётся, кроме ласкового сплетения их душ и кроме звонких мелодий водопада. Ничего не остаётся, когда Алфедов не злится – приходит в ярость.