Обсессия

      Шарль следит за ним больным влюбленным взглядом, шестым чувством знает, что он появился в паддоке даже до того, как слышит вопли фанатов. Они кричат при виде него так, что не слышно собственных мыслей и это хорошо, потому что в голове остаются только вспышки, несвязные обрывки и пульсирующее в унисон с криками толпы «Льюис, Льюис, Льюис». Каждый раз, когда он проходит мимо, Шарль забывает, как дышать, потому что рядом с ним воздух как будто бы раскаляется, вышибая кислород из легких. От него веет жаром пустыни и какими-то пряностями и если бы Шарль подумал, если бы он мог соображать, то понял бы, что это его любимая индийская кухня. Но какое там соображать, если всё, о чем Шарль может думать при виде протянутой в приветствии руки, так это о длинных пальцах с татуировками и о том, как они, наверное, могут делать хорошо. Льюис более чем среднего роста, но его личность, его харизма сияют так ослепительно ярко, что Шарлю он кажется горой, затмевающей окружающих, солнце, небо и звезды. Он готов бежать за ним, моляще заглядывать в глаза и вести себя как Роско, как Лео, как все чертовы фанаты, вместе взятые и уже даже не беспокоится, что кто-то заметит, потому что все смотрят на него, а до Шарля никому нет дела. В этом и проблема: Льюису на него тоже совершенно на-пле-вать.       О, он прекрасно знает, когда именно все пошло к черту. Фредерик был прав, уговорив боссов за бешеные деньги переманить Льюиса, именно его и не хватало команде, чтобы начать наконец побеждать стабильно. Рядом с ним все становились лучше, работали на пределе возможностей, только бы заслужить кивок, улыбку, пару слов, а то и одобрительное похлопывание по плечу ладонью с этими невозможно длинными ловкими пальцами, которые…       И только Шарль, который все чаще финишировал вторым, чувствовал себя хуже и хуже с каждым подиумом, не понимая, почему. Удивительно, но даже слухи и сплетни в прессе о том, что он психологически сломлен, что он будет вечно вторым и никогда не станет чемпионом, не задевали так, как раньше. Но на той пресс-конференции, когда Льюис буквально затащил его за собой на подиум, на проклятое второе место, раздавая слипстрим на последних кругах и помогая оторваться от соперников, он вдруг понял, что не слушает вопросов, не слышит ответов и вообще давно потерял нить разговора, потому что засмотрелся на то, как при каждом движении головы ярко вспыхивают бриллианты на крыльях носа, как шевелятся губы, как татуированные пальцы обхватывают микрофон может быть слишком крепко, а журналист тем временем повторил вопрос кажется уже в третий раз. И он прямо сейчас слышит, как его собственный голос произносит: «Я не против быть вторым, если Льюис будет первым» и давится вдохом в ужасе, потому что понимает, что это правда. Нет никакой больше мечты о чемпионстве, никакой борьбы с напарником за победу в гонке, не осталось ничего, кроме жгучего желания, чтобы эти пальцы прикоснулись к нему не только приветствуя или во время победных объятий на подиуме. Этого мало, слишком мало, Шарль хочет больше. И совершенно не понимает, что с этим желанием делать и, кажется, не знает, как жить дальше.       Льюис, конечно же, спасает ситуацию, переключает внимание на себя, отпуская какую-то шутку и все присутствующие взрываются смехом, а у Шарля в голове бьется паническое «мне пиздец мне пиздец мне полный и окончательный пиздец». Александра ушла сразу после начала летней паузы. Собрала вещи, поцеловала Лео и исчезла, на прощание сказав, что не может тратить свою жизнь на человека, который больше не обращает на нее внимания, перестал спать, ничем не интересуется, разве что механически тренируется и оживает только во время гоночных уикэндов. Она не обвиняла, не намекала ни на что, но Шарль зачем-то начал ее уверять, что у него никого нет, дела у команды идут как никогда хорошо, а он просто долго входит в ритм, понимая, как жалко и лживо звучит, потому что никто не входит в ритм больше половины сезона, в некоторых командах за плохие результаты высаживают из машины куда раньше. Она покивала, обняла его, повторила, что он не в порядке, уже несколько месяцев что-то не так и лучше бы ему еще раз обратиться к психотерапевту, подхватила сумки и ушла. А он даже не помнил, закрыл ли дверь, потому что в который раз начал прокручивать в голове последнюю гонку и то, что случилось после, в этой проклятой ванне со льдом.       Заезд был чертовски жарким во всех смыслах и Шарль, почти теряя сознание от жары и духоты, буквально мечтал, как окунется в ледяную воду. Конечно же, Льюис и тут его опередил, и уже сидел в горе льда, закрыв глаза, с этим своим вечным невозмутимым видом буддистского монаха. Буквально падая в воду, он застонал от обжигающего холода и парадоксального удовольствия, успел услышать, как Льюис хрипло смеется и говорит что-то вроде «эй, потише, нас могут слышать снаружи и лично я не хочу даже думать, что они успели вообразить». А потом все пошло не так.       Он вдруг ослеп, оглох, сердце судорожно сжалось и заболело. Попытался схватиться за края бака, но не смог их найти, руки вдруг отнялись, и он понял, что уходит под воду.       Очнулся уже на полу и первым делом увидел мокрого МОКРОГО мать его Льюиса в наполовину спущенном комбинезоне. Он сидел на корточках и осторожно похлопывал Шарля по щекам этими своими невозможными пальцами.              — Ты вообще нормальный? Даже новички не делают таких ошибок, неужели твой физиотерапевт ни разу не предупреждал?       — О чем? - прохрипел Шарль.       — От резкого переохлаждения может случиться спазм сосудов.       — И откуда только ты все знаешь? — хотел было пошутить Шарль, но прозвучало это почему-то обиженно.       В этот же момент случилось слишком много всего: он обратил внимание на то, что дверь уже начинают выбивать, отчаявшись достучаться, Льюис встал и огосподи ты боже мой! Полулежащий на полу Шарль приклеился взглядом к его паху. Даже толстый намокший комбинезон и ледяная вода не могли скрыть член внушительных размеров.       — Вот уж и правда рыцарское достоинство, — ляпнул Шарль и от ужаса залился краской так, что буквально ощутил, как от него пошел пар.       Льюис, как всегда, сделал вид, что все в порядке и он ничего не слышал, отвернулся (татуированные крылья на кресте при этом так шевельнулись, что Шарль поперхнулся от восторга), открыл дверь встревоженной команде, убедился, что вокруг него хлопочет человек 10 и исчез.       То есть совсем исчез. Летняя пауза была отпуском для кого угодно, только не для него. Дела фондов, работа с люксовыми брендами, бесконечные интервью, фотосессии… Казалось, половина мира хочет Льюиса, а Шарль никак не мог перестать вспоминать тот позорный момент и жрать себя, и отчего-то ему казалось, что он совершил что-то совершенно ужасное и Льюис больше никогда с ним даже не поздоровается и вообще не будет общаться, разве что на пресс-конференциях и дурацких челленджах, в которых их заставляла участвовать команда. Льюис, такой хороший, такой правильный, ходящий в церковь в те воскресенья, когда нет гонок. И еще ему уже даже не казалось, к началу второй недели он был совершенно точно уверен, что тоже хочет Льюиса, но совсем не так, как остальные. Тот был нужен ему как вода, как кислород, Шарль не мог жить, зная, что того нет рядом и точно так же не мог жить, зная, что Льюис может быть дома, здесь, в Монако, рукой подать, но у него нет ни единой причины, чтобы с ним встретиться. Нельзя даже позвонить и позвать на совместный выгул собак, потому что Роско в Британии, а набраться такой наглости, чтобы предложить погулять вдвоем с Лео, он никак не мог.       Дошло до того, что однажды ночью Шарль увидел во сне Льюиса, который этими своими пальцами провел по его груди, медленно, изучающе, Шарль не мог глаз оторвать от них и того, как мучительно не спеша они спускались ниже, на живот, а потом еще ниже, обхватили вставший член так крепко, что сделалось даже немного больно, вспомнился микрофон на пресс-конференции… и он проснулся в поту и собственной сперме, кончив во сне как подросток.       Вот после этого он понял, что не может, не выдержит, вызвонил Артура, сдал ему Лео, попросив «любимого дядюшку» хорошо за тем присматривать и решил сделать самую очевидную на свете вещь. Напиться.       Напиться хотелось до беспамятства, чтобы уж совершенно точно не снились никакие странные сны, и никакой Льюис в них не приходил. Пить дома было нельзя, слишком много воспоминаний об Александре и слишком большой соблазн пьяным потом дойти до дома Льюиса, свернуться на коврике у двери и лежать побитой собакой до тех пор, пока тот не соизволит вернуться. Напиться не дома, задача, прямо сказать, нетривиальная, если живешь в Монако, где на каждом шагу камеры, толпы народа, фанаты и все тебя знают, так что Шарль хорошенько подумал, вечером загрузил в рюкзак несколько бутылок крепкого алкоголя из бара и пошел в горы. Ну то есть на склон Монт-Ажель, где и устроился в сумерках на трейл-тропе, которую прошел раз, наверное, триста и знал как свои пять пальцев. Вот опять эти долбаные пальцы, зачем он только вспомнил. Шарль нервно поежился, взял первую бутылку и отхлебнул прямо из горла. Кажется, это был какой-то дорогой коньяк, но он не разбирал вкуса, да и не хотел, его сейчас устраивало любое пойло, главное, чтобы оно помогло надраться до бессознательного состояния.       Он сидел, периодически отпивая очередной глоток из бутылки, потом с легким удивлением понял, что та пуста, достал вторую, потом третью и вот тут понял, что ошибся и прихватил еще и вино, может быть даже то самое, что как-то дарил Дэн, он тогда половине паддока всучил бутылки и клялся, что это лучший урожай с его винодельни, не смог вытащить пробку, отбил ее о камень, как законопослушный монегаск постарался собрать в рюкзак осколки, уже в полной темноте, кажется, порезал руку, но было наконец-то хорошо и спокойно и очень все равно… а потом сознание наконец уплыло и забрало с собой оставшиеся мысли.       Хотелось умереть. В висках стучали молотки, в горле пересохло, поясницу ломило, рука отчего-то болела, а прошлая ночь вспоминалась крайне смутно.       — Ты сознательно пытаешься покончить с собой или это самосаботаж? — голос с небес раздался неожиданно, и головная боль немедленно усилилась.              Шарль зашипел и разлепил глаза, только чтобы об этом сразу же пожалеть, но ему было уже все равно. Потому что над ним (опять на корточках! Не смотреть, только не смотреть!) сидел Льюис (Льюис!) и задумчиво смотрел куда-то в сторону руки.       — Что? — каркнул внезапно севшим голосом Шарль.       — 6 утра — это не то время, чтобы лежать на горной тропе с окровавленной рукой, тебе не кажется?       — Мне захотелось выпить, и я не хотел, чтобы меня видели. Сам знаешь, как в Монако с приватностью. Что ты здесь вообще делаешь? — запоздало удивился Шарль.       — Вообще-то не знаю. У меня не возникает ни необходимости, ни желания пить там, где и трезвому легко покалечиться, а то и умереть. И да, здесь я бегаю. Сам знаешь, как в Монако с беговыми маршрутами, — пошутил(пошутил?!) Льюис. — И все-таки, что у тебя с рукой?       Не дожидаясь ответа, принялся осматривать порезы, первый раз даже не за год, а за все время их знакомства тратя все свое внимание только на него, на Шарля и это было лучше, чем можно было представить. Но рука все-таки болела, и Льюис определенно это заметил, а потом сказал, что один раз тренировку можно и пропустить, так что он поможет Шарлю добраться до врача, нужно как можно скорее убедиться, что травма несерьезная и не помешает по ходу сезона.       Но тот, все еще ощущая прилив смелости от коньяка, смешанного с вином, наотрез отказался, просил, умолял и даже, кажется, угрожал. Говорил, что его не должны видеть в таком виде, ему нужно просто незаметно попасть домой, принять душ, поспать, а потом он обязательно съездит к врачу и расскажет о травме Фредерику, но только не сейчас, только не сегодня.       «Алекс ушла», — вдруг брякнул он и сразу же захотел побиться тупой головой о камень. Ну зачем, зачем, он же даже ни капли не переживал и вообще почти не вспоминал об этом, а у Льюиса как-то разочарованно вытянулось лицо или ему показалось? Не знаю, ничего не знаю, только не уходи, пожалуйста, побудь рядом еще хотя бы полчаса, которые нужны будут, чтобы спуститься с горы и доехать до дома. Шарль готов был заскулить и разрыдаться, но Льюис вдруг подхватил рюкзак, взял его за здоровую руку (Шарль снова забыл, как дышать) и мягко, но настойчиво потянул за собой.       — Не уверен, что сам дойдешь, — ответил на изумленный взгляд. — Упадешь – и чинить еще и колено или там задницу будет дольше, чем порезанную руку и мне придется несколько гонок ездить с запасным драйвером, это будет мешать. Я очень практичен, если ты до сих пор не заметил.       И улыбнулся так, что у Шарля искры из глаз посыпались и в себя получилось прийти только когда Льюис уже вез его домой. Не то чтобы это помогло, потому что смотреть получалось только на пальцы, обхватившие ручку передач, руль и… Он и не подозревал, что что-то может быть таким красивым. А Льюис тем временем безупречно припарковался, облегченно выдохнул и бросил в пространство что-то о том, как терпеть не может параллельную парковку.       — Я знаю, — опять язык включился раньше мозга, хотя мозг уже столько времени коротило каждый раз, как Льюис оказывался рядом, что он уже, наверное, давно отказался работать в принципе. — Вперед-назад, вперед-назад, да?              О, Шарль очень хорошо запомнил то блиц-интервью. Даже слишком хорошо, потому что немедленно подумал уж точно не о парковке, но сейчас ему было все равно, понял ли это Льюис, потому что тот вышел из машины и собирался довести напарника до квартиры, а там убедиться, что он лег спать и не собирается натворить еще больше глупостей. Добрый, слишком добрый. Ко всем, ни для кого не делая исключений и никого не выделяя. И очень зря, потому что Шарль, все еще наполовину пьяный и смертельно уставший мучиться, решил, что пошло оно ко всем чертям. Даже если придется разорвать контракт, даже если придется уйти из формулы, он все равно попробует. Зачем ему дело всей жизни, зачем сама жизнь, если он не может получить то, что ему первый раз нужно по-настоящему.       В лифте его трясло так, что пришлось привалиться к стене. Льюис, конечно же, заметил, но не успел ничего сказать, потому что нужно было искать ключи, открыть дверь, а после, как только они зашли внутрь, у Шарля что-то щелкнуло внутри и стало невероятно легко и просто и весь мир свелся к одному: он не может позволить Льюису уйти. Не сейчас, не сегодня, хватит.       И он не опустился, а очень даже упал на колени и это, наверное, было больно, но он ничего не почувствовал, потому что сделал наконец то, о чем мечтал столько месяцев, мечтал еще до того, как понял. Взял Льюиса за руку, облизал указательный, затем средний палец, поцеловал безымянный, вернулся к указательному, прикусил подушечку, укусил сильнее, потому что этого было мало, все еще так мало и хотелось присвоить их, чувствовать внутри себя, если бы он мог, то раскрыл бы грудную клетку и пустил эти пальца себе под ребра, чтобы они сжимали сердце и пачкались в крови. От одной мысли об этом Шарль застонал, втянул в себя сразу два пальца до костяшек и принялся вылизывать и сосать, не отводя взгляда от алхимической печати на кисти, которая зачаровала, приворожила еще тогда, на так называемом знакомстве собак.              Вдруг свободными пальцами Льюис обхватил его нижнюю челюсть, и очень аккуратно, чуть касаясь, провел средним и указательным по языку, не собираясь, впрочем, вытаскивать их изо рта. Шарля затрясло, он застонал, не сдерживаясь и был готов умереть прямо там, на полу у двери, но пальцы вдруг куда-то исчезли, оставив после себя неправильную пустоту и в ту же секунду сильные руки вздернули его в воздух. Льюис что-то говорил, но Шарль в ужасе смотрел и понимал, что вот сейчас он уйдет и расскажет. Кому? Боссам? Фредерику? Команде? И после этого все закончится навсегда, и он никогда больше не прикоснется к совершенству, не получит ни единого шанса, останется только забиться в нору и лежать там, раз за разом прокручивая единственное воспоминание и умирая день за днем. Невыносимый ужас раздирал его на части и, конечно же, ничего лучше, чем вцепиться в Льюиса как утопающий в спасательный круг, он не смог. И так и застыл, плача уже почти навзрыд и шепча тому в шею что-то о том, что он не может, больше не может вот так и жить без этих пальцев не сможет ни за что.              — Значит, пальцы? — удивительно спокойным голосом ответил тот. — Интересно. Я спрашивал, где у тебя душ, но видимо в таком состоянии бесполезно добиваться адекватных ответов.       И потащил Шарля по собственной квартире, найдя ванную комнату слишком быстро, втолкнул его туда, повторил «Душ», для верности ткнув в нужном направлении этим самым чертовым идеальным указательным пальцем с тонкой линией татуировки, повернулся и вышел.       Постояв пару минут, даже не пытаясь больше понять, что произошло и что теперь будет, Шарль с силой провел ладонями по лицу, мимоходом подумав, что он выше Льюиса, а пальцы все равно короткие и некрасивые, стянул грязную мятую одежду и встал под теплые струи воды, пытаясь изо всех сих не думать о том, что когда он выйдет, в квартире никого не будет и наверное, придется уже после летней паузы поговорить и что-то объяснить. Обязательно придется, а что тут объяснять, вот такой вот он дурак, по уши влюбился в напарника, разглядев его только спустя семь лет соперничества на треке и к тому же одержим его пальцами и татуировками.       Он не знал, сколько времени провел в душе, стоя и пялясь в противоположную стену, но вдруг дверь открылась и в проеме появился Льюис.       «Все-таки не ушел и решил проверить, не умер ли я. Слишком добрый, слишком ответственный, беспокоится за такого как я, даже сейчас», — медленно потянулась мысль и неизвестно, к чему бы привела, но в следующую секунду Льюис стоял напротив, отчего-то без футболки, роза ветров на кубиках пресса была совершенна, вода падала сверху и стекала по плечам, груди, животу и Шарль опять перестал понимать, чего хочет: упасть на колени, молиться и зацеловывать каждый луч компаса или пасть окончательно и бесповоротно и сразу отсосать.       Медленно, слишком медленно Льюис протянул руку, провел пальцами по нижней губе, надавил, заставляя приоткрыть рот и сам вставил туда палец, практически сразу добавив второй.       — Значит пальцы, — протянул он, вынимая их почти целиком и снова вставляя глубже. — Ну и когда ты собирался рассказать? Ах да, никогда.       Неожиданно он добавил третий палец и снова провел по языку, на этот раз с нажимом, не давая Шарлю сглотнуть, так что тот почувствовал, как слюна начинает течь изо рта.       И вдруг все как-то понеслось со скоростью болида, потому что доля секунды и вот уже Льюис вжимает его в стену и шепчет на ухо угрожающе, не вынимая пальцев, что с начала сезона куда бы ни пошел, на что бы ни взглянул, там обязательно оказывался он и смотрел с видом побитой собаки и это ужасно раздражало и отвлекало, потому что ничего же не произошло и поэтому он решил оставить Шарля в покое, но все стало еще хуже и он не знал куда деться от этих взглядов, от того, что приходится даже на треке работать за двоих, потому что напарник совсем расклеился, и, и, и… но Шарлю почему-то кажется, что он не всерьез и совсем не злится и он оказывается прав, потому что еще секунда – и Льюис убирает пальцы, а потом происходит такое, что Шарль может только жалобно всхлипнуть и сползти по мокрой плитке.       Потому что Льюис снова близко, еще ближе, хотя ближе, наверное, и некуда и кусает его за губу, сразу же втягивая ее в рот и зализывая горячим языком, а потом этот самый язык оказывается во рту и о, Льюис умеет целоваться. Поцелуй выходит даже лучше, чем пальцы, жарким, мокрым, от него внутри все плавится, но обрывается он, по мнению Шарля, слишком быстро. Льюис вдруг снова отодвигается, бросает взгляд вниз и очень медленно начинает вести сразу обоими указательными от ключиц к соскам, не трогая их впрочем, обводя по кругу, следуя за струйками воды и двигаясь ниже, ниже, ниже, почти как во сне, но в тысячу, миллион раз лучше, потому что это все на самом деле и он настоящий и Шарль, да, Шарль тоже может к нему прикоснуться, что и делает, на мгновение все-таки замирая от ужаса, что это только пьяный бред и сейчас он очнется на полу, мокрый и трясущийся с похмелья, но нет, Льюис никуда не исчезает, восхитительно горячий и Шарль не может удержаться, гладя надпись у него на груди.       И, конечно же, гребаная ладонь, про которую он совершенно забыл, выбирает именно этот момент, чтобы начать кровоточить. Льюис сразу же убирает руки, заставляя его недовольно заворчать, внимательно рассматривает порез, а потом слизывает разбавленную водой кровь, очень медленно, глядя прямо в глаза, а у него зрачки уже расширены так, что радужки не видно и стояк каменный и он не выдерживает, свободной рукой тянется, но Льюис тут же перехватывает, да так, что не вырваться и сам сжимает так крепко, как будто это тот клятый микрофон, который Шарлю в эротических снах снился и очень медленно проводит сверху вниз, второй рукой перекатывая в ладони мошонку и он смотрит вниз, минуту, две, три, не может оторваться от этих пальцев, которые играют с членом, да, как с тем самым микрофоном, господи, я же теперь на всех пресс-конференциях буду краснеть и пускать слюни как идиот.       Мысль опять не успевает додуматься, потому что Льюис сжимает ладонь сильнее, двигает быстрее, быстро проводит подушечкой большого пальца по головке и Шарль сразу сдается и кончает так сильно, что почти теряет сознание, сползая на пол душевой, пытаясь отдышаться, но воздуха нет, горячо, так горячо и пахнет пряностями, а потом его подхватывают на руки, укутывают в полотенце и то ли несут, то ли ведут в спальню. И только там он понимает, что Льюис так и не снял шорты. Не то чтобы, промокшие насквозь, они что-то скрывали, да и Шарль догадывается о размерах напарника, пересмотрел, наверное, все фотографии в интернете, совершенно случайно задерживаясь на тех, что показывали руки и то, что ниже пояса.       И надо бы, наверное, испугаться, потому что он знает о сексе между мужчинами только в теории и в первый раз, наверное, будет очень больно, но ни сил ни желания бояться больше нет, потому что это же Льюис, он хороший, самый хороший человек, которого Шарль знает и постарается не причинять ему боли и он верит ему и отдает всего себя. И все-таки, когда Льюис раздевается, сердце пропускает несколько ударов. Но тот оборачивает вокруг себя второе полотенце, укладывает Шарля в постель, ложится рядом и совершенно ничего не делает. Это тревожит и заставляет попытаться запустить руки под полотенце, но их опять перехватывают и держат, не давая пошевелиться. А потом над ухом раздается вздох и Льюис как-то устало и немного даже обреченно говорит:       —Пока мы не поговорим, ты не уснешь, не успокоишься и опять надумаешь себе неизвестно что. Не сейчас. Не так. Тебе надо выспаться и съездить к врачу. И потом, даже если у тебя есть презервативы, то явно не моего размера. Так что сейчас ты уснешь, днем разберешься с рукой, а я приеду вечером, если ты не передумаешь, когда протрезвеешь.       От последних слов Шарль возмущенно распахивает глаза, вырывает таки руку и немедленно тянется под полотенце, сразу же понимая, что он сказочный, непроходимый идиот. Потому что да, на этом члене пальцы в кольцо не свести и когда он стоит (а он стоит, на него, Шарля, встал. Льюису не все равно, он не из жалости остался! появляется восторженная мысль), размером он с те самые фэнтези-дилдо орков и драконов, которые ему как-то показывали друзья. Льюис не шевелится, смотрит своими непроницаемыми шоколадными глазами с самыми длинными и густыми на свете ресницами и Шарль понимает, что пропал окончательно и бесповоротно, каждая часть тела этого невозможного человека идеальна и он будет влюбляться бесконечно во все из них. Наверное, он латентный фетишист, думает он, уже засыпая и слышит смешок.       — Да нет, очень даже явный.       Льюис высвобождается, легко целует в лоб и, перед тем как уйти (интересно, в мокрых шортах или что-то из моей одежды взял, сонно размышляет Шарль), шепчет на ухо.       — Не знаю, почему ты так не любишь психологов, но ты к нему все-таки сходишь. Я знаю отличного специалиста.       Да хоть в рэдбулл, думает Шарль. Хоть в ад, если ты будешь рядом. А потом засыпает и не видит ни одного сна, но почему-то ему кажется, что теперь все будет хорошо.