No Romeo. No Juliette.

Усталый город засыпала белая пороша. Серость бетонных блоков, переплетения вороха кабелей электросети вдруг разделили вас, заглушили чувства и все твои сообщения остались висеть недогрызанными объедками в сети. Ему снилось, что он летит с обрыва. Падал, разбивался насмерть и переставал дышать. А потом Ли открывал глаза и понимал, что это сон. Он повторялся раз за разом и ничего нового или хорошего Ли не сулил. Мертвенность белых стен встречала его взгляд — что в ночи, что поутру, они неизменно стояли на страже чужой свободы. Ше Ли был под домашним арестом. Замурованный в четырёх стенах, он с достоинством принял своё наказание. Это было уже унизительное падение его наяву. Спотыкаясь об свою гордость, он явился тогда к отцу, но разговора по душам между мужчинами семейства Ли не случилось. Такова уж порода их — сердце в сейфе, деньги решают проблемы мгновенно и вера была только в авторитет, который нельзя подрывать. Это была их честность своеобразная, пусть уродливая, но самая настоящая. — Ты хочешь угробить себе будущее, а мне репутацию? Прекрасные планы на жизнь, ничего не скажешь. — холодно отчеканил отец. Слова эти кололись острием ножа у кадыка, но родитель ничего плохого и не сказал. Всего лишь накормил разумно отмеренной истиной, всего лишь ненароком подчеркнул то, что Ли чуть не стал убийцей. — Пора тебе и честь знать. Эти слова означали одно — отец взял всё в свои руки. Что он планирует, зачем и как скоро он не говорил, из упрямства гнилого молчал, а Ли покорно склонил светлую голову перед единственным родным по крови человеком. Сначала были разбирательства с людьми закона. Потом с самим Мо и его матерью. Было много разговоров шёпотом, много телефонных звонков оборванных, сумм с большим количеством нулей, что летали между счетов — так и была куплена псевдосвобода Змея. Свобода, что стала одиночеством, свобода под грифом «Совершенно безнадёжный случай». Телефон у Ли забрали, а на руку ему навесили насмешливо белоснежный браслет с датчиком. Выходить из дома стало запретом, контактировать с кем-либо без ведома отца — тем более. Змей хотел выть. Оставаться наедине с мыслями было сложно, ведь все они были в сговоре и пихали в воображение Ли тебя. Тебя, зарёванную на кровати. Тебя, тяжело дышащую под его ласками. Тебя, злую, когда он щипал насмешливо твои щёки, пытаясь прилить к их бледности кровь. Все разговоры в голове были с тобой. Он даже спорил сам с собой — сам себе палач теперь, он шептал, что ненавидит себя, а, значит, и твоя ненависть им заслужена. Как и ненависть Мо. Его он мучил дольше и сильнее твоего. Круговорот ненависти начинался с Ли, и сейчас, когда он, начало цепочки, был выдернут из системы, вас двоих, должно быть, постигло долгожданное спокойствие. Да, так лучше для всех. По крайней мере, именно так Змей и хотел думать. Он бездумно скомкал пачку сигарет, швырнул беззлобно картонку эту в стену. Та отскочила и отпружинила ему в лоб вполне справедливо. — Тц. — впервые за долгое время тонкие губы зазмеились в слабой улыбке. Улыбка над глупостью своей. Оставаться с вами он больше не мог. Мо кусок его прошлого, пласт не высказанных вслух чувств парня к парню, стыд, что перетёк в агрессию. Не смея заявлять о правах на обладание им, он захотел Мо сломать. Сломать так же, как и хрупкие сигареты пальцами. Ты же его настоящее. Та, что внезапно и так ловко перетянула все одеяло внимания. Ошибкой для Ли было считать тебя мимолётным интересом — ты была девятибалльным штормом. Ураганом, что снесла напрочь крышу, поломала всю инфраструктуру и содрала нервы, влезла под кожу. Наверное, всё же не зря стихийным бедствиям дают человеческие имена. Ли закрыл глаза, вновь кроша меж пальцев сигареты. Дорогой табак сыпался ему на домашние штаны, совсем как пороша за окном. Он не мог никому сказать, что испытывал притяжение к Мо. Не мог и тебе признаться, что ты изначально была безопасной заменой, женщиной, в конце концов. Женщин можно любить, мужчина и женщина — вот это правильно, то, что не будет порицаться. Но смысл всего этого теперь, если в открытую Ли тебе в своей ядовитой любви признаться не смог? А ты, что чувствовала к нему ты? Он был тебе противен? ~~~~~ Холодный ветер отвешивал тебе позорных пощёчин, пороша липла к ресницам, а ты настырно стояла у кованых ворот. У охранника уже терпение коротило — он раза три отвадил тебя от ворот, ты послушно делала круг и одержимо возвращалась. Настойчивость твоя раздражала, ему хотелось в тепло, а не топтать снег в глупом разговоре с какой-то соплячкой. — Сказано же! К молодому господину нельзя. — Пожалуйста! Мне всего лишь на пару минут! Мольбы твои не услышаны, охранник застыл столпом упрямой непроницаемости. Женские твои чары против грубого устава не имели силы, потому оставалось последнее. Вжав в плечи голову, изобразив оскорблённое достоинство, пятишься к выходу. Шаг по скрипу снега в сторону выхода, два. А потом остановка и с десяток к главному входу бегом. — Ты… СТОЙ! КОМУ СКАЗАНО! Снежные комья подбрасывая подошвой, взбивая ломкие снежинки, ты бежишь к парадной лестнице так быстро, словно от этого зависит твоя жизнь. Ускоряясь зайцем, петляющим от разгневанной лисицы, ты мчишь по свежевыпавшему снегу, путаясь в своих же ногах. — Ли! ШЕ ЛИ! Голос хрипнет в крике, ломает звонкий февральский мороз. Вопреки своим суждениям, наперекор наказам и всем этим дурацким «это правильно, а это — нет», ты безрассудно схватилась за голос сердца. И теперь всё своё принятие своей любви вложила в крик. Принятие любви. Нет, это было выше, чем простая любовь. Это было прощение. Дверь будто ждала тебя — нараспашку все створки раскрываются, а на пороге стоит он. Ли. В домашней одежде, в мятой свободной футболке, босоногий на холодном кафеле в пафосный узор. Жадно, жадно так окидывает взглядом твоё лицо, захлёбываясь удивлением. С разбегу сносишь его внутрь, шпаришь морозом его уютный кокон тепла. Лохматая, со сбившейся шапкой набекрень, румяная, ты в глазах его такая красивая, что вдребезги, просто вдребезги сердце разбилось. Еле дыша и счастью своему едва веря, Ли сжал тебя в голодном объятии хищника. Нет, ты не мираж. Настоящая. — Ли… — Тише, я здесь. Да, я здесь. Ладонь широкая сглаживает тревогу на твоём затылке, пока ты, маленькая пташка его, прячешь лицо в широкой груди. — Господин… Ли хватило короткого кивка головы и взгляда, чтобы охранник отступил в повинном поклоне. Снег замёл все твои следы. Звонкий крик осел со снежинками на сугробах. — Ну привет, — протянул Ли в неверии, отпечатывая на виске рваное дыхание и поцелуй. — Я так рад тебя видеть.