Сборник ответов за ГааШин в текстовый аск

Красный был для Гаары особым цветом: воспоминанием о прошлом, платой за грехи, одеянием обречённого на вечное покаяние. Его бордовые одежды, как недавно засохшая кровь, изначально служили напоминанием о том, что его путь искупления только начат и слишком многое предстоит сделать просто для того, чтобы можно было спокойно, без обвинения себя, смотреть на жителей деревни. Но, занятый делами каге, войной и её последствиями, Пятый перестал акцентировать внимание на том, что в выбранном цвете сокрыто столько потаённого, печального смысла. Пусть на подсознательном уровне Гаара всегда помнил — едва ли можно забыть, каким монстром ты был, когда постоянно сталкиваешься с теми, кто раньше взирал на тебя не иначе, как с ненавистью и страхом — но более это не витало на поверхности и поднималось наружу лишь с усилием воли, спровоцированным прямым вопросом при выборе очередного фасона одежды. Шинки любил красный — с детства это был, в первую очередь, цвет его приёмного Отца и только затем уже крови. Алый, насыщенно-красный, бордо — любой из этих оттенков связывался ассоциациями с самым важным в его жизни человеком. И более значимым цветом для сына, когда он думал об Отце был, разве что, песчаный. Сам же юный шиноби предпочитал черный — цвет сатецу, ночи, непроглядной тьмы сначала прошлого, а затем и собственных необузданных, безобразных желаний. Лишь метки кукловода на лице и нитки на кончиках пальцев давали намёк на то, в какой цвет он на самом деле хотел бы окунуться, каким обладать, над кем властвовать и кому безропотно, с удовольствием подчиняться. И, спустя столько лет сдерживаемых чувств, ему каждый раз было удивительно и до дрожи приятно касаться любимого так, как всегда мечтал. Пусть поначалу от этого было почти больно — невыносимо-радостно и до тошноты счастливо. Вид Гаары иного — не Отца, не Учителя, а Любовника — сводил Шинки с ума. Одни воспоминания о нём до предела выкручивали выдержку, ослабляли бдительность и с силой биджу толкали к тому, что делать было категорически запрещено: проявлять чувства на публике. Один раз он даже почти спалился – едва не выдал их перед Канкуро. Но Отец среагировал быстро: опрокинул, прижал, одним голосом заставил вытянуться в струнку и исполнять всё чётко по приказам – таким колким и одновременно желанным, что у Шинки только к возвращению дяди прочистилось сознание. И этот опыт оказался пусть и действенным в моменте, по итогу был зачтён сыном как ещё одни вид удовольствия. Ведь Гаара — каге. Власть, подобно цвету красному в россыпи своих оттенков окутывает его. И тон его голоса, краткий жест, взгляд холодный, как сталь — всё отдельно и, тем более, в совокупности, отбирает даже мизерный шанс на сопротивление. Внемля тому, что Отец недоволен его поведением, Шинки не ощущал сил воспротивиться своим фантазиям о полном, извращенном подчинении этому великолепному мужчине. Этой (прекрасной) ногой он мог бы с такой грацией подцепить опущенный подбородок парня, чтобы тот, дрожа от страха и возбуждения, посмотрел в бирюзовый лёд глаз. Этой (нежной) рукой опрокинуть негодника-сына навзничь, едва приложив к движению достаточно сил и песком забить дверь, чтобы никто не услышал сладко-виноватых стонов. Этими (восхитительными) глазами смотреть, как Шинки, следуя безмолвному приказу, раздевается и касается себя – хотя в этом и без того нет необходимости… разве что презерватив надеть. От мысли, как Гаара садится сверху, продолжая отчитывать сорванца, кружилась голова. Одежде здесь стоило бы испариться окончательно, дабы позволить зудящей от желания коже ощутить испепеляющий жар чужих прикосновений. Ради него одного парень готов абсолютно на всё — и не важно, что старший предложит... — Шинки, ты понимаешь, чем именно я недоволен? — голос каге лишь для постороннего звучал привычно, но для преемника он был полон отрезвляющего разочарования. Мгновенно придя в себя, молодой шиноби подобрался и кивнул. На удивление, он прекрасно воспринял всё то, что Гаара говорил, пока он был на грани отключки. — Никакой публичности. — Да. — Где-то на границе слуха мелькнула тихая нотка облегчения. — Это единственное условие, которое нельзя нарушать. — Мужчина сделал многозначительную паузу. — В противном случае ты не получишь ни-че-го. — Да, — парень судорожно сглотнул, словно обухом оглушённый ужасной перспективой. — Совершенно ничего. А ты хорошо знаешь, что я держу данное слово. — Да, Отец. — Шинки окончательно растерял всё былое возбуждение. — Вот и славно. — Шумно-облегчённо выдохнув, Пятый решил, что самое время сменить гнев на милость. — Подойди. — Жестом подозвав сына, каге мягко коснулся его волос. — Я люблю тебя, Шинки. Но не делай того, что разочарует меня. — Да, — благословлённый поцелуем в щёку, парень виновата улыбнулся, — Гаара.