Оживляя то, что мертво

Ещё только утро, а день уже не задался… Ногти впились в ладони, но боль пришла, когда Андел разжал кулаки, после наклонился и поднял растоптанный букетик. Золотой канет… Ллатаса любила его — и он, привезённый из Шигорада, прижился в Сиродиле. Если при её жизни он наполнял ароматом покои графа, то после смерти — украшал опустевший трон. Букет пах так сильно, как пахли все погибавшие цветы. Андел прижал его к груди, развернулся на каблуках остроносых бархатных туфель и вгляделся в имперское лицо.  Ему не было нужды задавать вопросы — Наспия Косма, его управительница, знала, когда следовало заговорить: — Прикажете уволить служанку, которая здесь убиралась утром, граф?  Она покачала головой, уголки её губ опустились. Весь её вид дал понять: «А я предупреждала, что прогонять челядь, не выяснив, кто за этим стоит, неразумно, но вы не захотели меня услышать». Шипы укололи ладонь до крови — Ллатаса знала, как собирать золотой канет, в отличие от Андела, — и боль привела того в чувство и заставила мыслить трезво, а не на эмоциях. Наспия права: если неприятное событие повторилось, значит, тот, кто за этим стоял, до сих пор в замке. Можно приказать ей прогнать всех слуг, но такое решение крайне неразумно: гибель Ллатасы Индарис и без того породила шумиху в Чейдинхоле, а обиженная челядь подольёт масла в огонь. Наверняка среди неё отыщется «очевидец», которому поверит имперская половина горожан. — Нет, — процедил Андел сквозь зубы и, швырнув изувеченный букет на пол, добавил: — Прикажи убрать. — Будет сделано, — ответила Наспия. Ему хотелось прийти в чувство прямо сейчас, и для этого как нельзя лучше подошло место, куда было дозволено входить только жене, а теперь — и вовсе никому.  Хотя слугам известно, что их граф держал в своих покоях целую стойку с несколькими бутылками хорошего вина, но тот, запираясь у себя, получал самое важное — уединение. Одна ступенька, вторая-третья… Тёмно-красное пятно расплылось на одной из них — и исчезло, когда Андел сморгнул.  Пятна крови старательно отмыты, но раз за разом продолжали проявляться. Анделу казалось, что они будут представать перед его взором вечность. Как же он ошибался! Дальше — хуже. Теперь призрак Ллатасы не даст покоя… …никогда. Полумрак не помешал рассмотреть ни скулу, которую Андел любил поглаживать во время утех, ни украшенный золотым колечком заострённый кончик уха, ни небрежно торчавшую прядку. Сердце замерло — и отмерло, когда фигура развернулась. Андел выдохнул. Вот же дерьмо гуарье! Он сходит с ума, не иначе! Как, как он мог принять за Ллатасу юношу, пусть и похожего на неё как две капли воды?! Неужели зрение настолько испортилось? Он прогнал нелепую мысль и убедился, что зряч, когда Фарвил приблизился к нему — отнюдь не для того, чтобы пожелать доброго утра. После гибели Ллатасы тот замкнулся, и все попытки вывести на разговор не увенчались успехом. Фарвил не успел сойти, замер с занесённой над ступенькой ногой, когда Андел приказал: — Ну-ка поди ко мне! Он не посмел ослушаться и развернулся на каблуках бархатных туфель. Андел в пару-тройку шагов приблизился к нему и выдрал из петлички лиловой — даже любовь к этому оттенку Фарвил унаследовал от матери — рубашки золотистый цветок, потрясающе нелепо выглядящий на фоне вышивки серебряной нитью. — Значит, это ты сделал…  Фарвил видел всё, что происходило внизу, и слышал каждое слово. Он даже не попытался оправдаться: — Да, это сделал я. Что дальше? Едкая усмешка испортила его лицо, не стерев напрочь, но сильно умалив сходство с Ллатасой. Поганец… Андел замер. Фарвил может оступиться, если он приблизится хоть на шаг.  Боль от разжимаемых пальцев и вмятин от ногтей окончательно привела в чувство, в ушах перестало звенеть, а щёки — пылать. — Зачем? — Андел заглянул в хорошо знакомые алые глаза… …в которых красноречиво читалось: «Потому что я всё знаю». — Спрашиваешь, зачем?! — Фарвил отвернулся и поглядел вниз. Андел проследил за его взглядом. Вот оно что! Дело в Наспии Косме, которая в это время давала указание служанке, а не в том, что он надумал. Фарвил знал, что Андел трахается с собственной управительницей, только и всего! Дурень он ещё молоденький, полный страсти, поэтому не видел разницы между постельными утехами и глубокими чувствами.  — Я любил твою мать, а ты своим… поступком попираешь память о ней! — бросил Андел упрёк. Он слишком поздно осознал, что был слишком резок. Он едва не натворил беды, позабыв напрочь, что Фарвил стоял у лестницы. Он успел схватить того за руку и, дёрнув, притянуть к себе до того, как тот сделал шаг назад — всего один-единственный, но такой губительный! От Фарвила пахло канетом — совсем как от Ллатасы, осознал Андел, крепко прижав его к себе.