Мой Чанмин

Раньше он считал, что выбор зависел от Юнхо. Сколько бы Мин не бодался с Джеджуном, сколько бы не лез между ними, это ничего не меняло. Юнхо всегда выбирал Дже. Иногда от этого опускались руки. Тяжело, когда от тебя ничего не зависит, и, сколько не старайся, ты не можешь изменить ситуацию в свою пользу. С собственными чувствами ты тоже ничего не можешь поделать. Замкнутый круг. Чувства не проходят, как и боль от осознания, что выбрали не тебя. Падает самооценка: ведь есть кто-то лучше. И не просто лучший, а тот, кого предпочли тебе, и ты непроизвольно начинаешь постоянно сравнивать себя с ним, комплексовать и выискивать в себе те изъяны, которых нет у него. И потом — чужое счастье, которое могло бы быть твоим, постоянно перед глазами. Оно слепит до белых вспышек под веками, до тупой боли в голове. Ты не можешь даже отвернуться, вырваться или убежать. Контракты, вы все связаны чёртовыми контрактами. Но Чанмин никогда бы не подумал, что всё изменит сам Джеджун, что он просто не примет выбор Юнхо. Дже льстило внимание Чона, чувства Юнхо тешили его самолюбие, его радовало быть победителем в подковерной борьбе с Чанмином, но всё это была игра, своего рода развлечение. В реальности Ким Джеджун был очень рациональным человеком и страшным манипулятором. Его красота использовалась лишь для отвода глаз, пока он выбирал для себя лучший путь, который привел бы его к наибольшей выгоде при наименьшем сопротивлении. И он его нашел. Устав трудиться на компанию по рабскому контракту за гроши, он объединился с Ючоном и Джунсу, найдя в них единомышленников. С Юнхо бы это не прокатило, поэтому его было решено просто поставить перед фактом. Дже делал ставку на его чувства, рассчитывая, что привязал лидера достаточно сильно, чтобы тот пошел за ним. Про Чанмина даже вопрос не стоял. Он однозначно бы последовал за Юнхо. Но Юнхо удивил даже Чанмина. Человек должен оставаться человеком в любых обстоятельствах. Это так пафасно и красиво звучит. Но попробуй это на деле, не каждый сможет пойти против любимого и собственных чувств. Вот Чанмин не смог. Но Юнхо всегда был другим. Он остался с людьми, которые так много для него сделали, и которым он был так благодарен. Чон остался человеком, который никогда не боялся работать на износ и не был жадным до денег. Но у этого человека теперь было разбито сердце. И на деле получалось, что судьбы людей определяют тысячи других человеческих решений. Чанмин часто думал об этом. Теперь у него на это было предостаточно времени. Сама судьба ему теперь представлялась паутиной, сотканной из великого множества выборов, которые ежедневно делают разные люди. Он запутался в этой паутине и прилип на одном месте, к одному человеку. Но Чанмин уже давно смирился с выбором своего сердца. И пускай он почти ослеп от чужого счастья, Мин всё же был рад за Юнхо. Рад, что из них двоих было больно только ему, а Юн был счастлив. Наверное, это тоже мазохизм в какой-то степени, но Чанмин желал счастья своему любимому. Пусть даже с другим, лишь бы был счастлив. А потом это ослепительное свеченье померкло. Наступила темнота. И не могло быть ничего хуже, чем наблюдать, как мучается твой любимый человек, и не иметь возможности ему помочь. Да, Чанмин любит, но он не Джеджун и никогда не сможет им стать. За всё в жизни нужно платить, даже за правильный выбор. Оставалось только надеяться на силу воли своего любимого и просто продолжать быть рядом, ждать и поддерживать. И если при этом приходилось разыгрывать из себя слабака и ломать трагедию, чтобы отвлечь Юнхо от собственных переживаний, то Чанмин без раздумий делал и это. Вот уже длительное время они делили не только одну квартиру, но и одну кровать. Если днём Юнхо ещё как-то держался, отвлекаемый своим младшим, то ночами, когда он оставался наедине со своими чувствами и мыслями, его мучила бессонница. И свет ночника, пробивающийся из-под двери его спальни, беспокоил Чанмина всё больше и больше, но он никак не мог придумать, как с этим совладать. Поэтому однажды он просто появился на пороге спальни Юнхо и заявил с несчастным видом, что не может спать в одиночестве. Юнхо тогда не выразил даже удивления, потому что сам был в такой же ситуации. Молча подвинулся к краю кровати, освобождая место для Чанмина. Младший ловко забрался под нагретое одеяло и выключил злосчастный ночник. Теперь они были словно партнеры по сну. Прямо, как в их любимой Японии. Мин незаметно придвинулся под одеялом поближе, пока не прижался тощей спиной к тёплому боку Юнхо. Это было волнительно. До этого они никогда не спали вместе. Это внутреннее волнение, когда прижимаешься к любимому человеку, мешало здоровому молодому организму Чанмина заснуть, и было ему даже на руку.Он не хотел засыпать первым, волнуясь, что Юнхо снова будет не спать. Чанмин так и лежал, прислушиваясь к собственному, гулко стучащему сердцу, пока дыхание старшего в темноте комнаты не стало мерным и глубоким. Юнхо смог спокойно заснуть рядом со своим младшим, и это внушало надежду. В ту ночь Чанмин заснул, довольно улыбаясь. Он остался и на следующую ночь, и на все последующие. С течением времени Юнхо начал спать по ночам нормально, и ночник больше не горел у его кровати. Иногда во сне он поворачивался и обнимал Чанмина, притягивал к себе, прижимая крепко к груди, зарывался носом в волосы на затылке и довольно хмыкал, соскальзывая в глубокий сон. Это делало бы Мина счастливым, если бы не одно «но». Он не был уверен, кого Юнхо, по собственному мнению, прижимал к груди. Мысль, что тень Джеджуна жила между ними, омрачала радость Мина от прогресса в самочувствии Юнхо. Казалось, что всё постепенно стало налаживаться, но иногда случались и срывы. Юнхо мог снова впасть в уныние после посиделок с друзьями за крепким алкоголем. Обычно он старался его избегать, но это не всегда удавалось.Тогда по возвращении домой гораздо позже обычного, Юнхо запирался в своей комнате, не пуская Чанмина. И приглушенные тихие всхлипы, доносящиеся из-за двери, разрывали сердце Мина, как бы говоря, что не всё ещё в прошлом. Чанмин сидел под дверью, мучаясь от беспомощности, пока в спальне не стихали все звуки. Тогда он прокрадывался внутрь, как воришка, открыв дверь ножом. И только в такие ночи он позволял себе обнимать Юнхо, от выплаканных слез и крепкого алкоголя провалившегося в беспокойный сон. Он обнимал его крепко, бодрствуя до самого рассвета и убаюкивая на своей груди. Но время шло, и таких срывов становилось всё меньше. Чанмин отчаянно хотел верить, что когда-нибудь их не станет вообще. В последнюю из таких ночей, где-то под утро, когда все размыто и призрачно в преддверии наступающего рассвета, Чанмин задремал и не заметил, как сам оказался в объятиях Юнхо. Он неожиданно проснулся, как от толчка, когда сухие прохладные ладони скользнули по его телу. Запах дорогого алкоголя ещё витал в воздухе их спальни. Он дурманил, искажая реальность. Юнхо прижался к спине Чанмина. Его горячее дыхание опаляло чувствительную кожу на шее младшего, руки блуждали под изношенной футболкой на груди, раздражая чувствительные соски. Мина передёрнуло от возбуждения, которое исходило от Юнхо. Словно тысячи мелких разрядов пробежали по его телу, наэлектризовывая и приподнимая каждый волосок. Он замер, сразу осознав происходящее. И было бы ложью сказать, что он не ожидал чего-то подобного, из ночи в ночь засыпая в постели с мужчиной, который был, как минимум, бисексуальным. Он ждал этого, грезил мечтой об этой близости, пока справлялся с мужскими утренними проблемами в душе, прекрасно понимая, что Юнхо чужой, что Мин не имеет на него никакого права. Поэтому, только поэтому, он ни разу не позволил себе прикоснуться к Юнхо в этом смысле, даже изнемогая от желания рядом с ним. Смысл выражения «хочу тебя» Чанмин понял даже раньше, чем услышал его в какой-то порнушке, раньше, чем у него случился первый мокрый сон. Всё его неокрепшее юное тело кричало об этом, стоило только Юнхо попасть в его поле зрения. Уже тогда, когда «стояки» ещё не мучали по утрам, это желание копилось в нём в течение целого дня рядом с Юнхо. Оно медленно стекалось к паху, ощущаясь болезненной эфемерной тяжестью, и мучило Мина бессонницами, не имея выхода. Как ни странно, ему помог Ючон. Однажды он застал ночью Мина на кухне, и тот там даже не ел. Что было чертовски странно. Чанмин копался в аптечке, не понимая, что с ним происходит, но чувствуя отчётливое желание избавиться от этого состояния. — Что-то болит? — прозвучало над ухом. И Мин замер, остро ощутив присутствие одногруппника за спиной. — Внизу живота какая-то тяжесть. Рука Ючона юркой змеёй проскользнула внутрь просторных пижамных штанов и накрыла пах. Мин дернулся от неожиданности. — Где? Здесь? Уши Чанмина зарделись. Заикаясь, он пытался отнекиваться. — Не надо смущаться. Я просто пытаюсь помочь. Мне кажется, я знаю, в чем проблема. У самого так было. Чанмин кивнул, прислушиваясь к его словам. — Так бывает пока стояка ещё нет, как такового, но желания в тебе уже проснулись. Его горячая ладонь легла на вялый член Чанмина и обхватила его. От нереальности происходящего Мина словно парализовало. Ючон продолжил таким невозмутимым тоном, словно объясняя, как проводить чайную церемонию: — Просто тебе нужно себе немного помочь. Его ладонь медленно начала движение вдоль взбудораженного члена. Плавным движением к головке и назад к основанию. Естество Чанмина дёрнулось, откликаясь на требовательные прикосновения и начало набухать. Мин оперся руками на столешницу, боясь не устоять на подкосившихся ногах. Открытая аптечка была позабыта напрочь. — Ючон, не надо…это не правильно, — только и смог выдавить он, пряча глаза. — Конечно, Мин. Я не стану продолжать. — он убрал ладонь, легко щёлкнув широкой резинкой пижамных штанов Чанмина, но топорщащийся теперь член болезненно дёрнулся и от этого. — В любом случае не посмел бы, потому что знаю, что не я причина твоих мучений. Он понимающе усмехнулся и похлопал по плечу сконфуженного Чанмина, который всё ещё не мог поднять свой взгляд. — Просто в следующий раз сам себя поласкай немного. Он встанет, — Ючон кивнул на пах младшего, — и дальше твоё напряжение выйдет естественным образом. Чанмину казалось, что от смущения у него горит всё лицо, но он внимательно слушал. Ючон взял бутылку с водой из холодильника: — Теперь иди в ванную и закончи своё дело. А аптечку убери, она тут не поможет. — С этими словами он покинул кухню, оставив Чанмина одного приходить в себя. Чанмин помнил, как проследовал в ванную на негнущихся ногах. И там, на намертво выжженный под веками образ Юнхо, он словил первый свой оргазм, неумело лаская рукой собственный член. Но всё это казалось было в какой-то другой жизни. И теперь его тело, знакомое с удовольствием, которое он учился всё смелее и щедрее доставлять себе сам, не могло не откликнуться Юнхо. Закусив губу, Мин глушил собственные стоны, изо всех сил стараясь не шевелиться. Он был в страшной растерянности. С одной стороны, вот она — его ожившая мечта, любимый мужчина, наконец-то, ласкает его тело, но с другой - его бросало в дрожь уже не от возбуждения, а от предположения, и, скорее всего верного, что Юнхо сейчас на его месте представляет себе Джеджуна. Это было для Чанмина так мерзко и унизительно. — Согрей меня, — хриплый шёпот Юнхо в районе затылка отозвался, кажется, в каждой клеточке его тела. — Пожалуйста…согрей. Вот и всё. В тот момент Чанмин понял, что не сможет отказать, что его любовь к этому человеку сильнее даже самоуважения. Всё тело пошло мелкой дрожью от перенапряжения мышц, придушенный всхлип застрял где-то в горле, под комом из так и не пролитых слёз. Ну, и пусть Юнхо представляет сейчас на его месте Джеджуна. Пусть! У Чанмина своя реальность. И в этой реальности его любви хватит на двоих. Словно почувствовав сдержанный отклик Чанмина, Юнхо усилил свой натиск. Жар его тела обжигал спину Мина даже сквозь футболку. Губы, что лишь недавно просили согреть, теперь жгли сами, клеймо за клеймом оставляя засосы на шее Чанмина. Пронырливый влажный язык ласкал ушную раковину и мочку. И Мину казалось, что так же мокро уже и у него в штанах. Твёрдый, болезненно налитый член Юнхо упирался между половинками зада Мина. Он бесстыже тёрся им, имитируя проникновение, пока ткань не набилась между ними, раздвигая ещё больше. Чанмин заскулил, извиваясь в руках Юнхо. Правда о самом себе, такая очевидная, ослепила его. Оголенные чувства искрили сейчас в его теле словно бенгальские огни. Он любит Юнхо и хочет его. Отрицать это было так же глупо, как запретить себе дышать. Желание к этому человеку, сдерживаемое долгие годы, сейчас переливалось в теле Чанмина миллиардами оттенков, наполнив его до краев. Юнхо рычит глухо и стягивает с Мина штаны. Коленом раздвигает его ноги, задирая одну чуть выше, и начинает ласкать анус пальцами. Кожа вспотела, и пальцам легко двигаться, но им обоим этого мало. Юнхо спешно убирает свою руку, плюёт на неё и со слюнями проникает внутрь. Но даже пальцам там узко. Чанмин выгибается назад, запрокидывая голову на плечо Юнхо. В глазах его стоят слёзы. Он уже кончил. И Юнхо чувствует это. Его широкая ладонь собирает густую сперму, спешно намазывая её на свой торчащий ствол. Он толкается в Мина, понимая, что плохо его подготовил, но терпеть уже нету сил. Там узко и им обоим больно. — Здесь давно никого не было, — довольно выдыхает Юн. «Там никогда никого не было, кроме моих собственных пальцев», — мысленно поправляет Чанмин, — «Но ты же сейчас говоришь о Джеджуне. Радуешься, что он никому не подставлял свой зад. Думаешь, что это из-за тебя…» Под веками темнеет, когда Юнхо прорывается в его тело с болью. Больше не сдерживаемые слёзы текут по лицу Чанмина. Теперь есть повод. Его телу больно. Это не стыдно. Можно показать. И всё равно он стирает их о подушку. Юнхо распирает его изнутри, медлит совсем недолго и начинает двигаться. И даже сквозь боль тело Шима приветствует любимого. Время как-будто остановилось. Для Чанмина сейчас ничего не имело значения, кроме единения их тел. Слёзы в несколько слоёв соляными разводами высохли на его щеках. Юнхо беспощаден в сексе. Тело Мина устало, почти сдалось, и Юн не встречает сопротивления. Он проникает раз за разом на всю длину. Снова и снова. Чанмин тонет в его резких движениях, в хриплом шёпоте над ухом из единственного слова «хочу», и в какой-то момент чувствует, как желание снова закручивается тугим узлом в его паху. Юнхо рывком ставит его на колени, и долбит по простате до белых всполохов под веками. Чанмин кричит от накатившего удовольствия и кончает снова, даже не прикоснувшись к себе. Руки с ногами не держат его. Он опускается животом на испачканную простынь. Юнхо не отпускает, наваливается, вдавливая его в матрац всем весом. Ещё пара фрикций, и он тоже кончает, последними ленивыми движениями размазывая собственную сперму по миновскому заду. Оба лежат без сил. Чанмин под ним даже не шевелится. Возбуждение медленно отступает, и он чувствует себя грязной сволочью, что позарилась на чужое. И сволочь эта не имеет даже самоуважения. Заставляя шевелиться своё ватное тело, он пытается выбраться из-под Юнхо. Но тот придавливает сильнее, отказываясь отпускать, и тихо шепчет на ухо: — Мой… Чанмин замирает, зажмуриваясь. Ему хочется заткнуть уши руками и уйти раньше, чем он услышит ненавистное имя, готовое слететь с любимых губ. Но Юнхо удерживает его за запястья и повторяет: — Мой… Чанмин. Мой!