Честь снайпера

Под тяжёлыми шагами хрустит густой снег, засыпавший давно забытую равнину. Левая рука отдаётся острой болью при каждом шаге, сухие губы плотно поджаты, а взгляд блестящих чёрных глаз направлен вперёд в поисках защиты от ветра, от которого едва спасает капюшон плаща. Ну надо же. Этот раунд был таким весёлым, но всё окончилось так нелепо, а во всём виновата чёртова метель. Пуля чужой винтовки прошла по касательной, разодрав ему плечо. Он облажался, промахнувшись, но сделал кое-что похуже. Он вынудил Огату оставить их дуэль и скрыться в лесу. Наскоро сделанная повязка впитала в себя кровь, и теперь свисает красно-коричневой тряпкой. Отсюда слишком далеко до ближайшего известного ему села. Не говоря уже о границе. Огата не был готов к подобному исходу, но и отказаться от вызова он не мог. Он жив. Этот чёртов русский действительно жив. И это проблема. Никто из них не успокоится, пока другой всё ещё в состоянии держать в руках оружие. А потому Огата может не беспокоиться о том, что потеряет его из виду. Он сам придёт к нему снова. Наконец, деревья начинают редеть. Сначала Огате кажется, что он дошёл до края леса, что значило бы, что он добрался до какого-то забытого села. Но перед ним предстаёт старый чёрный деревянный сруб. Дверь и окна заметены плотным слоем снега. Уже лучше, чем ничего. И даже если русский найдёт это место, он просто ничего не сможет ему сделать. Не в чести снайперов убивать, пачкая руки. Даже если снайпер чёртов русский пёс. Огата заходит за сруб на безветренную сторону. Белоснежный снег обжигает кожу руки, но он не чувствует боли. Приходится некоторое время повозиться с тем, чтобы добраться до окна. Пальцы на ногах едва сгибаются в ботинках, когда он приподнимается, чтобы рассмотреть комнату. Слишком темно. Он бьёт прикладом по стеклу, перебивая свист разбушевавшейся метели. И пролазит внутрь, шипя, когда вынужден опереться о раненое плечо, чтобы перепрыгнуть через раму. Гнилые доски скрипят под его тяжёлыми сапогами. Сырая солома на полу вбивается в мокрую подошву. Снег за другими окнами не даёт тусклому пасмурному солнцу проникнуть внутрь. Ветер в щелях стен свистит, напоминая о себе. Печь, как и ожидалось, находится в центре комнаты. Огата закрывает разбитое окно плащом, не давая ветру проникать внутрь, и пробирается к ней в полумраке. После пары попыток и пары ругательств поднимается на неё. Он опускается на разложенную солому, выдыхая с болезненным хрипом. Печь и, пусть и сухая, солома отвечают ему жгущим холодом. Дров он не видел, а даже если они и есть, то наверняка давно промокли и промёрзли. Да и есть риск устроить себе «чёрную баню». Лучше умереть от холода, чем от удушья. Огата прикрывает глаза, восстанавливая сбившееся дыхание. Итак. Русский жив. Огата не убил его. Но сильно покалечил. Он точно помнит, что в прошлый раз выстрелил ему в челюсть. А раз его нижняя часть лица теперь закрыта, либо из-за раны, либо от ветра, значит, Огата не может точно понять, как сильно его покалечил. Но на меньшее, чем его смерть, он не согласен. И это взаимно. Русский, попав впервые в его ловушку, сильно пожалел об этом, но извлёк урок. Столь простая хитрость в следующий раз не сработает. Но и думать об этом слишком много нет смысла. Огата, как и всегда, будет действовать по ситуации, доверяясь своему чутью, которое его никогда не подводило. Почти никогда. Огата распахивает глаза, услышав глухой стук и, схватив винтовку, садится, осознав, что провалился в сон. Это было бы не кстати, если бы он умер от холода. Плащ, прикрывающий разбитое окно, на мгновение поднимается, давая тусклому свету проникнуть в комнату. А затем всё вновь погружается во мрак. Огата находится тут достаточно долго, чтобы привыкнуть к тьме. Замерев, он пытается рассмотреть источник звука. Высокий силуэт. И знакомая нелепая шапка, которая своей верхушкой касается невысокого потолка. Это чёртов русский. Он действительно следил за ним. Огата сжимает винтовку обеими руками, положив её на плечо, но не снимает с предохранителя. Не в чести снайпера стрелять в упор. Но последует ли этому негласному правилу русский? Тот стоит, осматриваясь. Наконец он замечает печь и идёт к ней. Поднимает на него взгляд светлых глаз. И целится в него, нахмурив русые брови. Огата смотрит на него, замерев. И лишь наблюдает. Похоже, что и он знает об этом негласном правиле. Правиле, о котором знают только те, кто убивают издалека. С холодной головой. Полностью осознавая то, что лишают жизни другого человека. Одним правильным выстрелом. Мягко и снисходительно. Как жнец смерти. «Ты опускаешь. Я опускаю.» Огата ждёт несколько секунд, давая время на осознание своих слов. «Раз.» Его чёрные глаза на мгновение отражают блеск металла ствола. «Два.» Он чувствует, как кровь вновь теплит его плечо. «Три.» Дула опускаются резко и синхронно, словно в танце, известный им двоим. Нет. Не в чести у снайпера стрелять в упор. Но кулаки никто не отменял. Огата спрыгивает с печи прямо на него. Глухой стук и громкий протяжный скрип отражается от гнилых стен. Огата садится на него и бьёт туда, где под капюшоном скрывается голова. Его левая рука отдаётся тупой болью, но желание ещё больше превратить в месиво чужое лицо заглушает эту боль. Тело под ним, осознав произошедшее, начинает противостоять. Под челюсть прилетает тяжёлый удар кулака. В ушах звенит, и тело пользуется моментом, чтобы столкнуть его, навалившись сверху. Сбоку слышится грохот. А затем шипение, из которого постепенно прорывается мелодия. Спину обжигает холод половиц. В кожу впивается грубая ткань. Огата вновь получает удар. Кожу теплит текущая над губой кровь. Внутри что-то отдаётся странной дрожью. Они останавливаются, прислушиваясь. За шипением наконец начинает звучать едва различимая мелодия. Аккордеон. Это холодное, прогнившее и давно забытое миром место. Но здесь есть работающее радио. -де тропа -де тр-па -а р-кой запорош-на -ыли встр-чи - нас гор-чи. Огата вновь отвечает ему ударом и так же под челюсть. Он приходит в себя первым. Он громко хрипит, ощущая острую боль в плече, но находит в себе силы, чтобы столкнуть с себя тело и нависнуть сверху. И тихо рычит. Сраная маска. Он срывает её с чужого лица. В полумраке едва видно хоть что-то. Огата кладёт свои руки ему на лицо, стремясь ощутить под пальцами оставленное им увечье. -е ходи, -е ходи -ы за мн-ю, хор-ший м-й, и в ок-шко м-ё не стучи. Огата чувствует влажные от слюны зубы. И неправильной формы язык. Он хочет продолжить, но мертвая хватка на запястьях останавливает его. Холод перестаёт беспокоить его. Трудно понять, в какой момент, но губы Огаты касаются чего-то, что раньше было губами. Рот опаляет чужое дыхание. Мелодия становится отчётливее. Слова более различимы, но прерываются сильными помехами. -едь не я, -едь не я тебя, милый, остав-ла, Сам пошёл -ы на выбор т-кой. Напротив слышится шумное дыхание. Мертвая хватка длинных рук всё ещё сдерживает его, но Огата наклоняется вперёд, прижимая ноги под собой своими промерзшими бёдрами. Он ощущает во рту то, что осталось от языка, развороченного его пулей. -едь не я, -едь не я тебя, мил-й, -аставила -еловаться на св-дьбе с другой. Огата приподнимает бёдра, чтобы проверить. Тело русского тоже отдаётся теплом. Ощущения тесноты хватает, чтобы тот разжал пальцы на его запястьях. Огата не тратит время и опускает руки, чтобы расстегнуть свой ремень. Русский не тратит время, чтобы расстегнуть свою шинель. -едь не я, -едь не я тебя, мил-й, -аставила -еловаться на св-дьбе с другой. Они действуют синхронно и одновременно, словно в танце, известный им двоим. Их руки сжимаются вокруг друг друга и своих рук, а обмороженные пальцы колют кожу. Голова сверху касается макушку Огаты грубой тканью. Огата упирается в него, прикрыв глаза. Левая рука обессиленно лежит сбоку. Правая движется в едином ритме. О- тебя, о- тебя -е з-кроюсь я ставн-ми, -окури у о-на моего. Их вздохи становятся громче, перебивая аккордеон и заливающийся отчаянием мужской голос, прерывающийся шумом помех. Пальцы постепенно начинают отогреваться и слышится слабый хлюпающий звук. Они плотно упираются в головы друг друга, словно пытаясь оттолкнуть от себя. Огата приоткрывает рот, выпуская громкий выдох. Его плечи дрожат. В песне слышится новый звук. Слабый, но отчётливо слышимый треск. -олько сча-я, -олько сча-я чу-о -е на-о -е, -вати- -не -а мо- -ек свое-о. Комнату наполняет удушливый вонючий запах. Но никто не обращает внимание. Движения рук ускоряются. Огата слышит рык. Он открывает глаза и поднимает вгляд. Едва возможно что-то увидеть в такой тьме. Глаза напротив закрыты, а густые брови сведены на переносице. Комната всё ощутимее наполняется душным запахом гари. С каждой секундой звук радио всё сильнее перебивает сухой треск. Я - -о-а, я о -о-а - у-е-а- -а о-о-у, -ко гор-ос- -я -е -е-ит. -о-а сер-е, -а се-це м-е у-оится, - -о-ги -ое- за-и-т. Огата вновь издаёт громкий выдох. Ощущение, словно его сейчас пробьёт насквозь. Он чувствует дрожь тела напротив. Кисть ноет от быстрых движений. -о-а сер-е, -а се-це м-е у-оится, - -о-ги -ое- за-и-. Громкий резкий треск разносится по воздуху и комната затихает. Огата делает толчок бедрами и, прошипев, останавливается. Его... их руки пачкаются, но они дают себе пару секунд на передышку. Огата чувствует, как голова над ним отстраняется и начинает хрипло кашлять. Он сам начинает хрипло кашлять. Лицо напротив озаряется ярким тёмплым светом. Огата смотрит на радио и видит, как деревянная коробка и стол под ней пожираются огнём. Он наскоро застёгивает ремень, хватает с печи винтовку и шагает к окну. Тело тоже не собирается оставаться здесь, а потому встаёт, закрыв половину лица маской и тянется за винтовкой, лежащей на полу. Огата оказывается у окна и срывает с него плащ. На небе пылает закат, предвещающий холодную, но тихую ночь. Метель, наконец, улеглась. Что-то заставляет его обернуться и в последний раз взглянуть в светлые пронзительные глаза. Он перепрыгивает через оконную раму, не чувствуя боли в руке и скрывается в лесу. Где-то издалека виднеется густой ворох поднимающегося серого дыма. И слышатся крики зверей и птиц, учуявших надвигающуюся опасность. На восточном горизонте сквозь тьму пробиваются первые морозные звёзды.