Outro: Black

Тучи за окном опускаются ниже, как будто хотят полностью съесть город. Близится Рождество, в преддверии него у Чонгука бурлит в груди праздничная мишура. Так и манит вытащить Тэхена с Хо на рождественский шоппинг, найти гирлянды, облепить ими и имбирными пряниками весь дом.  Вряд ли Тэхену помогут жалость или уныние, потому Чон решает действовать по наитию, когда уже четверть часа упорно звонит в дверь.  — Тэхен, не мучай меня, — тянет, подпирая чужую входную.  По комнате ползет мелодия, откуда-то даже слышится писк льдистых нот фортепиано. Тэхен борется с тем, чтобы успокоиться, старается позволить себя расслабить после долгого нахождения в холоде и мраке больницы. Получается? У него получается? Он наощупь покидает спальню и спускается к двери. Прикрывая глаза, слышит звуки из прихожей, а после голос. Хочется, чтобы мужчина отвязался, ушел или вовсе забыл.  Сдается, открывая и опираясь бедром о дверной косяк. Руки складываются на груди, а челка прилипчиво скрывает хмурый взгляд.  Старшему и не нужно, чтобы тот отвечал. Привычно ладонь опускается на макушку, чтобы взъерошить мягкие волосы.  Чон сует прямо в руки полуостывший кофе с облепихой, проходя дальше вглубь квартиры.  — Даже не думай возмущаться. Открыл бы раньше, — разворачивается, показывая пальцами на напиток, — он бы не остыл.  Чонгук облокачивается на спинку чужого дивана, дожидаясь младшего.  Пускай даже не думает возмущаться и на его настырность.  Может быть, визажист бы и не возмущался вообще, если бы не чувствовал себя таким беспомощным впервые в своей жизни.  Тэхен хмурится сильнее, а руки инстинктивно сжимаются на стакане от подобных мыслей, что назойливо звенят в ушах.  — Чон Чонгук, — начинает спокойно, с расстановкой, двигаясь навстречу, — оставьте меня в покое, — навстречу, вопреки своим словам.  Он обращается к старшему серьезно. Тэхен умеет ставить на место, мужчина это знает.  Чонгук примирительно поднимает руки и щурит в улыбке глаза. До бессовестности довольный. И кто ему запретит? Хмурые брови Тэхена? У него совсем недавно друга сняли с лечения, заверяя, что все будет лучше, чем ожидали врачи, и вообще на дворе мнется Рождество.  — В каком покое? Ты с этими воплями, — кивает в сторону проигрывателя, — сам себе голову откусишь.  Говорит про Capaldi, кто играет на повторе. У Чона у самого настроение начинает оседать от подобного. Сейчас праздники, сейчас не время.  Мужчина подталкивает к губам младшего горький кислый напиток, не желая слышать от того ничего, что он сейчас в состоянии выдавить.  Пальцами подхватывает пульт и переключает шотландского певца на исконно новогодние произведения. По комнате снова звучит музыка, растекаясь рождественскими колокольчиками и тихим пением по гостиной.  Тэхен все еще держит теплый стакан в руках. Стоит рядом, но все же в шаге от Чонгука, как бы последний не пытался оказаться ближе.  У Тэхена поперек горла. Поперек горла новогодняя атмосфера, горький кофе, все так же с лошадиной дозой сахара, звонки близких, стихающие только под вечер. Но отчего-то он утыкается лбом в чужое плечо, ощущая, как его приобнимают за поясницу и ведут, будто в танце, покачивая.  В этот момент переборы на фортепиано, возможно, совсем немного, не кажутся писклявыми терзанием души.  Его глаза смотрят куда-то сквозь старшего. Тот понимает, что он хочет что-то сказать, но слова никак не пробьются наружу. Их сдерживают стеной, что прочно выстраивается по кирпичу ежедневно.  За окном кружится метель, вдалеке светятся огни – их не затмевают снежные порывы. Гостиную обнимает полутьма, благодаря Чонгуковым движениям не кажущаяся настолько холодной.  У Тэхена с недавних пор в голове только время циферблатом. Он наблюдает за тем, как проходит время, как только закрывает веки. — Красивый, — повторяет старший, вместо «нравишься». — Ты красивый, — вместо «ты мне нравишься».  Он задумчиво шепчет, щекоча волосы рядом с чужим ухом, и ладонь укладывает на щеку визажиста, заставляя того смотреть глаза в глаза.  Чон только сейчас выдыхает. У младшего снежинка на втором глазу, и как он сразу не заметил? Тэхена тянет улыбнуться. Очень хочется, но губы не слушаются, когда Чонгук повторяет «красивый», понимая, что у того вряд ли язык повернется произнести вслух «нравишься» прямо в ухо. Изнутри пробирается желание, но обрывается тонкими нитями, не успевая исполниться.  Тэхен ошибался. Бельмо не мешает ему смотреть и видеть то, что он хочет видеть. Не мешает двигаться в такт, как нечто, напоминающее танец.  Тэхен не потерял зрение, в этот миг ему кажется, что он потерял возможность видеть то, что вовсе замечать не хотел. Будь он первоклассником, ему было бы мало; он бы бился головой об стену, желая рассмотреть все, что происходит вокруг. Сейчас же мужчине будет достаточно? Смотреть только на то, что для него действительно имеет значение.  Он разворачивается в теплых объятиях, укладывая голову на плечо старшего. Тот вдыхает носом чужую горечь из коробок, что Тэхен старался запечатать и отодвинуть подальше, теряя их среди хлама в своей голове.  — Пахнешь неприятно, — старший говорит про запах грусти, что щиплет нос, — не думал помыться? — Я уже, — визажист наигранно закатывает глаза, прикрывая пушистые ресницы. Они сдерживают недолго, но выпускают несколько капель соленой жидкости по щеке. Младший говорит про слезы.  Возможно, в этот миг у кого-то становится на один страх меньше. Возможно, над страхом непринятия близких Тэхену трудиться и не приходится.  — Я разнес твои печенья в щепки.  — Сделаю еще, — старший понимает, что их даже не пробовали, но надеется, что подарок хотя бы помог выпустить нервы наружу.  — Ты не умеешь.  — А ты? — улыбается, пока ему позволяют прижимать себя ближе и медленно открывать завесу таинств.  По окончанию песни Чон открывает все ящики на чужой кухне поочередно, выискивая нужные инструменты. Будучи в средней школе, он участвовал с семьей в приготовлении ужинов, но самодельные печенья к праздничному столу – доселе неизвестное ему занятие. Навскидку оглядывает содержимое холодильника, отмечая, что такие необходимые ингредиенты как яйца он все же имеет. Муку, сахар и прочее поварское сырье отыскать проблем не составит на любой кухне.  Он натягивает фартук, обнаружив тот в самых, как кажется, закромах тумб и ящиков, светит улыбкой в направлении младшего и, следуя велению детской радости, рассыпает всю пачку муки на стол.   Тэхен хмурит брови, удивляясь тому, с какой скоростью его кухня превращается в живое место. Где-то за спиной старшего открывается и закрывается еще один ящик, а на столе появляется несколько плиток горького и молочного шоколада.  Может же состояние, изгоняющее все яркие краски из его жизни, не тревожить его всего несколько минут? Шоколад крошится под ножом, пока половину, подготовленную для печенья, не запихивает в рот из ниоткуда взявшийся рядом Чонгук. Младший обхватывает чужие щеки пальцами в порыве вернуть украденное и шепчет угрожающе: — Грабитель.  — Тоже хочешь? — не отдают. Чон тянется к открытой шоколадной плитке, откалывая квадратный кусок, и сует его в открытый рот друга. Тот жует. И улыбается, у него получается.  — Займись тестом и не мешай, — Тэхен приставляет нож в шоколаде к самой шее старшего. — Кто знает, на что я готов после аварии?  Чужие губы расплываются в легкой ухмылке, пока Чон отходит обратно. Интуитивно понимает, что потребуется для теста и каким образом его перемешивать, тем и занимается. Тесто смешивается с огромной дозой сахарозы и крошкой шоколада, затем вдоволь купается в мучной поляне и отправляется в разогретую духовую печь.  Чонгук не спешит спрашивать, насколько хорошо или плохо себя чувствует младший. Не сможет повернуть время вспять, очистить голову от неприятных мыслей и разрушающих воспоминаний. Он просто верит, что сможет сделать его состояние лучше, каким бы оно ни было. Другого варианта у него не было изначально.  Тэхен же рядом с Чоном расслабляется, перестает сводить брови к переносице и тянет за фартук ближе к себе. Трется носом о мягкие волосы над ухом, губами неслышно проговаривает «спасибо».  Arctic Monkeys незаметно пробирается в праздничный плейлист, не оставляя возможности мужчинам отдалиться друг от друга еще какое-то время.  Наступает ночь, город засыпает.  Метель успокаивается, оставляя припорошенным снегом память о себе. Город и впрямь заснул, потому что в зданиях напротив меркнут огни, а Сеул усмиряет живущих тихой музыкой из проигрывателей торгового центра.  Просыпается мафия.  Тэхен осторожно тянет штору на себя, желая взглянуть на ночные улицы с высоты двадцатого этажа. Сон прогнал его из своих объятий несколько минут назад. С кухни просачивается запах пережаренной выпечки, это сейчас совсем некстати. Снова сгущается тоска и напряжение в ладонях. Он корит себя за то, что вообще сел за руль в тот день, за то, что заставляет беспокоиться о себе родных людей.  Сжимает ткань завесы крепче, чем следовало бы, пока руки начинает потряхивать. Тревога просто давала передых, чтобы вернуться с новой силой.  Просыпается комиссар.  Ему перегораживают обзор, очевидно понимая состояние накатывающей внутри ярости, бесцеремонно впиваются в губы, не позволяя всхлипам выбраться наружу.  Целуют напористей, закрепляя руки за его спиной, почти валя с ног. И удается. Тэхен падает назад, рядом с диваном, а комиссар, забыв о своей миссии, валится следом к мафии.  Не дают захватить воздух, захватывая губы своими, жадничают, не уступая. Мафия отдается чужому порыву, отвечая настойчивее. Прикусывает чужой язык, затем и губу, под звук чужого шипения. Но не позволяет отпускать себя, гуляя в отросших волосах на чужом затылке пальцами. Хватаясь за них с той же силой, что держал свои несколько ночей тому назад.  Он не хочет повторять, явно не хочет.  Потому притягивает голову мужчины к своей шее, чтобы губы продолжали греть, сцеловывать так и не начавшую покрывать кожу дрожь.  Чонгук был прав, это ощущается так, будто и должно быть, ощущается, будто они в порядке. Однако, у Тэхена в порядке все, кроме биения сердца.  Возвращаются к его губам, целуя более плавно, успокаивающе, давая расслабиться. Сминают неторопливо, словно некуда спешить. Успели в последний вагон. Бережно проталкиваются языком глубже, изучая и знакомясь. Тепло, желанно и, в то же время, недостаточно. В сердце горит, но сперва требует сна. Потому что оба возвращаются на диван, кое-как умещаясь вдвоем. До спален идти кажется слишком долгим да холоднее. Одному без другого сегодня холоднее.

◾️

Хочется отстраниться по утру, испугаться, сбежать и спрятаться. Этого не должно происходить. Растерянность и неопределенность снежным комом сворачивается в груди обоих, заставляя сомневаться в собственных поступках и мыслях, что излишне загружают голову. Ломают, как первая влюбленность.  Губят изнутри, стремясь разрушить то, что начинает появляться из-за собственной трусости. Колют в груди мысли: неправильно, опасно, стоит отказаться.  Нет. Этого всего нет. Внутри только лакомое тепло, разливающееся по венам, ароматное, как имбирные пряники. Чон не собирался готовиться к пылким признаниям, а визажист прятаться и скрываться. Они просто принимают то, что им открывается.  Бельмо не мешает работать или продвигаться жизни в целом, Тэхена загоняют мысли о самом наличии потери, насколько неправильно бы это ни звучало. Является ли согревающие желание в груди сейчас дополнительной проблемой? Скорее решением приобретенных.  — Мне приятно, что ты смотришь на меня, — Чон прикрывает зевающий рот рукой, второй подпирая голову, — но попробуй иногда моргать. Думаю, так продержишься дольше.  — От самолюбия глаза слепит.  — Значит, хватит с тебя одного.  — Чонгук.   Младшего вырывают из пучины мыслей, не давая кубарем покатиться глубже, за что получают коленкой в неопределенное место живота. Виновник шипит, не позволяет с дивана встать полностью, назад затягивая.  Я увидел ту грань себя, которую боялся увидеть. Я чувствую, что хочу двигаться в такт с тобой.  Прикоснись ко мне медленно, почувствуй, как мое сердце кровоточит.  Чон дотрагивается, когда везет того в сумраке в неизвестном направлении. Огни ночного города скрываются за стенами здания, а внутри слабо освещают движения восковые свечи. Пламя трепещет, посмеивается, встречает своих посетителей.  Тэхен кидает короткий взгляд на старшего, его зрению все еще неспокойно.  Понимают и отвечают, останавливаясь сзади, скрывая глаза прохладной лентой. Утешают, что смотреть вообще не понадобится.  Только сейчас до них доносятся звуки плавной мелодии, это скрипка. Она первая. Дальше вливается виолончель, пока Чон подводит визажиста ближе.    — Ведешь меня сдаваться совету Мстителей? — Идем слушать твои вопли, Тэхен, — шепот разносится по просторам помещения, потому мужчина старается звучать тише.  — Это реквием? — младший склоняет голову, прислушиваясь.  — Не в этой жизни. Я бы повесился от тоски.  Подхватывает темп несмелая флейта, заигрывая с нижними нотами органа. Мужчина утыкается носом в висок младшего, останавливаясь в пол-обороте к оркестру, пальцы согревая под чужим пальто.  — Свидание? Ты привел меня на свидание? — Твой подарок на Рождество, — губы в расплывающейся улыбке щекочут волнистые локоны. — Чувствуешь? — Чувствую. Тэхен наощупь находит чужие ладони на своей талии, отбивая пальцами ритм. Мелодию создают не звуки, а пара, что стоит среди свечей, она вспыхивает в глубине сердец. Позволяет вдыхать себя и дышать ею.  — Красивый, — почти беззвучно добавляет младший в потоке композиции. Это не вопрос, но ответ он знает, чувствует. Музыка сама захватывает сознание, и, кажется, прорывается наружу. Потому что метель прерывает хаотичный танец, подстраиваясь под ноты. Это история Рождества, во время него всегда рождается нечто неосязаемое, но чувственное. Стоит приглядеться, даже, если не можешь, даже, если не веришь.