Телохранитель Дьявола

Те, кто говорят, что после восемнадцати мир меняется — врут. Он остается таким же, сдавливая тебя в тисках реальности. Проблемы не исчезают — наоборот, растут в геометрической прогрессии и расширяются. Становятся тяжелее, даже если ты не хотел никогда взрослеть. Даже если ты был категорически против, ведь меняться все равно было не чему.  От той силы, с которой его вжали в поверхность стены, казалось, треснет штукатурка. Ян трезво оценивал последствия, когда позволил себе забить на домашнее задание тех, чей iq не превышал уровень таракана — так он считал. Он решил, что заслужил устроить себе настоящий праздник, достойный хоть раз его потрепанный шкуры. Он знал, что с последствиями ему будет разбираться сложнее, чем с выпечкой праздничного торта, но тем не менее предпочел хоть раз выбрать себя, даже если в ущерб себе.  Юн Да-Хун не был старше, нет, но он был сильнее. Гораздо сильнее и пользовался этой силой, но только рядом с теми, кто по-настоящему не мог ответить ему. Дать достойный бой. Он скалой возвышался над ним, грубо впечатывая предплечье ему в горло. Бугай был недоволен оценкой в журнале и считал, что виновата в этом не его глупая голова, а Чонин. — Ян, Ян, Ян, — развлекаясь на потеху окружающих, пропел он. Чонин усердно пытался раскрыть легкие, чтобы сделать хотя бы маленький глоток воздуха, а голова предательски кружилась. Видимо когда его приложили к стене, он все таки достаточно ударился затылком, чтобы перед глазами плясали звезды. — Напомни, что ты должен был сделать?  Чонин зажмурился. Если в младшем возрасте он еще имел рвение отбиваться, то с годами понял, что лучше было просто не сопротивляться. Худо бедно пережить все, что на него выльет Юн и уползти в егоместо, чтобы зализать раны. Его боль стала его подругой. Единственная вещь, которая всегда была рядом и никогда не оставляла его одного.  — Я…, — он запнулся, чувствуя, как горло осыпает стальной крошкой. Во рту было сухо, словно в пустыне. Он немо открывал и закрывал рот, все еще надеясь на воздух. — У меня день рождение. Я решил, что… — Ты решил, что твое жалкое рождение важнее, чем конспект, который ты задолжал мне? — он врал. Ян никогда не был ему должен, но ссылаясь на положение в обществе, Да-Хун научился пользоваться умной головой Чонина в своих целях. Если раньше это были обычные просьбы, который он выполнял из-за страха быть обиженным, то сейчас это было само-собой разумеющиеся— делать домашку за Юна.  Хотелось разрыдаться, как девчонка, но Чонин скрежетал зубами, сжимая челюсть вместо этого. Он никогда, поклялся себе, что никогда больше не заплачет на потеху других. Он знал, их это забавляло. Они смотрели на его слезы, как быки на красное полотно и Ян знал это, нет, не так, он ни раз проверял это на собственной шкуре. Утешало лишь то, что чем быстрее Юн удовлетворит свое самолюбие, тем быстрее Чонин останется один и вот тогда он разорвется водопадом, прячась в каморке под ржавой лестницей.  — Ты забыл свое место? — с забавой в глазах, спросил Юн и когда Ян не дал ему ответа, он дернул его, отрывая от стены. Давление на горло уменьшилось и Чонин воспользовался этим мгновением, чтобы вдохнуть, но легкие обожгло огнем, когда он глубоко втянул воздух через рот. Он закашлялся, проклиная себя за слабость, когда Да-Хун повалил его на пол, жалко ударяя ногой прямо в живот. Испеченный с заботой самому себе утренний торт грозил выйти обратно. Ян заученным движением притянул колени к себе, закрывая голову руками. Синяки пройдут, он знал наперед, единственным важным было не получить переломов или серьезных ран, иначе ему пришлось бы отправиться в лазарет. Этого он допустить не мог. Он не желал встречать день рождение так, когда задувал одинокую спичку на кривом куске торта ( свечек попросту не было). Он желал сбежать отсюда и хорошо, если не в мешке для трупов.  Толпа поддерживающие улюлюкала, дергая Юна за плечо и, кажется, выстраиваясь в очередь. Чонин прикрыл глаза, пытаясь абстрагироваться от того, что его ожидало еще не менее десяти ударов, когда он уже чувствовал, что одно из ребер находилось в опасной близости к легкому. — С днем Рождения, уродец, — плюнули ему в спину, когда звонок распугал большинство зрителей и в коридоре остался только Юн и его свита. Он пнул портфель Чонина в сторону, когда уходил, а Ян не мог найти в себе сил подняться.  В мире, в котором он жил были хорошие люди. Например: тетушка из столовой, которая замечая болезненную бледность на лице младшего всегда прятала в его карман шоколадный батончик или учитель танцев, который заботился о нем, когда явно видел, что Ян не способен даже безболезненно встать, не то что плавно двигаться по паркету и пожилой дворник, который относился к нему непозволительно добро.  Большая часть учителей была нейтрально настроенна по отношению к тем, кто на протяжении многих лет занимал парты в их классах. Их прямой задачей было создавать идеальных слуг: покладистых, умных, красивых и самое главное услужливых. Так уж было заведено: если ты не рождался в достойной семье, то тебя отправляли в место по типу этого — Академия «Хороший ребенок». В таких академиях пачками производили и выпускали только самых идеальных. Остальные не доживали. Преимуществом было то, если ты родился в семье и тебя не бросили при первом удачном случае. При наличии биологических родителей о тебе могли позаботься, чтобы ты попал в более или менее удачные руки, но в случае Яна ему оставалось только надеется, что в будущей «семье» к нему будут относиться хотя бы никак. Это было лучшее, что он мог себе представить. И он не задумывался, будет ли его предполагаемый хозяин хороший или плохой, он надеялся, что он хотя бы не будет опускаться до избиения или унижения. Или и того и другого.  Звон в ушах медленно стихал. Чонин знал, что в коридоре есть камеры, но был уверен, что даже если его увидели, то не были намерены помочь. Чистая репутация академии была приоритетом для директора Мин — волевой женщины за сорок со странными принципами. Она закрывала глаза на большинство происшествий в стенах академии, пока это не выходило за ворота и не доходило до ушей репортеров или служителей закона. Тогда она могла поднапрячься, чтобы выйти в свет белой и пушистой. Потерять репутацию академии значило для нее потерять большие деньги со счета, а для нее это было важнее благополучной и безопасной жизни обучающихся.  Лежа в душном коридоре, Ян усиленно задвигал боль на дальний план, стараясь прикинуть сколько ему понадобиться сил, чтобы подняться и укрыться под лестницей, где его не тронут в ближайшее время. Все остальные просто боялись ходить туда, ведь то место было покрыто ржавчиной и плесенью, а Яну было как-то все равно. Он мечтал добраться до каморки, но боль пилой вырезала на нем узоры. Он нелепо поднялся, нащупывая испачканный грязью портфель и подтянул его к себе. Первое, что пришло ему в голову это было достать маленькую бутылку с водой и сделать несколько жадных глотков, едва удерживая бутылку дрожащими руками. Он пожалел об этой идеи, когда на первый глоток ребра отдались нестерпимой болью. Пришлось зажмуриться, чтобы прогнать черные пятна перед глазами.  Он просидел так еще двадцать минут, прежде чем ноги согласились поднять его. Стоять было не тяжелее, чем дышать. С годами, он научился координировать движения таким образом, чтобы головокружение не мешало ему — если тебя тянуло влево, сделай наклон в другую сторону, все просто. Опираясь на тошнотворно бледные стены и оставляя на них грязные пятна, словно пятная «чистую» репутацию академии, Чонин сумел добраться до лестницы, ведущей вниз, в старый подвал. Он нашел это место, когда ему было десять. Пожилой дворник помог ему спрятаться от толпы одноклассников, которые в след ему кричали обзывательства и дополняли это все брошенными камнями. На пару с мистером Хоном, Ян просидел в той каморке под лестницей целые сутки, пока мистер Хон не без жалости во взгляде обрабатывал его царапины от догнавших его камней. С тех пор он стал завсегдатым посетителем этого места, не взирая на стойкий запах алкоголя, плесени и пыли.  Лестница была его главным врагом, когда Чонин пытался спускаться аккуратно. Ноги гудели, а колени подкашивались, когда он преодолевал ступеньку за ступенькой, пока на его пути не встретилась лужа. Мокрый камень заставил запнуться, поэтому Ян просто позволил себе скатиться бесформенной тушей вниз, наживая себе еще пару неприятных ссадин. Это было незначительным, по сравнению с ребрами, которые ныли и не давали свободно вдохнуть.  Испачкавшись в подвальной слякоти, Ян на коленях дополз до двери, распахивая ее и вваливаясь внутрь. Похоже Да-Хун сегодня был в хорошем расположении духа и не скупился на точные и сильные удары. Чонину потребовалась огромная сила, чтобы подняться с пола и выпрямиться. Он бегло осмотрел себя на наличие ран: на бедре уже выступал достаточно большой и неприятный синяк, почти похожий на тот, который Чонин нашел на своих ключицах; красное, огромное пятно на скуле, которое тоже обещало превратиться в большой синяк; мелкие порезы на ладонях и руках, ссадины от падения с лестницы; набухающая шашка на затылке от удара об стену и вишенкой на торте — посиневшие ребра в комплекте с впадиной под шестым правым ребром. Это было похоже на смещение костей. Он никогда не сталкивался с таким, но видел в книгах картинки.  В общем и целом он мог жить, если бы только не ребра, которые, ему казалось, настойчиво терлись о легкое.  — Ненавижу, — в шепоте срываясь на крик, признался Ян. Он сдерживал слезы достаточно долго, чтобы сейчас они хлынули неконтролируемым потоком, охлаждая гематому на скуле.  Договорившись с болью, Чонин достал худую аптечку с верхней полки. Когда ему не приходилось зализывать раны, он старался незаметно проникать в медицинский кабинет, чтобы потом, когда его вновь изобьют, его времяпрепровождение в каморке наедине с ранами было более терпимым. Он быстро обработал мелкие, незначительные ссадины, царапины и намазал синяк на скуле заживлявшей мазью, смотря на него в зеркало так, словно он должен был мгновенно испариться. Он с неудовольствием заметил, что смотреть на побитое отражение стало чем-то обыденным и это пугало. Так же он подметил, что нужных лекарств в самодельной аптечке оставалось совсем немного. Он мысленно записал себе наведаться в кабинет врача позже, если он все же переживет эту ночь.  Обезболивающего не было. Чонин перерыл несколько раз всю коробку с медикаментами, но ни одной спасительной таблетки не было там, где он искал. Он не помнил, чтобы они заканчивались, но и не мог вспомнить, когда последний раз НЕ принимал их. Возможно, подумал Ян, он был рассеян с самого утра, чтобы забыть помятый блистер с обезболивающим в своей комнате наверху.  — Черт, — ему казалось, что по нему прошелся бульдозер. Ян отвлекся на то, что ему показалось будто в подвале раздался едва различимый шорох. Он списал это все за бегающих мышей или крыс ( хотя их не должно было быть) и вернул внимание к аптечке в руках, когда та начала выскальзывать. Он автоматически согнулся, чтобы поймать ее, но бок прострелила режущая боль и в глазах потемнело неестественно сильно. Именно когда Ян падал, он увидел в дверях каморки высокого мужчину, а затем мир закружился смешанными красками и погас.