Фиалка

Я не помню, как здесь оказался. Я не знаю, что это за место, и даже, оглядываясь, не могу найти у себя в закромах сознания, чтобы я где-то видел подобный пейзаж. Перед моим взором открылось море фиолетовых бутонов, отливающих синевой; их лепестки мирно покачивались под дуновением легкого ветра. Почти безоблачное небо и яркий свет с запада. Солнце заходит на западе. Неосознанно, будто уже знаю, кого я увижу, я обернулся… Да, это был он: такой неугомонный, вечно ищущий неприятности, не знающий, что такое отдых, мироходец, мой мироходец. Его растрёпанные каштановые волосы снова забавно и даже как-то совсем по-глупому торчали в разные стороны из-под шляпы волшебника — прямо как когда-то, давным-давно. Тёмно-голубые глаза, почти чёрные, словно океан во время шторма, смотрели на меня с всепоглощающей заботой и добротой… На секунду я забыл, как дышать. Сердце остановилось. Я не мог заставить его заново отстучать такой привычный ритм. Да я даже об этом не думал! Все мысли исчезли из моей головы, испарились, рассыпались в прах, не желая восставать из него, — и мне стало совершенно плевать, где я и как сюда попал. Я не мог отвести взгляд от юноши передо мной, боялся проронить хоть слово. Боялся, что если открою рот, то он снова уйдёт, но уже навсегда. — Лололошка?.. — Имя оставляет на языке уже утраченный когда-то давно привкус. Я не произносил это имя уже тысячу лет, может, больше… Давно потерял счёт времени. — Люциус. — Он произносит моё имя так же, как и тогда: спокойным, тихим голосом… И я не в силах больше себя удерживать. Я даже не заметил, как ринулся с места к нему, преодолевая злосчастные метры, отделяющие нас. Мои руки обвили его худощавое тело; уткнувшись носом куда-то в грудь, я схватился за Лололошку, будто тот был моим спасательным кругом, последней надеждой, той самой верёвкой на дне. На самом деле это была правда, но я никогда в этом никому не признаюсь. Слишком постыдное, слишком личное, слабое место в моей и без того израненной душе. Его руки нежно гладят меня по спине, и мне становится так спокойно, так хорошо. Скользящие пальцы по позвоночнику, тихие нашёптывания, которые я даже не слушаю, наслаждаясь такой нужной мне в этот момент близостью. Тепло, и на душе так спокойно. Я чувствую себя словно в своей тарелке, на своём месте. И хотел бы так простоять вечность, но не могу себе это позволить. Чуть отстранившись от меня, Лололошка нежно гладит меня по голове и заглядывает в глаза, прямо в душу: — Люци, — и даже в этом простом сокращении моего имени я слышу нежность, пьянящую меня и заполняющую каждую частичку моего тела, заколдовывая, пробуждая во мне когда-то давно забытые чувства. — Ты повзрослел. На это я лишь тихо шепчу в кофту мироходца, вдыхая запах пшеницы: — А ты всё такой же… Тишина. Но она не давит, наоборот, успокаивает, даёт время на свои мысли. — Что это за цветы? Где мы? — решаюсь задать вопросы, волновавшие меня в самом начале. — Фиалки. — Он тепло улыбается. Но не успел я сказать и слово, как он, озорно улыбаясь, утягивает меня в фиолетовый коврик природы. Я хотел было возмутиться, но, посмотрев на него… Я не смог вымолвить ни слова. — Красивые, правда? — Очень… — Я хотел было сказать: «Как и ты», — но вовремя отдёрнул себя. Я аккуратно, боясь повредить, дотронулся до одного, рядом растущего растения, поглаживая большим пальцем хрупкие лепестки. Наконец я решаюсь задать вопрос: — Лололошка… Ты можешь… — Его лицо выражает заинтересованность в продолжении моих слов: приподнятые брови и такой вдумчивый взгляд… А я всё стараюсь контролировать себя, сказать как можно мягче, показать себя достойнее, желая даже сейчас выглядеть уверенным. — Расскажи, почему оставил нас. Почему оставил орден? Почему ушёл, не попрощавшись? Почему никому не сказал ничего? Почему ты оставил меня?! — Голос немного срывается под конец. Я с тревогой, со страхом быть снова отвергнутым, непонятым поднимаю глаза, ища в океане его глаз безразличие, отвращение, издёвку, но ничего этого я так и не смог отыскать, кроме сочувствия и раскаянья. — Прости. — И этого мне достаточно. — Извинений, что я ждал столько лет. Извинений за мою боль, за моё ожидание, за мои бессонные ночи, за мои одинокие вечера. Я чувствую на щеке грубые от мозолей прикосновения пальцев, но, несмотря на это, я невольно тянусь к ним, к человеку, что показал мне новый мир. — Как долго ты ждал меня? — Долго, очень долго… С первого дня, как ты исчез, до самого этого момента… Мне кажется, будто прошла вечность. — Это было мучительно? — Да. Но я верил. — Я признался в том, в чём не мог признаться себе много лет. Мне было больно. Меня ранил его уход. Он оставил на моей душе шрам, что постоянно кровоточит, не позволяя мне жить. Я пачкаюсь в этой крови, истекаю ею и вою от боли по ночам, от холода, от одиночества. Сердце рвалось на кусочки каждый день, и каждый день я будто заново умирал, не в силах справиться с муками. — Мне жаль. Ветер чуть усилился, растрепав наши волосы, забираясь мне под рубашку, отчего по коже побежали мурашки. И я понимаю: пора. Он скоро покинет меня. Снова. Тело Лололошки начинает превращаться в маленькие фиолетовые лепестки фиалки, что уносит холодный ветер подальше от меня, отбирая то, что я только что приобрёл вновь. Напоследок я ещё раз смотрю в его глаза, желая хоть немного продлить нашу встречу, но это не изменить. Сколько бы я ни просил остаться, как бы ни смотрел, как бы ни умолял — он уйдёт. Он всегда уходит. --- Просыпаюсь весь в холодном поту, хватаю ртом прохладный ночной воздух, что обжигает мои лёгкие. Я в панике цепляюсь за свою рубашку на месте сердца, что снова болит, снова кровоточит. Я скрючиваюсь на кровати, хватаюсь за себя, не в силах унять нарастающее чувство брошенности, ненужности. — Пожалуйста… — Это всё, что я могу произнести в этот момент, и всё, что мне позволила судьба. Ведь никто не услышит, никто не придёт. Он тем более. --- Я стою на балконе, облокотившись на мраморные старые поручни замка. Всматриваюсь в вид на лес из окна, наслаждаясь закатом. Эти «кошмары», как я их люблю называть, мучают меня уже много лет, и я так и не смог найти способ избавиться от них. Всё помогает лишь на короткое время. Чувство нарастающей грусти не проходит, будто я плачу, но не могу пролить ни слезинки. Как же отвратительно. Некуда выплеснуть эти эмоции, неоткуда ждать помощи. Чувствую себя жалким, преданным, униженным. Знаю, что это не так, понимаю, но ярость во мне сильнее разума. Ненависть к себе съедает меня, сжигает изнутри. Этот огонь горячее, чем в самом аду. Почему я его не остановил? Как я мог себе позволить так просто дать ему уйти? Почему не удержал? Да только как я мог? Откуда мне было знать? Из этих раздумий меня выводит хлопанье крыльев. От неожиданности я чуть было не подпалил прилетевшего полакомиться остатками не склеванных семечек. Я бросаю на горшок с землёй хмурый взгляд. Пару лет тому назад, от скуки и безделья, я даже начал выращивать растения, как посоветовала Селестия. Занятие затянуло меня с головой и, правда, на какое-то время спасало от постоянных бессонных ночей, но этот цветок так и не пророс. Проклятье, и надо было ему появиться у меня на глазах прямо сейчас, словно издеваясь, напоминая о неудачах прошлого опыта и всех моих усилиях. — Он больше не мой мироходец. И я должен отпустить его. — Сказать легко, а сделать… Люциус горько вздыхает и отворачивается от окна, желая сбежать куда-то далеко, главное — подальше отсюда. Может… на то волшебное поле из снов? Цокот его каблуков ещё некоторое время звучал где-то далеко, отражаясь от поверхностей. Пока в горшке пробивается маленький росточек фиалки.