Фиалка

Ледяные капли шумно падали вниз, отбивая неведомый для меня ритм. Эта мелодия длилась будто вечность, минуты растянулись в часы, но я не мог шелохнуться. Тело стало камнем. По моим щекам текли горячие слёзы, обжигая промерзшую кожу. Всё вокруг пахло сыростью и сладко-тошнотворным запахом. Голова закружилась, но я не ушёл, боясь спугнуть наваждение. Что-то теплое коснулось моей руки. Что-то горячее… что-то, что я давно не чувствовал. Перед глазами плыли черные, кровавые узоры, танцующие под ритм капель. Они звали меня, дурманили, но я не откликался, будто зная, что отклик приведёт к необратимым последствиям. Из-за моего молчания они злились и шептались, их гул становился всё плотнее, всё более давящим. Мир вокруг будто сузился лишь до этого момента, до этого запаха и голосов, до их зова. — Люциус? Знакомый голос? Я обернулся, желая быстрее найти родное лицо, но… Передо мной была горячая кружка, из которой невольно шёл дым, обжигая мои глазницы. Как я оказался за столом? — Что такое, Селести? Мой голос будто искажён, или мне так кажется? Всё кажется таким размытым… Края кружки невольно плыли, будто нарисованные акварелью. Лицо милой феи совершенно было мне незнакомо, хотя я точно его знаю. — Как тебе чай? Голос был наполнен непонятной мне нежностью, казавшейся чуждой в таком странном месте. И даже когда она это говорила, её лицо не менялось, оставаясь просто пятнами, которые иногда покачивались, словно от волн. Холодный фарфор приятно ложился в руку, и я, не зная зачем, глотнул горячий напиток. По телу растеклось приятное чувство ностальгии… — Сладкий… очень сладкий. Что ты в него добавила? — А ты как думаешь? Какую нотку ты ощущаешь сильнее всего? По вискам будто ударило молотом. Мир пошатнулся, в глазах потемнело, секундные картинки… Красный, белый, яркий свет!… Яблоко обвивает ярко-жёлтая змея. Она шипит, пасть широко открывается, обнажая белые, тонкие клыки. Секунда — и тварь вонзила их во фрукт. Я едва успел схватиться за стол, чтобы не упасть. — Яблоко… Селести… или кто-то, кто ей притворялся, тихо похлопала в ладоши, будто аплодируя. — Правильно! И снова тишина. Мы молчим и даже не двигаемся. На секунду мне показалось, что она даже не дышит. Я вспоминаю тепло, что касалось моей руки. Взгляд невольно падает на мои ладони, из них текут кровавые дорожки, пачкая светлую мебель, но мне не больно. Как же… странно. — Это сон? Но ответа нет. Мир затих, и я вместе с ним. Веки стали понемногу тяжелеть с каждым глотком, и под конец и вовсе закрылись. Но Селести всё молчала… Я не знаю, сколько мы так сидели. Может, час? А может, и два… С каждой минутой в воздухе всё отчётливее проступал запах гнили. — Люциус. На этот раз голос был старческим, скрипучим, словно ржавые петли. — Люциус, мальчик мой, открой глаза. — Нет… Я знал этот голос. Я знал этот запах. Мурашки побежали по телу, волосы невольно встали дыбом, как у загнанного зверя. — Люциус… — повторил он уже немного разочарованно. — Открой глаза. — Ты умер, — отрезал я на все его просьбы. — Бастиан, тебя уже давно нет с нами! Мой голос срывается на крик. Друг… старик, прости, что не успел. Но вслух не произнёс — язык не слушается, становится вязкой слизью, неловко двигающейся в моей полости. Послышался стук фарфора, шум воды из чайника. Трупный запах разлагающегося тела смешался с ароматом свежих листьев. — Люциус, но я же прямо перед тобой. — Я видел твоё тело… Ты был словно изо льда. Я чувствовал, как начинаю дрожать, как под веками невольно проступает влага. Но Бастиан лишь удивлённо промычал: — И как же я умер? Я чувствовал, как по щекам скатились первые слёзы, холодные, словно не мои. Горло пересохло, но я боялся открыть глаза, боялся встретиться с фиалковым взором давно ушедшего друга. — Убил… ты убил себя.