Его назвали Саурон

­­­­­ Его назвали Саурон. Каприз мамы, папа просто промолчал. Сокращённо — Сау. Звучит как имя самоходной артиллерийской установки, так его в школе и прозвали: «Пушка». Всё просто: родителей занесло на сходку фанатов Толкина, им было по восемнадцать, там они и зачали сына. Сейчас ему семнадцать, и он ни за что не хочет вникать в опостылевший с детства (из‑за бесконечных маминых сказок на ночь) фэнтезийный мир какого-то профессора‑лингвиста или философа — он даже имени его слышать не желает. Хорошо, что сестрички не случилось, а то назвали бы Лутиэн. Папа считал себя Ауле — потому и был спокойнее мамы, которая гордилась портфолио косплея Моргота. Хорошо ещё, что Сау не вникал в то, что Моргот — это вообще-то мужчина, причём весьма агрессивный. У мамы, видимо, по жизни перебор с тестостероном: любила подавлять любые намёки на бунт и у него, и у папы. Сейчас родители где-то в Каире на раскопках. А он под присмотром бабули, которая, если и смотрит, то только любимый турецкий сериал. В школе его прессовали за то, что он отличник. Ну а как им не стать, если с таким чудиком, как он, никто всерьёз общаться не хочет — разве что, когда нужно списать химию. Впрочем, у Сау не было времени сожалеть об отсутствии друзей: его день, благодаря стараниям мамы, был расписан по секундам. Школа, фехтование, китайский, плавание, программирование — и вожделенный часик на Call of Duty. Больше всего времени он отдавал химии. Для Сау она была настоящим волшебством. — Эй, придурок, ты же шаришь во «Властелине колец», кто такой Аннатар? — как-то ткнула его в спину Бетти с задней парты. Она ему всегда нравилась — напоминала маму в юности: мейкап в стиле эмо, пузырь из жвачки на губах… — Я не читал, честно… — смутился он, поправив очки в роговой оправе. — Это как — не читал? А родоки тебя зачем так назвали — как тот глаз на башне? Они что, у тебя совсем ку-ку? — засмеялась она. — Так спроси у мамки, кто такой Аннатар. Он быстро написал маме в телеграмме. Ответ пришёл не сразу. — Аннатар — это Саурон, — сообщил он Бетти, читая мамино сообщение. — Ему нужно было выковать Одно Кольцо под этим именем, чтобы никто не заподозрил, что он плохой… И тут до него дошло, что его назвали именем абсолютного Зла. Это чем он, малютка, так был неугоден родителям? Нет чтобы назвать Эру или Илуватаром. Ах да, мама-то — Моргот… — Да ладно? — рассмеялась Бетти. — А я тут в фанфике читаю, как они с Келебримбором жарятся в кузнице, а он, оказывается, твой скрытый тёзка. — Да просто маме он нравится, вот и всё, — пожал плечами Сау и поспешил удалиться, чтобы не слушать про «ботана» и «лоха» и не получить лещей от Большого Вилли. Но не успел — Вилли перегородил дверь. — Докажи, что ты Саурон! — выкрикнул тот, давясь от смеха. — Отвали, — опустив глаза, произнёс Сау. — Я уже должен бояться? — Отвали ты, — Сау заметил прислонённую к стене указку, схватил её и выставил, будто на уроке фехтования. — Это твой орочий меч? — хохотал обидчик. — Отойди, или тресну тебя этой деревяшкой по башке! — нервничал Сау. В его воображении указка разрослась до немыслимых размеров и засветилась сиреневым светом. Он с размаху ударил наискосок — от плеча к шее… и неожиданно почувствовал на губах привкус железа. Увидеть он уже ничего не мог: очки залило кровью, хлеставшей из раны на шее Вилли. Вилли умер от потери крови. Его унесли с воткнутым, обломанным пополам концом указки, странным образом сломавшейся при ударе о косяк. Сау оставили в кабинете директора с детским психологом. Все решили, что случился несчастный случай. Вилли считали задирой и обвиняли в произошедшем его же. Махаться в аудитории надтреснутыми, кустарно сделанными указками, оставленными без присмотра, — не лучшая идея. Короче, и старому географу проверка грозила. — Как ты себя чувствуешь? — спросила полицейская. — Шок прошёл? Встать сможешь? Он чувствовал себя прекрасно. Почему эта темнокожая девушка всерьёз думает, что его беспокоит смерть приставучего одноклассника? В его воображении не указка раскололась пополам — голова Вилли покатилась по полу… Кстати, о воображении. Сау любил закрывать глаза и придумывать разные варианты развития событий. Картинки были живыми, очень чёткими и с продолжением. — Да, мэм, всё хорошо, — Сау снял с плеч антишоковый плед. — Мне нужно успеть на плавание. Я, наверное, пойду. — Ты уверен, что тебе стоит сегодня ещё куда-то идти? — Да, всё хорошо. Но психолог насторожилась — иначе не была бы профессионалом. — Мы всё же отправим тебя на обследование. Как только придёт ответ от твоих родителей. Так Сау оказался в клинике для душевнобольных. Формально его ещё таким не считали: молодому доктору поручили разобраться, почему у ребёнка отсутствует «нормальная» реакция на смерть. Ему здесь даже нравилось: много интересных личностей, в основном наркоманы. Он подружился с двумя Гендальфами, Фродо и Балрогом. По одним именам было ясно — из одной сказки с ним. Как только он представился в комнате отдыха и сказал, чьего он «рода-племени», Балрог оскалился беззубым ртом, Гендальф №1 пошёл за посохом (чем изрядно напряг санитара), Фродо полез за пазуху за кольцом, да так и не нашёл, а Гендальф №2 отвёл Сау в сторонку и прошептал: — Ты издеваешься? — Нет, — ответил Сау. — Меня так назвали. — Серьёзно? — прищурился старик. — Дай-ка руку… Саурон протянул ладонь. Всё равно день потерян — хоть какое-то развлечение: может, хиромант, будущее расскажет… Но дед с бородой, едва коснувшись его пальцев, отшатнулся. — Что там меня ждёт? — усмехнулся Сау. — Я про ужин. Старик нахмурился, скрестил руки за спиной и уставился ему в лицо. Саурон выглядел как обычный подросток: тёмно-рыжая вьющаяся шевелюра, острый нос, бледное лицо, за громоздкими роговыми очками — близорукие тёмно-серые глаза. В плечах широк, реакция быстрая — годы фехтования и плавания. — Да, — тяжело вздохнул «Гендальф». — Что? — Ты Саурон. Правда, выглядишь пока как Майрон — юн, значит. — Ну спасибо, Гриндольф. Это значит, ты меня в кореша принимаешь? — Сау плюхнулся в кресло и уткнулся в телефон. — Это значит, что я тебя нашёл, — сел рядом старик. — По-хорошему тебя сейчас должны упечь в тюрьму за убийство. Ты ведь кого-то убил? — Вообще-то это был несчастный случай, — буркнул Сау, набирая очки в головоломке. — Ты не человек — поэтому и реагируешь не как люди. Тебя обвинят в убийстве. Детектор лжи не обманешь: ты хуже, чем психопат. — С чего это я «хуже»? — Ты не умеешь притворяться. А в тюрьме ты соберёшь вокруг себя недовольных, поднимешь бунт, станешь заметным. — Я и так заметный — с таким дурацким именем. — Благодаря имени я тебя и отыскал. — И что? Ты гомик, что ли? Зачем выискиваешь несовершеннолетних со странными именами по больницам? — Сау начал уставать от местного чудака. — Меня послал Эру — развоплотить тебя. — Твою ж… да ты маньяк! — Саурон вскочил и бросился к санитару: — Сэр, оградите меня от того пациента. Он думает, его наняли меня убить. — Вы тут у меня все сегодня двойную дозу лекарств получите, — проворчал санитар. — Всю братву взбаламутил. Фродо гору ищет вместо толчка — хочет убедиться, там ли кольцо. Марш отсюда, пока смирительную рубашку не надел. У Сау навернулись слёзы. Над именем издеваются — спасибо, мама. «Развоплотить» надумали. Как теперь спать? Бабуля у сериала даже не заметила, что внука загребли. Мама бомбит вопросами — зачем драки, отец, как всегда, молчит. — Помнишь, как воплотился? — снова возник за спиной тощий, долговязый дед. — Ты дурак? Да у кого я спрашиваю… — Сау опустил голову, видя, что Гендальф не собирается его душить. — Как я могу помнить? Я маленький был. — В доме есть какой-нибудь артефакт? — не отставал дед. — Есть, — ответил Сау. — Их целый сундук в загородном доме. Всякое с косплея родителей на их кумиров навалено. — А мама какое-нибудь украшение носит, не снимая? Замечал? — Мама — нет, а я — да, — неожиданно для себя начал верить в «таинственное расследование» Сау. — У меня две родинки на шее справа — мама говорит, как у «него». Не знаю, у кого. И вот это. Юноша вытащил из-под ворота футболки амулет вроде ладанки. — Там святой какой-то изображён. Долго искали к моему имени, чтобы подходил. Я католик. Это вместо крестика. — И как имя святого? — задумчиво спросил Гендальф. — Там не прочитать. Мать на раскопках нашла — язык неизвестный. Но физиономию видно, — охотно показал Сау амулет: древний мужчина в профиль, длинные волосы, странное одеяние, указательный палец — будто призывает внимать. Гендальф дёрнул рукой и молча отошёл. Наверное, стало плохо — срочно таблетку глотнуть. Ну и отлично. Только теперь Сау захотелось разузнать про загадочное Средиземье, где буйствовал его тёзка. Слишком много вокруг шума. И Гендальфы — загадочные — боятся безделушки у него на шее. Но стоило включить смартфон, чтобы перед сном посмотреть «Властелина колец», как тот Гендальф, что собирался его «развоплотить», многозначительно поманил пальцем. Сау стало любопытно, и он пошёл. Они долго петляли по коридорам, пока не добрались до последней выходной двери. На посту никого, свет моргнул дважды и погас. Кодовый замок сбросился сам собой, и они вышли на свободу. С воротами Гендальф провернул то же. — Ну ты даёшь! — Сау ударил с дедом по рукам. — Где научили? Почему раньше не сбежал? — Тебя ждал, — ответил дед, накинув капюшон худи. — Как думаешь, куда свозят всех «Сауронов»? — Логично, — пожал плечами подросток и тоже натянул капюшон. — И что? Ты педофил-маньяк? Это твоя ролевая игра, а не на Саурона у тебя не встанет? — Какая извращённая на Земле молодёжь! — вырвалось у Митрандира. — То ли дело в Средиземье: такого пошлого не услышишь. Я должен за тобой наблюдать, понял? Там, в Средиземье, я тебя обезоруживал, чтобы ты не натворил бед. Ты переметнулся сюда — я за тобой. Пойдём, знаю место, где нас не сдадут полиции. Сау не стал надевать наушники: бред сумасшедшего старика почему-то грел душу. Он был искренне рад, что не читал Толкина и точно не станет — глядя на разрушительное воздействие на мозг простого обывателя. Хорошо, что мама с папой до психушки не докатились — ограничились странным именем. — Слышь, дед, ты точно не педофил? — с сомнением в очередной раз спросил Сау, шагая следом. Сау и Гендальф шли закоулками, пробираясь по тёмным улочкам и стараясь не засветиться на камерах. Никогда прежде у него не было подобных приключений: из дома не уходил, в школе — только тычки от одноклассников. В начальной школе у него было много друзей — и мальчиков, и девочек. Они радовались своей «взрослости»: мальчишки почти не дрались, обсуждали любимые игры на PlayStation, ходили друг к другу в гости. Тогда у него была компания и хороший друг. За девочками ухаживали галантно — такие нежные и хрупкие. Иногда ловили от них линейкой по башке — когда уж совсем разойдёшься. Но родителям приспичило переехать, и в новой школе Сау приняли как чужака: непонятного, странного. Он перестал с кем-либо дружить — просто учился, готовился к выпуску. — Эй, блаженный, у тебя какой диагноз был? — громко, перекрикивая CHAOSEUM — Freakin’ Head в наушниках, крикнул Сау. Волшебник вытащил у него один AirPod и вставил себе. — Давно такую музыку слушаешь? — ответил вопросом на вопрос Гендальф. — Нравится? — Нет. Это музыка Моргота. — Блин, достал ты уже со своими погонялами. Мне сегодня как напасть: Бетти, Вилли, ты… Хватит! Стану совершеннолетним — сменю имя и вообще всё сменю. — Вот-вот, ты всегда всё меняешь, надеясь начать с чистого листа. А от себя не уйти. Ты уже нечистый. Поганец. И имя это — Саурон — тебе эльфы дали, люди поддержали. — Зря мы таблетки не взяли. Я «неотложку» вызывать не стану. Понял? Где ночуем? Гендальф указал на трейлер, одиноко «пасшийся» на задворках гетто нариков. Переборов недоверие, Сау вошёл — вовремя: начался ливень. Осмотревшись, он приятно удивился относительному порядку. — Чур, я сплю здесь, на диване, — он сразу застолбил место: больше ложиться было негде. — А ты спишь? — спросил волшебник. — Все спят, — зевнул Сау, забираясь под плед. — Не чуди. И смотри: полезешь — втащу. — Я из Истари. Мы не спим — нам не нужно. Спят люди. — Ты же меня не развоплотишь, старик? — с трудом борясь с тяжелеющими веками, пробормотал подросток. — Я не могу. Думал, смогу. Но ты ещё невинный мальчик. Твоё зло дремлет. — Вот и славно. Сау проснулся на рассвете от запаха чая и булочек. Он было подумал, что это бабушка суетится, но вспомнил: от неё выпечки не дождёшься, да и вчера он впервые прогулял школу, да ещё и из клиники сбежал — потенциальный подозреваемый в умышленном убийстве. — Поднимайся, лежебока! — хлопотал Митрандир у крохотного столика. — Помню, мы с тобой в чертогах Безвременья много общались. Ты помогал мне осваиваться — теперь моя очередь адаптировать тебя в мире чар. Саурон умылся в тесном санузле и сел к столу. — Уау! Спасибо, дед. За два дня мне столько внимания — хочется прослезиться. — Значит, настаёт твой час. Скоро всё вспомнишь. И это печально. — Не начинай. Печально — это что меня уже, скорее всего, ищут. — Полиция — ничто по сравнению с Валар. — Ой, только не это. Дай поесть, — взмолился юноша и жадно вцепился в сдобу. После завтрака Митрандир взял какой-то шар и стал в него смотреть. Сау заинтересованно заглянул — на поверхности ничего, только искры от лёгкого прикосновения старика. Физику он любил, но она слишком ограничивала мир, и Сау пытался скрестить её с информатикой через математику и пробить в её законах брешь. Пока безуспешно: не хватало времени. Займётся одним — проседает другое, концентрация рассеивается, и в знаниях зияет брешь. — Ты что, ещё и колдун? — усмехнулся Сау. — Ты должен знать: мы с тобой майар. Я — истар, ранг пониже. Почему ты ещё не знаешь свою родословную? — Ого, значит, ты мне подчиняться должен? Ты джин? Мама в детстве читала ваш «Сильмариллион». Я ничего не понял — и благополучно забыл. — Я не джин, — занервничал старик. — Я на стороне Добра. Ну что с тобой делать? Как спасти этот мир? Почему меня снова все покинули? В этот момент Сау не удержался и коснулся шара ладонью. Зря, конечно, он это сделал. Время остановилось. Теплая энергия магического шара мягко разлилась по его телу, которое начало стремительно расти и тянуться вверх. Вскоре он парил в темном, вязком пространстве, наблюдая за подобными себе светящимися существами, занятыми чем-то очень важным. Как оказалось, они — и он в их числе — создавали материю, преображая часть тьмы в свет. Что-то родное и чистое согревало дух майа. Теперь он знал, кто он. Знал всех своих братьев и сестер, нашел Олорина. Но они были бестелесны, их не отягощала оболочка — и потому они казались всемогущими. Вокруг царила благодать. Им было нечего делить. Они даже не осознавали, что когда‑нибудь может быть иначе. Вот он нисходит на чудесную твердь, пылающую вулканами. Его плоть была соткана по подобию Эру. Он не знал иного лика и потому был так похож на своего Создателя. Лишь волосы от жара лавы приняли огненный оттенок. Майрон не боялся огня — он любил его. Ауле увлек его планами: преобразовывать хаотичные породы руды и золота в вещи — для местных жителей, для которых они были богами. Они научили местный народ кузнечному ремеслу. Майрон любил творить — он вообще очень многое любил. Казалось, вся его сила и мощь рождались из любви к этой планете. Но где есть любовь, там появляется и ревность. Майрон познал ревность, когда, щедро одаривая народы дарами, слышал, что славу возносят Эру. Ведь они так похожи… Мелькор же оказался хитрее: он окутал свою внешность пеленой мрака, чтобы не делить славу с тем, кто выше его. Обиженного легко склонить на темную сторону, и Мелькор сделал это с Майроном. За это оба стали изгоями. Что было потом, Митрандир Сау не дал досмотреть: окатил его водой из пластикового ведра. — Кто тебя просил его трогать? Жив хоть? — спросил старик, похлопывая мальчишку по щекам. — Вспомнил? Саурон отполз подальше и от шара, и от мага, разревелся, вытирая рукавом влажные глаза. Очки, отброшенные в угол, больше ему не требовались: он видел теперь больше, чем положено. Ему было жаль самого себя — изгоя, что поверил Мелькору, не сумел смирить гордыню и потерял все. Бродягу, вынужденного шкериться и привлекать внимание Высших лишь затем, чтобы они упекли его в Пустоту к Морготу. — Ты же мне поможешь? — успокоившись, попросил Сау у Митрандира. — Нет, — ответил тот. — Я не могу. Ты — зло. — Тогда я просто останусь человеком, ладно? А ты никому обо мне не расскажешь. — Это невозможно. Ты не человек. Люди ценят жизнь и любовь, потому что их мгновения коротки. А ты… ты живешь слишком долго. Ты и сейчас существуешь по инерции. Ты уже в Пустоте. — Я буду держать себя в руках, обещаю, — выдохнул Сау. Зачем он трогал этот шар? Как хорошо было оставаться в неведении… Теперь даже человеческая тюрьма казалась благодатью. — Я ухожу, и ты мне не помешаешь. Митрандир понимал, что придется сражаться, но не с безоружным же мальчишкой. Он попытался связать его невидимыми путами. Но Саурон видел их — и одним взглядом перерезал. — Отстань, говорю. Я забуду про тебя, а ты забудь про меня, ладно? — пытался договориться мальчик. Маг готовился атаковать. Тогда Сау, сам того не сознавая, отделил от сердца огонь, собрал его в солнечном сплетении и, словно дракон, выпустил его взглядом в волшебника. Трейлер вспыхнул пламенем — и взорвался. Саурон очнулся на чьей‑то крыше. Живой, хоть и в обгоревшей толстовке. — Круто, — прошептал он и, улыбаясь, спустился по лестнице. Где‑то неподалеку выли сирены пожарных машин. — Бабуль, меня никто не искал? — первым делом спросил Саурон, вернувшись домой. — Милый, сегодня вышла новая серия «Любовного треугольника». Кто‑то звонил — мне было некогда отвечать. Может, и искали. А что, что‑то случилось? — Неа. Продолжай в том же духе, я пойду почитаю, — Сау ушел в свою комнату, надел наушники и включил аудиокнигу: «И было так: Единый, называемый у эльфов Илуватар, создал Айнур, и они сотворили перед Ним Великую Песнь, что стала светом во тьме и Бытием, помещенным среди Пустоты». Сау слушал великое произведение и не понимал: отчего он был настолько глуп? Восстанавливать силы, собирать войска из низших, чтобы разрушать прекрасный мир… Сила есть — ума не надо. Толкин точно описал сотворение мира и подлинную историю. Он раскрыл Саурону глаза на самого себя. Мальчик решил не дожидаться появления Валар или нового потопа вроде Нуменорского. В воскресенье в одной из католических церквей его города произошло чудо. Во время службы в витражах неожиданно для немногочисленных прихожан вспыхнуло сияние от силуэта величественного «человека», выступившего к пастве со стороны алтаря. Свечи вспыхнули ярче, будто приветствуя Второе Пришествие, которого многие ждали. Древние одежды, струящиеся по плечам длинные волосы, благородный, тонкий, почти андрогинный профиль — все это заставило молящихся оцепенеть. Он напоминал Мессию. Было от чего онеметь. Майрон улыбнулся и заговорил сладким голосом. Его слушали и внимали. Весть о «Втором Пришествии» мгновенно разлетелась по миру и дошла до Ватикана. Военные оцепили район. Правительства, в панике, не знали, как сдержать людские потоки, ринувшиеся к «Мессии». Майрон творил чудеса: воскрешал мертвых, превращал воду в вино, восполняя сосуды для причастия. В конце мессы он взмахнул руками — и тысячи ядерных боеголовок со всех континентов взмыли ввысь, сойдясь в одном эпицентре в глубоком космосе, в Безвременье. — Ах ты… проказник. Я так и знал, что он о себе напомнит, — подпрыгнул от отголоска ударной волны дремавший на золотом троне Эру. — И чем были заняты Валар, пока я спал? Старец зашаркал к палантиру, чтобы взглянуть, что творится в Арде, что ныне принадлежит людям и зовется Землей. То, что он увидел, — воздетый к небу средний палец Майрона, знак один/ноль в пользу майа. ​ ​Эру, пробормотав что-то о ленивых Валар, все же не стал будить бурю. Он расправил над Безвременьем тонкую, почти неуловимую нить мелодии. Музыка, что предшествует словам и сильнее молний, легла на ткань мира и дрогнула. От этого дрожания витраж в той самой церкви звякнул, как бокал, — и Майрон едва заметно поморщился: чистая нота резанула слух, когда ведьмачье ухо привыкло к гулу поклонения. Толпа под куполом уже не просто внимала — она трепетала. «Мессия» благословлял детей, слепые открывали глаза, больные поднимались, и каждый новый чудесный жест тянул за собой еще тысячу взглядов. Из окон на площадь стекались люди, ожидая продолжения — знака, окончательной формулы спасения. Военные кордоны, тщательно выстроенные вдоль кварталов, превращались в бессмысленную рамку для картины, которую уже никто не в силах был ограничить. Толпа ринулась вперед, кто-то попытался коснуться его одежд, кто-то — просто увидеть глаза. И тут в «теле» мессии что-то дрогнуло. Он услышал, как живет эта церковь: с каждым шагом — скрип дерева, жужжание лампы, металл в ребрах каркаса и старый, усталый звонник в башне, за которым никто не следит. Этим звукам не нужно чудо. Им нужна ладонь мастера. — Довольно, — сказал он, но не пастве — себе. Он поднял руку — и вместо молнии из нее сорвался прозрачный свет, который не ослеплял, а будто подсвечивал трещины. Камень, полированный веками колен, сам попросил извести; свинцовые прожилки витражей затянулись новыми швами; ободранные скамьи пахнули свежей стружкой. В одну секунду храм не «воскрес» — а просто попал в заботливые руки. Люди молчали: никто не ожидал чуда такого сорта. Слишком будничного, слишком… человеческого. — Мессия… — выдохнул кто-то, — ты исцелил не нас, а дом… — Дом тоже нуждается в исцелении, — ответил Майрон. Он спустился с амвона. Возле западной двери к нему подбежал мальчик лет десяти, схватив его за край рукава. — Мама умирает, — сказал он просто. — Если ты можешь — сделай так, чтобы она не умерла. И вот он — разлом. Простой, как гвоздь. Майрон смотрел на ребенка, и в нем встал тот же жар, от которого однажды стали рыжими волосы. Он мог. Мог сделать больше, чем исцелить — мог перешить ткань истории так, чтобы смерть отвернулась. Но нота Эру звенела, и в ней не было запрета — только просьба: помни меру. Смерть — тоже мастер: она закрывает круг, чтобы следующий не расползся. — Я сделаю столько, сколько позволено любви, — произнес он наконец, и ладонь его легла на плечо мальчика. — Я подарю вам время. Он прошел мимо. Женщина на носилках распахнула глаза и вдохнула глубоко, как после долгого погружения. Ее сердце ударилось о клетку ровнее, чем прежде. Она улыбнулась — уставшей, благодарной улыбкой, в которой было признание долга: жить не вечно, а хорошо. Снаружи, за кордоном, напряжение сменялось растерянностью. Генералы кричали в трубки, советники писали записки, пресс-секретари исправляли слова «Бог», «мессия», «феномен» — и всякий раз рука предательски тянулась к заглавной букве. В Ватикане синод был созван вне расписания. Двое епископов плакали: от страха или от радости, никто не взялся бы сказать. А где-то на окраине города, в стеклянных осколках трейлера, серый старик, который называл себя Митрантиром, приподнялся, откашлялся и оглядел копоть на ладонях. Жив. Раны множились в тех местах, где их не видно, — на стыках причин и следствий. — Огонь пошел перед глазами, — сказал он сам себе и посмотрел на черный от сажи потолок. — Молодец, мальчик… Ты нашел путь — но не цель. Он нащупал уцелевший кристалл — не палантир, простой шлифованный осколок, в котором иногда, если знать, куда смотреть, видишь не лица, а шаги. В осколке плясали тени, и каждая вела к дверям церкви, где теперь творили не огни, а стружки. — Ауле, — шепнул он, — своих не найдешь — чужие найдут их за тебя. Ответа не было, но вдалеке, за шумом города, низко загудел металл — как будто невидимый молот ударил в невидимую плиту. К вечеру Майрон сидел на ступенях притвора с коробом инструментов, который неизвестно откуда оказался у него в руках. Люди подходили, задавали вопросы, приносили поломанные вещи. Кто-то подал часики на цепочке, которые давно стояли; кто-то — детскую игрушку с отломанным крылом; кто-то — связку ножей, затупленных до полосок света. Он чинил. Он точил. Он возвращал форму. И с каждой выправленной кромкой в нем стихал тот голод, который питали аплодисменты. Это было ремесло, а не власть. — Ты делаешь выбор, — сказал Олорин, присев рядом. — Но выбор непрочный, если его не закрепить делом. — Дело и есть закреп, — ответил Майрон, не поднимая глаз. — И если придут за мной Валар — я скажу им: я не строю трон, я чищу нож. Они поймут. Олорин усмехнулся. — Они спросят: сколько продлится твоя скромность? — Столько, сколько будет звучать эта нота, — сказал Майрон. — И столько, сколько я смогу отличать форму от власти. Если перестану — ты знаешь, что делать. — Знаю, — тихо ответил серый. — И надеюсь, это мне не понадобится. Ночью, когда площадь опустела, он пошел домой — туда, где пахло жареной картошкой и старым ладаном из бабушкиного сундука. — Бабуль, — осторожно заглянул он в кухню. — Милый, — бабушка, не отрываясь от телевизора, перекрестила экран с очередной серией «Любовного треугольника». — Сегодня священник сказал, что случилось чудо в соборе. Это не опасно? — Опасно — верить в чудо больше, чем друг в друга, — сказал он, сел и взял ее ладонь. — А все остальное — поправимо. Он не стал включать аудиокнигу. Вместо этого нашел в шкафу старый, обугленный на концах напильник, кусок меди и молоточек. До рассвета на подоконнике лежала новая вещь: маленький, тяжелый колокольчик, настроенный в ту самую, едва уловимую ноту. Он не должен был звать к войне или к поклонению. Он должен был напоминать, что дом — это тоже мир. Утром мир проснулся другим. Ракеты так и оставались в Безвременьи, и научные центры, взбешенные нарушением всех уравнений, вдруг вынуждены были созвать международный совет — говорить, а не мериться доктринами. В город начали стекаться люди, желавшие «увидеть Мессию», но за воротами храма они видели не сцену, а мастерскую. И это было либо разочарованием, либо облегчением. В полдень поднялся ветер. Он принес запах соли с дальнего берега — и с ним вошел в церковь высокий мужчина в простой синей куртке. В его глазах отражались глубины, которых нет на карте. — Вода идет туда, где есть пустота, — сказал он, оглядывая свежие швы на витражах. — Я — там, где хотят слушать. — Улмо, — произнес Майрон, вставая. — Ты сделал верный шаг, — кивнул Владыка Вод. — Но правильные шаги тоже оставляют следы. Ты готов подметать за собой? — Готов, — ответил Майрон. — Мой след — это мастерская. Пусть он будет заметен только тем, кто ищет дело, а не славу. Улмо посмотрел на него пристально, затем на колокольчик в кармане куртки у мальчика и едва заметно улыбнулся. — Тогда слушай. Эру начал новую тему. Она не о власти и не о страхе. Она — о возвращении меры. Ветер прошел по пустым скамьям, загасил лишние свечи и унес с подоконника пепел вчерашнего страха. А далеко, на золотом троне, Эру, не улыбаясь и не хмурясь, держал ноту, и мир — этот, человеческий, шумный, поломанный — на миг совпал с ней по фазе. И стало слышно, как работает сердце планеты: глухо, но уверенно. Как у мастера, который перестал торопиться.