Черновик

***

Я знаю, мое дерево не проживет и недели

Я знаю, мое дерево в этом городе обречено

Но я все свое время провожу рядом с ним

Мне все другие дела надоели

Мне кажется, что это мой дом

Мне кажется, что это мой друг

«Дерево» — Кино

      Дик Грейсон любит ужины, когда собираются все его пусть и не кровные, но дорогие родственники и первые минут пятнадцать пытаются делать вид, будто они нормальные и не скачут ночью по городу в костюмах и масках. Иллюзия короткая, но проникающая в мозг, который наивно начинает верить в желаемое — счастливую семью. Наверное, она и была бы такой, если бы «Летающие Грейсоны» не умерли в тот день, а Дик не стал подопечным миллионера с тонной грязных скелетов в шкафу и манией контролировать чужие шаги.       Как могло было быть лучше не думать — на душе гадко становится, потому Дик Грейсон поступает, как взрослый человек, и довольствуется, тем, что имеет, даже если это замкнутый, озлобленный отчим, восставший из мёртвых брат, безумный брат с замашками сталкера, злобный младший и приятный дворецкий, выглядящий на фоне этого «разнообразия» светлым пятном или изумрудом в груде обычных камней.       В любом случае, Дик любит свою семью.       Он искренне старается быть хорошим братом и подопечным, потому срывается на любые просьбы помочь и подставляет плечо, когда кому-то необходимо выплакаться, а ещё хранит чужие тайны так, будто от их неразглашения зависит жизнь. А своих секретах молчит, ибо не желает вспоминать моменты слабости и транслировать горькую правду родственникам, для того есть более надёжный человек — Уолли Уэст, оставшийся в городе из-за проблем на работе. Она помешала поехать вместе с Диком в поместье Брюса Уэйна.       Там царит несколько напряжённая атмосфера, или Дику это банально кажется из-за неприятных воспоминаний, пробирающихся в голову. Каждый миллиметр особняка искрится картинами прошлого, когда родители недавно умерли и пришлось учиться жить иначе и быть не просто «любимым сыном», а «достойным преемником». В любом случае, резкий контраст поджидал не только Дика, но и всех тех, кого взял под крыло Брюс. Официально он усыновил всех, кроме Дика, для которого остался просто опекуном. Не то, чтобы это грызло и причиняло боль, но неприятный осадок на сердце оставляло и вынуждало душить лёгкую зависть.       Сам ужин проходит нормально в первые пятнадцать минут, пока идиллию не рушит Дик собственными руками. Он делает это впервые и неосознанно, просто в ответ на жалобы Дэмиана о «новом тупом приёме, который не получается» выдаёт:       — Помню, как тоже с ним не справлялся. Брюс меня так отлупил, что я еле в школе сидел и бегал на переменах синяки мазать. А меня ещё в школе постоянно друзья обнимали, я там чуть не выл. Ха-ха… До сих пор больно, как вспоминаю.       Обрушивается напряжённая тишина. На Дика шокировано смотрят все, за исключением Брюса, что просто одарил напряжённым взглядом. Неловкость проникает в тело стремительно, из-за чего Дик принимается нервно хихикать:       — Вы так смотрите, будто вас Брюс не бил.       — Он и не бил нас.              Джейсон хмурит брови, а после сжимает кулаки, будто готовясь с минуты на минуту ударить Брюса по лицу.       — Быть такого не может: Брюс всегда бьёт за ошибки. У меня шрамов от него больше, чем от злодеев, — истеричная улыбка не сползает с лица Дика.       Он обнимает себя за плечи и отчаянно пытается найти поддержку в чужих глазах, но видит, шок и ужас, но не желаемое. Моментально вспоминается неудачная тренировка, когда ошибок оказалось преступно много, когда твёрдая деревянная палка оставила уродливые полосы на теле, когда Брюс бросил сухое «Соберись», а не помог встать на ноги.       Почему-то Брюс ничего не говорит, а Дик не может остановиться:       — Я как-то сказал, что не могу выучить испанский, так меня заперли в комнате без ничего, пока я не вызубрю словарь наизусть… Он же то же самое проворачивал с вами? Почему вы говорите обратно? Брюс… Он же… он очень… он…       Подобрать слов не удаётся, голос дрожит, руки потеют, а в голову прокрадываются холодные воспоминания из детства и отрочества, когда смерть от ловушки Джокера казалась лучшим исходом по сравнению с наказанием от Брюса. Он говорил, будто его методы помогут взрастить силу духа и волевой характер, не способный прогнуться.       А сейчас Дик прогибается под грузом открывшегося ящика Пандоры, развязавшего язык, что не стыдился описывать наказания в деталях:       — Больше всего я боялся палки, от неё иногда занозы оставались. Сами знаете, как тяжело их доставать, когда даже дышать не можешь. Помню, как Брюс поставил меня коленями на стекло, потому что я чуть не уснул во время ночного патруля. Мне иногда кажется, будто один осколок там остался, мне всё ещё очень больно ходить иногда. Брюс ещё запретил рассказывать Альфреду и заставил всё скрывать от него. Я пару раз чуть не спалился, но говорил про преступников, и мне верили. Я бы в жизни не обманул Альфреда, если бы это не стоило ударов палкой. Я так сильно их боялся, что иногда думал выпрыгнуть в окно или вскрыться, лишь бы меня не били. Помню, как однажды проснулся за минут пять до будильника и разрыдался, потому что понял, что придётся снова тренироваться. А тело болит так сильно, что я точно ошибусь и снова огребу. У меня тогда под матрасом был нож… Меня так накрыло, что разрезал себе ногу, а когда хотел взяться за руку, в комнату зашёл Брюс, снова избил меня и заставил тренироваться так, потому что «нельзя отдаваться слабости». Вы не представляете, как я потом ревел… Мне пришлось снова врать Альфреду, будто мне снились родители — он услышал мои всхлипы. Я до сих пор благодарен, что он ничего не рассказал Брюсу, я так этого боялся…       Короткая пауза, Дик глотает противный ком в горле и не позволяет никому и слова вставить — продолжает вываливать поток информации:       — Уолли иногда говорит, что я во сне плачу. Уолли не знает, что мне снится именно то, как я снова ошибся и меня от души лупит Брюс. В первый раз Уолли думал, что меня режут во сне, а потом часа четыре пытался меня успокоить, а я всё продолжал и продолжал твердить, что мне нужно спрятаться. Меня до сих пор кроет, Уолли уже привык, он ни разу не психовал из-за этого, он хороший, а вы на него всегда так гоните… а он хороший, правда, хороший…       Перед глазами снова разъярённый Брюс, в чьих руках поблёскивает палка, на которой в некоторых местах красуется полузасохшая кровь. Рёбра ноют, пусть и травм давно нет, а обида и зависть жрут. Это не честно, что Брюс бил только Дика.       Не честно.       А Дик сжимает стакан с колой, нервно смеётся, а после продолжает:       — Я однажды из дома сбежал после того, как Брюс опять меня избил. Просто рванул посреди ночи с рюкзаком и сел на автобус до Централ-сити, а там к Уолли побежал и всё утро проревел ему в плечо. Он так и не понял, что со мной произошло. Он обещал шею свернуть тому, кто так отделал меня, а я не смог ему признаться, что это моя вина. Как же меня тогда крыло, как же я тогда выл. Он из-за меня школу пропустил, а потом помог мне вернуться в Готэм, а я не хотел возвращаться. Знаете, како контраст между этим грёбаным особняком и квартирой Уэстов? Лен оказался очень заботливым, а он бывший преступник. Мне бывший преступник больше приятного сказал, чем опекун… Боже, да мне и Лен, и Барри за день стали ближе, чем Брюс за столько лет! Я разбил кружку у них дома, а Лен сказал: «На счастье» и сам всё убрал, потом мне руки обработал, потому что я поранился. Брюс об меня бутылку однажды разбил, а бывший преступник, чужой мне человек… Боже! Барри приготовил на меня ужин, а я разбил кружку… Ему было плевать на то, что я ошибся, он относился ко мне, как к родному сыну… Боже, боже! Брюс мне ни разу не позвонил, как я сбежал!       Истеричный смех вырывается из глотки Дика, он гогочет до хрипа, до колючих слёз в глазах, до боли в животе.       А остальные по-прежнему молчат, пока Дик не понимает, что больше не может находиться в месте, где воспоминания давят на мозги. Он поднимается с места, когда Брюс неожиданно подаёт голос, глядя куда-то в сторону:       — Ты просто был моим первым… я не знал, как нужно действовать. Ты стал для меня черновиком, Ричард. Понимаешь?       «Черновик».       Просто черновик, предназначенный для более удачных работ, которые обретут счастье. Просто черновик, который не было жаль марать. Просто черновик, с чьими чувствами нет необходимости считаться. Просто черновик и не более того.       Джейсон резко подрывается с места и бьёт Брюса по лицу, но дальнейшей сцены Дик не видит, потому что уходит прочь, а подошедшему Альфреду говорит, что должен побыть один, братьям заявляет примерно то же самое, потом идёт, куда глаза глядят и не замечает, как оказывается возле пустыря, где когда-то выступала родная нормальная семья.       Дик падает на колени и кричит в голос, ревёт волком и бьётся в истерике, понимая, что спас братьев, но не себя, что он один узнал, каково это — быть подопечным Бэтмена, что остальные не знали и половины происходившего дерьма.       Всё досталось Дику.       Он лежит на земле, а после звонит Уолли и просит его забрать подальше от этого проклятого города, с горем пополам объясняет, где находится и вскоре оказывается в тёплых объятиях, в которых воет плачет и повторяет, что это «нечестно».       Глупо было обижаться на то, что братья не страдали, но Дик не мог себя контролировать. Он устал быть хорошим старшим братом и прощать окружающим скотское отношение. Он просто жаждет услышать, что он не заслужил ничего из пережитого.       Уолли не слышит это желание, но выполняет его:       — Всё хорошо, птичка, ты не заслужил ничего. Брюс — просто конченный мудак, слышишь? Если бы у меня был шанс, я бы его голыми руками придушил.       — Спасибо.       Дик выдыхает и просто прижимается к единственному любимому человеку, понимая, что уже никогда не вернётся в проклятый город к проклятым воспоминаниям и к проклятому человеку.

***