сумасшествие

***

— Давид... В общей каминной света мало: помещение освещает едва трепыхающийся огонь, плотно обхвативший тонкие поленья. Их треск лишь дополняет приятную, уютную атмосферу. Здесь сразу трое — Кассиэль за барной стойкой, задумчиво крутящий в больших ладонях гранёный стакан с виски, в кресле у камина довольный Давид и Одри, сидящая на его коленях. Как это получилось? Не спрашиваем. Кассиэль на них не смотрит, его взгляд устремлён на переливающуюся под легким огненным отблеском янтарную жидкость, а мысли где-то совсем далеко от этой каминной, от всей «Астреи». Посему он не обращает никакого внимания на легкое копошение за своей спиной. А движения там интересные. Одри, сцепив ладони в замок позади давидовой шеи, прижата к мужскому телу ближе приличного. Её лицо, взволнованное, румяное и слегка напуганное, пытается поймать фокус на лице Давида. Тот смотрит на Одри с улыбкой и молчаливым обожанием, как смотрят на настоящие произведения искусства: у неё покрасневшие скулы, чуть поднятые брови, согнутые слегка жалобно, стыдливо поджаты пухлые губы и блестящие глаза. Она старательно не издаёт никаких звуков, пытаясь игнорировать мужскую руку прямо у себя под юбкой, между бедер. — Давид... Н-не... Одри тут же закрывает себе рот ладонью, когда он с нажимом скользит костяшкой указательного пальца по клитору, поверх ткани промокшего белья. Давид носом ведет по тонкой шее, вбирая в себя запах её кожи и легкий шлейф сладковато-пряных духов, чувствует щекой прикосновение её мягких, пышных волос. Плутовато тянет ей куда-то в линию челюсти: — М-м-м? Оценщица не может найти в себе сил ответить, пока он ритмично, неспешно ласкает её между ног, а в бедро упирается собственным возбуждением. Горячее дыхание продолжает щекотать, Давид беззвучно целует её в шею, скользит губами по теплой коже. Самая сладкая пытка. — Он заметит нас... — шепчет Одри, прикрывая глаза. Давид хитро щурится, перед тем, как припасть к её уху жарким дыханием: — Кто? Наш рыцарь? — по его тону Одри слышит, что он улыбается, а от следующих слов у неё спирает дыхание, — Или моя ведьмочка не сможет быть достаточно тихой, м? Разве не ты сейчас течёшь на мои пальцы? Такая податливая, горячая... Одри чувствует, как дрожит. Его пальцы кружат по скользкой мокрой ткани кружевных трусиков. Давид отстраняется от неё, дабы видеть румяное лицо девушки. В голубых глазах снова мелькает хитрый блеск, он возвращается обратно к её уху. — Впрочем, я могу остановиться... Наверное, сейчас действительно неподходящий момент. Его пальцы замедляются, а потом совсем перестают ласкать её, ложатся на внешнюю сторону бедра, скользят к колену, поправляя задравшуюся юбку. Одри глупо моргает, не успевая остановить сорвавшийся с губ вздох разочарования. Без его руки становится еще невыносимее. Оценщица молчаливо цепляется за закатанный рукав его черной рубашки, сжимая ткань в пальцах. Давид качает головой: — Что такое, Одри? Даже не «ведьмочка». Однако она улавливает игривые нотки в его голосе и уже знает, что ничем хорошим это не закончится... Но Одри пропащая, она не против. — Если хочешь чего-то — попроси меня, я не умею читать мысли. Вот, какую игру он затеял. Она размыкает губы и тут же смыкает обратно, видя, как в глазах напротив пляшут черти. Долго Одри не думает: слишком требовательна к себе пульсация между ног. — Пожалуйста... Верни руку, — просит она расплывчато, не представляя, как без стыда просить его буквально подрочить ей. Давид её очевидно мучает — руку он возвращает, да, но кладёт её на коленку, практически невинно, целомудренно, хотя его пальцы еще влажные после ее белья. — Нет, это не... — Нет? Тогда скажи точнее, Одри, куда я должен вернуть свою руку? Она насупливает брови почти отчаянно. Какой же он упрямый периодически! Но жаловаться слишком явно оценщица не будет, поскольку от его игр и словечек вспыхнувшее ранее возбуждение возвращается с новой силой. Собственное бессилие перед этим дьявольски горячим юристом почему-то заводит. — Выше... — сбивчивый горячий шепот, секундная оглядка на ссутуленную спину Кассиэля, — Между моих ног. Его пальцы послушно накрывают влажную промежность, Давид целует её под ушком, практически мурча: — У-у-умница. Не так сложно, а, ведьмочка? Все внутри скручивается от похвалы, накатывает новой волной желания. Одри мычит нечто утвердительное, утыкаясь ему в сгиб шеи, прижимаясь ближе. Грудью упирается в Давида, лифчик в очередной раз был проигнорирован ею утром, посему сейчас твердые горошины сосков скользят по его торсу. Конечно, он не может проигнорировать этот факт. — И почему это на тебе нет лифчика? — притворно охнув, спрашивает он. Но Давид не единственный, кто может играться и болтать всякую несуразицу. Не единственный, кто будет заводить одними словами, дразнить и вгонять в краску. Одри тоже не промах. Оценщица елозит на его коленях, специально проезжаясь бедром по твердому паху, с достаточно нужным давлением, чтобы Давид сипло выдохнул. Она продолжает — обвивается вокруг его шеи, дразнясь еще и грудью, шепчет на ухо, приправляя томным вздохом, ну так, для правдоподобности: — А я никогда его не надеваю на задания с тобой... Его хватка усиливается, до этого четкий ритм пальцев сбивается. — Как подло, ведьмочка... — в тихом голосе отчетливо сквозит возбуждённая хрипотца, от которой Одри ведёт, — Как мне теперь работать с тобой, зная об этом? Хитрая... И невозможно горячая... Он сдвигает трусики, не снимая, а пальцами скользит ко входу, растирая сочащуюся влагу по набухшему клитору, легким, почти щекотливым движением давит, заставляя девушку тихо застонать ему на ухо. Лучше всяких наград. — Вечность бы слушал. Ты настоящая ведьма, Одри, приворожила меня... У людей не бывает таких голосов. Вставший член ноет, неудобно упираясь в ширинку брюк, и Давид пытается поправить его ребром ладони, но Одри ловит его руку. А затем накрывает пах, чуть возится, отвлекаясь на все ещё стимулирующие её мужские пальцы, а затем всё-таки справляется с пуговицей и ширинкой, высвобождает член, не снимая белья и брюк. Девушка смыкает пальцы кольцом на головке, смазывая полупрозрачную каплю предэякулята, двигает рукой до основания. И обратно. Наблюдает, как у Давида расширяются зрачки, практически полностью вытесняя голубую радужку, как тяжело вздымается крепкая грудь... Одри отнимает руку от него и, ненавязчиво отодвигая ладонь Давида, собирает пальцами свою смазку, влажной рукой опять ведёт по стволу. Так мокрее, приятнее, легче скользить по мягкой жилистой коже, дразняще очерчивая венки. Они ловят единый ритм, двигая руками в унисон, пожирая друг-друга потемневшими взглядами и тяжело дыша. — Взаимная дрочка, как мило, — комментирует он. — Как же ты любишь болтать... — Обожаю. И тебя обожаю, ведьмочка. Невообразимая красотка, — он целует её в ямку между ключицами, ведет языком по шее, — И какая же ты мокрая... Я так хочу оказаться в тебе, ты бы знала... Трахнуть прямо на барной стойке, можно даже Каса не выгонять. Пусть смотрит. Одри тяжело сглатывает, вдоль вспотевшей спины бегут мурашки. Девушка подаётся вперед, целуя его, лишь бы больше ничего не говорил... Она не уверена, сколько еще продержится, если Давид не замолчит, потому что яркая и послушная фантазия уже нарисовала красноречивую, озвученную им картину — он, она, барная стойка... Её ноги где-нибудь у него на плечах, его руки на бедрах, подпрыгивающая от сильных толчков грудь... И охреневающее лицо Кассиэля. Давид вытряхивает из её головы эту картинку, когда углубляет поцелуй и вталкивает в её рот свой язык, двигаясь по-хозяйски выверенно, по кромке зубов, а затем ласкаясь с её языком. Ей становится тяжелее дышать и она разрывает поцелуй, мажет по уголку его губ и щетинистой щеке, прикрывая глаза. А потом Давид сползает по креслу чуть ниже, подтягивает женские бедра на себя, сводя ей ноги, меняет позу. Перехватывает её ручку, снимая со своего члена, целует, как настоящий джентльмен. Не успевает Одри понять, что мужчина задумал, как он толкается между её бедер, головка проезжается по мокрой промежности, мажет по клитору. Её губы раскрываются в беззвучном стоне. Слишком остро, ярко, горячо. Просто слишком. Давид берёт темп, из-за её естественной смазки скользить получается легко, он стимулирует одновременно и себя, и Одри, а еще выглядит чертовски довольным. Одна его рука придерживает её бедра, чтобы девушка не съехала, а вторая спину. Свободная юбка прикрывает подолом все происходящее, со стороны даже может показаться что они просто обнимаются, если не замечать слегка шатающиеся бедра. И уж чересчур очевидно покрасневшие, застланные страстью лица. — Давид, ты не видел лёд? — по каминной раздаётся голос Кассиэля, про которого Одри даже успела позабыть. Она испуганно сжимается, до забавного взъерошенная, глазки округляются. А вот Давид, хитро и голодно глядя на оценщицу, не прекращает движений, а только ускоряется, продолжая толкаться меж мягких влажных бедер. — Как и всегда, друг мой, ведёрко в левом ящике позади стойки, — голос Давида удивительно спокойный и по обыкновению смешливо-певчий, не потерявший харизматичной интонации. Одри прикусывает свою губу, по ее личным ощущениям — она сейчас сгорит. Вид ухмыляющегося, ничем не выдающего их Давида плавит ей и без того возбужденный мозг. Кассиэль шумно возится с ящиками и льдом, и девушка вдруг осознаёт, что риск быть пойманной её безумно заводит. Кассиэль осудил бы её? Оторопел, понятливо отведя взгляд от голых ног. Потом избегал бы, не желая встречать в коридорах «Астреи», а случайно пересекаясь с девушкой на общей кухне, вспоминал бы только то, как она, возбуждённая и жаждящая, дрожала на коленях Давида. — Ты вся течёшь... — вырывает её из мыслей хриплый шепот, — Что успела нафантазировать? Проницательный чертяка! — Я не... Одри качает головой, передумывая. Отступать поздно, а возможность довести Давида, выкапывая им одну яму на двоих, она не упустит. Шепчет, едва подмахивая нетерпеливыми бедрами навстречу. — Думала о том, как Кассиэль поймает нас... Как будет осуждать, потом избегать, а в кошмарах видеть только то, как ты трахал меня между бёдер прямо у него под носом... Давид жарко выдыхает, двигается резче, быстрее, более сбивчиво. Нет, это полное сумасшествие. Она же приличная девушка с серьёзной работой, всегда держащая себя в руках, строгий врач... Радует только, что с ума она сходит не в одиночку, а ведомая лукавой искушающей улыбкой. — Ну и мыслишки. Не стыдно? Он притворяется порядочным, провоцирует её и это срабатывает, Одри почти хнычет ему в шею, неслышно постанывая. — В тихом омуте черти водятся, да? — продолжает он, — Хочешь, найдём местечко, где ты будешь стонать во всё горло, и любой сможет услышать как тебе хорошо? — А если в церкви? — зачем-то хрипит она. — Интересный выбор... Одри рдеет, всхлипывая от перевозбуждения. Хотела проверить его, сбить, обыграть, но загнала себя в ловушку. От фальшивого осуждения в его голосе ей сносит крышу. — Где угодно, ведьмочка, только скажи. Хоть на алтаре, на глазах у всех прихожан и послушников тебя возьму. Твои стоны впору слушать вместо песнопений. Грязные обещания доводят их обоих, фантазия услужливо подкидывает сказанное вслух хриплым шепотом. Пика достигают одновременно, Одри вытягивается, кусая свои пальцы, чтобы не вскрикнуть. Ноги бьёт мелкой дрожью, Давид кончает ей на бедро, пачкая тёмный подол юбки изнутри. Тяжелое дыхание, мимолётный взгляд на друг друга, губы встречаются в тихом, почти успокаивающем поцелуе. Затем Одри (не без его помощи) встаёт, одергивая юбку, поправляет растрепавшиеся волосы. Большим пальцем стирает с его губ размазанную помаду, пока Давид приводит в надлежащий вид себя. Огонь в камине ласкает дотлевающие поленья, уже не такой яркий. Развеселевший Давид приобнимает её за талию, мягко подталкивая в сторону выхода из гостиной. — И всё же, ты сумасшедший, — уже в коридоре бурчит Одри, когда до мозга доходит, что они натворили. Чудом не попались. А может и попались, а Кассиэль вежливо делает вид, что ничего не заметил. — Взаимно, моя дорогая. Тебе понравилось. — Наглец, ты даже не спрашиваешь. — Ве-е-ерно, потому что я и так знаю. Тебе необязательно говорить, чтобы я все понял, помнишь? В дверях своей комнаты Одри разворачивается и крепко целует его, зарываясь пальцами в полюбившиеся кудряшки. Ласково, но не скрывает вновь вспыхнувшую страсть. Впрочем, рядом с ним она и не утихает... — Мне понравилось, да, — произносит Одри ему в губы, не отстраняясь, делает шаг назад вместе с ним, — Знаешь, у меня остались еще парочка фантазий... Поможешь? И утягивает Давида в свою комнату.