Эхо чужих чувств

Алфедов умирает. И умирал. И это на самом деле не настолько плохо, как могло показаться кому иному. Просто, к сожалению, срок годности у его тел исходил слишком быстро. Наверное потому что никому не под силу заставить мертвое шевелиться надолго. Это ничего. Это терпимо. Он просто снова откопает чей-нибудь труп, особо и имя не читая на надгробии. Подстроит мертвые ткани под что-то, что его настоящее тело напоминало, закроет лицо плотной маской и вернется к прежнему функционированию. Он снежный дух и ему смерть не помеха. Вот только одно тело обожало гвоздики, второму подавай приемы пищи исключительно в постели, третье вообще блевало от беспорядка в сундуках, четвертое сладкоежка, а пятое диабетик. И это все выносило мозги настолько сильно, что Алфедов рычать готов на свое же отражение. Он и рычит, в очередной раз прижавшись к стене спиною, пока Джаст рядом носится. Рычит на новые выявленные привычки, гадая лишь его ли они или от очередного трупа подхваченные. Джаст слушает, кивает, понимающе, на самом деле, но смотрит не так. Другим взглядом. Не раздраженным, не грустным, не насмешливым, как в прошлые разы. Просто смотрит и как будто бы Алфедов ему чужой. И величина проблемы в том, что так оно и было. Они друг другу такие же чужие, как случайно столкнувшиеся прохожие, да только продолжают делать вид, что это ничего не значит. Что у них хоть какая-то история была. Продолжают шутки травить, как на втором сезоне, продолжают помогать друг другу, как в редких встречах первого. Правда в том, что Джаст перед ним — не тот же Джаст, что со смехом поддерживал идею назваться дровосеками. Джаст перед ним — абсолютно не тот же, что звал его проверять игры для других, уже с другим смехом. Джаст перед ним вообще другой, точно такой же множество раз погибнувший, вот только им этот факт игнорировать намного проще, чем разбираться во всей этой хуйне. Алфедов Джаста любит. Любил, по крайней мере. Тогда, на первом сезоне. Слишком смущенный, чтобы признаться, лишь улыбаясь так глупо, незаметно, когда их сталкивали вместе ивенты, неуверенно пальцами касаясь чужих рук. Алфедов Джаста любит? Точно любил. Даже признался в этом, сидя под какой-то березой и признание вывалив со смешком. Говоря что любил с первого сезона. Алфедов Джаста любит? Точно любил. Сейчас они вроде бы даже вместе. И живут вместе, и спят вместе, и целуются ночами, и трахаются, все по законам совместной жизни. Вот только правда в том, что тот Алфедов любил того Джаста. И пусть воспоминания одни и те же, но их перекрывает новые мелочи характера и новые привычки. И правда в том, что они отражения отражений отражений, и что постепенно они уже и не настоящие. Иногда, на краткие миги, когда тело старое окончательно разлагается, а в новое он еще не залез, Алфедов касается губами темного лба. Не зная что хотел бы сказать, понимая что прикосновение лишь холодком по коже проходило, ведь духи бесплотны. Не зная правда ли любил вообще, потому что новые привычки характер под себя меняют и он в итоге тоже меняется. Не взрослеет, а просто личность свою теряет, в десятках других. У Алфедова якорей нет. Он бы и не бесился так сильно, потому что обычно и так справлялся. Прокрадывался на сервера обжитые, раскапывал могилы, забирал случайный труп и уматывал оттуда в соседнее дикое пристанище, снова с начала налаживая себе жизнь, по книжкам и урокам в сети изучая все, что пригодиться могло. У Алфедова якори все же появились. Якорь изменчивый, на сезоны условные поделенный, каждый сезон в мире другом, от прежнего отличаемый абсолютно. Каждый раз все сначала. Но вот он вроде бы научился общаться с людьми. И люди вроде бы замечают его изменения, удивляются. Алфедов молчит и бесится на себя так, что умей снег быть ядом, и он бы давно случайным всплеском магии себя бы убил, кислотой этой злобной разъев. У Алфедова якорь это дружба, любовь. Вот только и то, и то уже звучат как издевки, потому что он меняется регулярно не потому что взрослеет и познает жизнь, а потому что в нем личность создана из заплаток каких-то. И трещины мелкие, и заплатки ещё меньше, да только они накапливаются и вот он уже себя узнать не способен. Вот только любовь это уже мания, хоть какое-то желание себе прошлому соответствовать, потому что сейчас он в своей любви вообще не уверен. И у них вроде бы все романтично, налажено до какой-то шаткой нормы, но относительно понятно. — Джаст? Алфедов голову наклоняет, взглядом исподлобья в зеленые глаза уставившись. Те моргают еще сонно и он почти видит там значок загрузки, переброса данных. И ответ тоже с ноткой вопроса, неуверенный в соответствии. С чуть более протяжной «а», чуть более мягкой «в», больше на «ф» похожую. — Алфедов? И кто бы сказал что он придирается, из мухи слона раздувая, да только нихрена он не преувеличивает. Потому что за ним совсем другой человек следит из-за этих зеленых глаз. Они потом поблекнут, станут черными, или серыми, Алфедов в механике не разобрался, просто отметил себе. Он кивает и язык прикусывает, как обычно делая вид, что ничего не поменялось. Он втрахивает Джаста в эту же самую кровать, убедившись, что никого больше на базе не было. Тот огрызается, как обычно, на любое неловкое действие. Алфедов все также впивается зубами в темную кожу, оставляя четкие следы. До крови не прокусывает не потому что жалко, а из-за нежелания тратить время. Заливает смазку прямиком из тюбика и под вопрос не охуел ли он, внутрь толкает стержень. Помытый, если кому интересно, хотя им обоим так похую. Джаст затыкается быстро и это кажется похожим на изнасилование, потому что он не издает ни звука, в подушку вцепившись пальцами и зубами. Алфедов не комментирует. Трахает, форма таки подходящая, без острых углов, круглая и сам стержень тонкий. Он бы посмеялся с того, что работает как подсветка, но на такое его не хватает. Оттягивает кожу на бедрах, рассматривает растянутый анус и, убрав стержень, толкается сам. И зубы сжимает как можно крепче, надеясь что хотя бы плакать не начнет, как в прошлый раз. Втрахивает грубыми толчками, пытаясь хоть какой-то звук из Джаста выбить. Редкий момент, когда они прекращают делать вид, что все как прежде и то самое «как прежде» оплакивают, каждый сам по своему. Кровать от вкладываемой силы с неприятным грюком о стенку монотонно стучит. Алфедов лбом в чужое плечо вжимается, как-то мимоходом отмечая что маска потекла, явив лицо. Лицо обычное, трупным не кажущееся. Просто не его лицо абсолютно. Кажется, он все-таки плачет, потому что кожа кажется влажной. А может испарина. Ему Джасту и додрачивать не было необходимости. Сам кончил, сжимаясь. Почти одновременно получилось, вот так романтика. Алфедов падает рядом, разбив кулак ударом по и без того пострадавшей стене. Джаст двигается неохотно. Морщится, лицо от подушки отнимая и доверяя ему взгляд. У него глаза блеклые, светло серые. И щурится, словно бы не видит. Приближает лицо и кончиками пальцев аккуратно так поглаживает по щеке. Алфедов молчит. Прикрывает глаза и удерживает порыв отвернуться, снова готовясь играть роль что все обычно. Что ничего не изменилось. Наверное доля истины в этом есть. Все поменялось с уничтожением первого мира, из которого Неадаптер и его команда вытащили их чуть ли не за шкирку. Жираф с Дэбом попали в больницу. Джаст пропал. По какой-то случайности от судьбы, Алфедов нашел его в соседнем мире. Живого, невредимого. И чужого. Это не сразу стало очевидным, и все же Алфедов понял довольно быстро. Тогда все поменялось, а то, что дальше, то уже не важно. — Блять, Алфедов. Он пытается мысли в кучу собрать вместе с… Вместе с ногами. Альцест косится странно, протягивая оторванные конечности. Алфедов приращивает их на место и кривится. Опять. Срок годности выходил, тело становилось хрупким, все больше снегом вместо плоти пропитываясь. Через день, после захода солнца, он стоит с Джастом на кладбище и раскапывает чью-то могилу. Две лопаты резко разбивают блоки. Крышку Алфедов разбивает сам и скептически осматривает практически сгнивший труп. Пойдет. Просто в следующий раз, после того как его мороз начнет таять, придется более резво искать замену. Он собирает выпавшие предметы, проверяет интерфейс. Тот слегка рябил, перестраиваясь на его прошлую и настоящую «учетную запись». Выбирается и закапывает могилу, проверяя как работают конечности. Безразлично рассматривает покрытые грязью ладони. Кожа на них практически полностью белоснежная, без проблесков бежевого. Поверхность коже идентична, снег в четкости повторил структуру вплоть до молекул. Разве что чуть более холодная, чем обычно. Джаст прижимает его к ограде кладбища, нетерпеливо штаны стаскивая. Разминает еще расслабленные после восстановления мышцы, комок слизи вместо смазки пропихивая и пальцами без подготовки сразу трахает. Алфедов бы от удовольствия должен был стонать. У него, как и прежде, получается только подвывать, пытаясь очередной потерянный фрагмент себя найти. По крайней мере он больше не плачет, смирившись. Джаст медлит недолго и сам толкается спустя жалкие минуты. И обнимает, в себя практически вжимая. Ограда трясется, наверняка скоро сторож придет. Алфедов голову выворачивает, чуть ли не ломая позвонки в ней. Джаст уворачивается, не дает поцеловать, но не успевает. Только от этого столкновения губами легче не становится. Они вид что все хорошо не делают, себя не обманывать. Алфедов мычит, прокушенный язык стыдливо поджимая и в отместку зубами рвет кожу на чужих губах. И ему в противоречии так хорошо физически, что он в оргазме сотрясается, и на душе тошно. Джаст придерживает его, не давая на дрожащих ногах свалиться. Придерживает с минуту еще, а потом они удирают от сторожа, на ходу штаны застегивая. Они идут в единственное место на этом сервере, где их ждут. Там, где им прописано место жительства. Они оба хуй знает откуда и документы получили только когда Альцест заинтересовался этим делом. Зарегистрировал паспорта, словно одичавших тощих ежей отправил на обследования. И в графе семьи вписал свое имя, усыновив без уточнений. И каналы в сети на эти паспорта записаны. Альцест дверь открывает, скорее всего, не глядя. У него протез у плеча красным мигает, в боевом режиме находится. Свет исчезает практически сразу. Их, перемазанных в грязи и возможно излишне тошно выглядящих, окидывают взглядом крайне уставшим и беспокойным. Альцест отходит в сторону, тихо шепча что Рэй уже спит, прося не шуметь и уходит в спальню. Алфедов замерзшие руки греет в горячей воде. Они в ванной, за запертой дверью. Джаст за стеклянной перегородкой, под душем отмывается. Молчит. Алфедов на пальцы свои смотрит и одинокий взгляд в зеркало кидает. Лицо опять не его. Лица моделировать сложно. Он закрывает все маской и выключает воду. В заднице все еще хлюпает, трусы скорее всего испачкало. Похуй, и так грязные. В стирку все. Потому что носить одежду после такого без нее физически невозможно. У них в гостиной есть шкаф. Просто шкаф для них. Они даже оставили там некоторые вещи. Переодевшись в них, Алфедов почти чувствует себя живым. Как и потом, уткнувшись носом Джасту куда-то возле уха и обхватив руками. Не менее крепкая хватка на спине его к теплому телу прижимает, практически вжимает. Засыпая, Алфедов думает что они бы, на самом деле, могли бы быть идеальной парой. Могли бы смущенно здороваться, за руки держаться, признаваться запинающимися голосами, заправлять волосы за уши и целоваться под светом луны, укрывшись где-то в Кремле, или в пещерах. Как жаль что те они мертвы.