3:30

его тёмные глаза цвета бездонного ночного неба рядом со мной не выражали ничего; с другими же они сверкали; его обычно широкая яркая улыбка превращалась в напряжённые сомкнутые губы; а вечно жестикулирующие руки опускались вниз по швам тёмной кофты, хотя перед другими он появлялся в белой футболке и чёрном плаще. он смеялся лишь тогда, когда смеялись другие, оттого рядом со мной его смех никогда не был слышен. он был против сигарет: всегда воротил нос от их едкого запаха; хотя, находясь наедине со мной, мог выкурить парочку за вечер, устремив взгляд на звёзды, которые отражались в его тёмных радужках. он был лидером: всегда следовал за своей целью, мотивируя других присоединиться; но в погружённой во мрак комнате, положив голову мне на плечо, он постоянно повторял тихим шёпотом: "я не хочу ничего". у него было много друзей, и каждого из них он мог поддержать, заставив забыть о проблемах; он был открыт перед ними по своему, создавая образ вечно заряженного энергией жизни человека. со мной же он полностью терял все свои эмоции, оседал на пол, после чего горко рыдал, уткнувшись мне в грудь. я мог лишь обнять его, стиснуть в своих руках, перебирать пальцами его волосы, после, заправляя прилипшие к лицу прядки за ухо, оставлять невесомый поцелуй на его лбу, отчего он начинал ещё сильнее сжимать в кулаки мою одежду. когда наступал вечер, он возвращался в нашу квартиру, скидывал с себя вещи и часто даже не имел сил на то, чтобы помыться и надеть новые. тогда я набирал горячую ванну и с отсторожностью опускал его тело в испускавшую пар воду, после чего раздевался и садился напротив, так как он всегда звал меня с собой. ему не нравилось, когда шампунь попадает в глаза, поэтому я мыл его волосы с осторожностью, постоянно поддерживая зрительный контакт, отчего он отводил взгляд, рисуя пальцем узоры на уже почти исчезнувшей в воде пене. ему нравилось, когда я проводил руками по его худой спине; очерчивал его лопатки, проходясь по их контурам скользкими от геля пальцами; после по линии позвоночника переходил к ягодицам, бёдрам, а затем и ногам. он всегда тяжело дышал от таких склизких и плавных прикосновений; на его вечно бледном лице появлялся розоватый румянец. он любил наблюдать, как я, сидя напротив, так же неспеша омывал своё тело. ему нравилось смотреть, как я пользовался скрабами и кремами: ни дня не проходило без его пусть и не сильно эмоциональных, но, я уверен, искренних слов восхищения моими худыми ногами. я всегда смущался от этого, краснел, после опускался под воду, дабы "смыть" остатки румянца с моих щёк. в завершение купальных процедур он всегда ждал от меня мягкого поцелуя в щёку и мокрых объятий: он любил, когда наши ещё не остывшие тела прикасались друг к другу; когда тёплые капли перетекали с моих рук на его плечи. после этого он говорил одну и ту же фразу: "мне тяжело". и я понимал, что он нуждается в помощи. я спешно выходил из воды, после укутывал его в мягкое большое полотенце, кажется, с головой. он всё время норовился вырваться и повиснуть у меня на шее, но я знал, что любой мелкий сквозняк может довести его до простуды, отчего крепко держал, отпуская лишь тогда, когда мы заходили в комнату. с ним я тоже стал другим. я никогда не попускал к себе ни единой живой души, кроме него: с самого детства я смотрел на него с восхищением и уважением. даже когда он причинил мне серьёзные увечья, шрамы от которых остались на всю последующую жизнь, я был очень рад тому, что теперь навек связан с ним двумя рубцами на уголках моего рта. все считали меня серьёзным и нелюдимым. большинство и думать не думало о том, чтобы поговорить со мной. а если кто и осмеливался, то через минуту уже разворачивался и отходил на приличное расстояние: от моего вечно холодного серого взгляда веяло холодом, отчего большинству со мной было не по себе. но не ему. сначала я чувствовал себя обделённым и обиженным: он был так радостен и энергичен в кругу друзей, тогда как со мной мог днями молчать и смотреть в потолок, изредка роняя слёзы на впалые бледные щёки. но, в очередной раз докуривая последнюю за вечер сигарету, в один момент он обернулся, сказав: "лишь с тобой я могу быть настоящим"; после чего в первый и пока что последний раз широко улыбнулся. тогда я почувствовал себя особенным. в тот вечер мы в первый раз легли спать вместе, а через пару месяцев это стало неотъемлемой частью нашей жизни. никто не знал об этом, а мы не торопились рассказывать. каждую ночь он просыпался ровно в три тридцать, держась за горло и хрипло повторяя: "оно меня душит". я сразу же пробуждался и открывал окно настеж, после возвращаясь в постель и аккуратно поглаживая его по волосам и спине. от этого ему становилось легче, и он быстро засыпал в сидячем положении. я всегда укутывал его в одеяло, после крепко обнимая. лишь тогда тремор с его конечностей сходил на нет, а дыхание окончательно выравнивалось. каков вкус его губ я узнал через три месяца и одиннадцать дней: я помнил это, как свои пять пальцев. за поздним ужином он резко встал, после медленно опустился к моему лицу, постоянно смотря прямо в мои глаза. затем он коснулся моих губ и задержался на пару секунд, после вернувшись на своё место. слов не требовалось для того, чтобы объяснить это действие. мы оба всё понимали: я — по его лёгкому румянцу, он — по моим горящим глазам. ещё через пару месяцев мы в первый раз переспали. тогда мне вскружило голову и я не мог думать ни о чём, кроме бледных губ и горячего языка, что ласкали мою нижнюю плоть. в тот момент я и не предполагал, что мы зайдём дальше. но когда он неожиданно прервался, после ложась на спину, я всё понял, но мне было неловко. когда я навис над его телом, долго разглядывая выпирающие рёбра и впалый живот, мои руки тряслись от страха сделать что то не так. и он это понимал, поэтому начал растягивать себя сам. я залился краской и стыдливо наблюдал за представшей пред моим взором картиной. уже через пару минут я оказался внутри. с его глаз потекли слёзы ещё в тот момент, как я вошёл меньше чем на половину. я хотел отдалиться и оставить это дело на другой раз, но он обхватил меня своими худенькими ногами и руками, прижимая к себе. пока я медленно входил внутрь, я собирал губами всё упавшие солёные слезинки на его лице, приговаривая, что боль скоро уйдёт. она и правда ушла, и через несколько минут я смог войти полностью, а он смог наконец расслабиться. внутри было горячо, отчего, кажется, по всей площади моего тела растёкся жар. он не отпускал меня, прижимаясь всё сильнее, будто хотел, чтобы наши тела стали единым целым. я тоже этого хотел, оттого свободной рукой поглаживал его по спине и в ответ прижимал к себе ещё ближе. мои движения были медленными и осторожными: я был весь преисполнен нежности к нему, отчего во время всего процесса целовал то бледную шею, то острый подбородок, то заметные ключицы; на ухо шептал слова о любви, в это время перебирая пальцами светлые волосы; плавился от каждого тихого и протяжного стона, в ответ показывая своё удовольствие тем же. после секса мы лежали ещё час, прежде чем пойти в душ: болтали о всяких мелочах, находясь в тёплых объятиях друг друга. но всё хорошее не может продолжаться вечно, и, не смотря на все мои старания и глубокие чувства, тёмная сущность всё же не оставила его, и в одну из летних тёплых ночей он меня умертвил, всадив нож в мою грудную клетку. весь вечер перед этим событием он был напряжён, непривычно много злился, а в уголках глаз собирались слёзы. он сказал мне о том, что убьёт меня сегодня; рассказал как и чем это сделает. я слушал это с полным пониманием того, что его слова — чистая правда. я знал, что это произойдёт, оттого не был удивлён, но всё же расплакался, пав на колени. это был первый случай, когда утешал он, а плакал я. я старался максимально подробно запомнить все его холодные касания к моей спине, к рукам, к шее; его успокаивающие слова, что обрывались на полуслове; его горячие прикосновения губ к моему лицу; его слёзы, что отпечатывались на моих щеках. весь вечер я провёл с ним, крепко обнимая и осыпая поцелуями. он делал то же самое. мы оба горячо плакали, после так же горячо целовались; и всё начиналось по новой. ровно в три двадцать восемь он встал с кровати, спешно направившись в сторону кухни. в три двадцать девять он стоял надо мной, обливаясь слезами. я тоже плакал, но с широкой улыбкой: хотелось показать, насколько я был счастлив, проведя эти годы рядом с ним. ровно в три тридцать он тоже улыбнулся: всего на секунду, но мне этого хватило. — люблю, — прошептал он, после произведя удар прямо меж моих рёбер. я тут же отхаркнул кровь, в моих глазах начало темнеть. я не смог ответить ему вслух: лишь беззвучно произнёс губами "всегда любил". по его щекам вновь потекли слёзы, а из уст вырвался громкий пронзительный крик. последнее, что я помню, так это фразу: "забери и меня тоже"; после тёплое прикосновение к своим губам. очнулся я уже в реабилитационной палате. рядом со мной сидел один из его друзей, имени которого я не знал. этот человек обрадовался моему пробуждению, но в его глазах всё же ярко виднелась тоска. я лишь натянуто улыбнулся в ответ и попросил парочку листов и ручку, чтобы написать это письмо. на его похоронах я буду стоять в стороне, широко улыбаясь, чтобы показать ему, насколько я счастлив скорой встрече. эти листочки я оставлю у его могилки. и ровно в 3:30 я вновь умертвлю себя.