Касание власти

Жордан поправил солнцезащитные очки, скользящим движением убирая их выше на переносицу, и нахмурился, разглядывая длинный ряд упаковок с разными видами сливок. В глазах рябило от обилия названий, процента жирности, загадочных надписей на этикетках, обещавших воздушную текстуру, бархатистый вкус и лёгкость при взбивании. Он понятия не имел, чем один вид сливок отличался от другого, и совершенно не понимал, как женщины ухитряются разбираться во всём этом с такой лёгкостью, что у них получаются идеальные торты и пирожные. Эти самые пирожные, которые он так часто покупал в любимой кондитерской и наслаждался их вкусом на перерывах между заседаниями. Несколько дней назад его внезапно осенило — скоро день рождения Марин. Эта мысль нахлынула на него с неожиданной силой, порождая волну паники, от которой мгновенно пересохло в горле. Что можно подарить женщине, у которой есть буквально всё? Влиятельной, богатой, привыкшей к лучшему? И, что ещё важнее, как сделать так, чтобы этот подарок действительно её порадовал, а не оказался дежурной формальностью? Жордан застрял в этом вопросе, словно в бесконечном лабиринте, и с тех пор не мог думать ни о чём другом. Партийные заседания, выступления на новостных каналах, даже тренировки в зале — всё казалось второстепенным, потому что в голове крутился один и тот же нерешённый вопрос. Он искал идеи, перебирал варианты, представлял возможные сценарии, но всё казалось либо слишком банальным, либо недостаточно личным. Он не мог позволить себе быть банальным. Марин была для него слишком важна. Она не просто помогла ему стать тем, кем он является сейчас, но и изменила его жизнь в куда более глубоком смысле. Благодаря ей он не только преуспел в политике, но и стал лучше понимать себя, свои желания, свои границы. Она оказалась тем редким человеком, который видел его настоящего — без масок, без бравады, без этой напускной уверенности, за которой он так часто скрывался. И вот теперь он стоял посреди супермаркета, окружённый десятками видов сливок, и чувствовал себя совершенно беспомощным. Жордан едва не потерял надежду найти что-то по-настоящему стоящее. Все варианты казались слишком предсказуемыми, слишком обычными, а он хотел удивить, порадовать, показать, что его подарок — это не просто формальность, а нечто личное, наполненное смыслом. И вдруг, во время перерыва на работе, его взгляд зацепился за видео в TikTok. На экране женщина с лёгкостью готовила клубничный торт со взбитыми сливками, методично объясняя каждый шаг, пока камера ловила мягкие мазки крема, сочные ягоды, нежную текстуру бисквита. Жордан замер. Его пальцы сжали телефон крепче, а сердце внезапно сделало лёгкий кульбит. Вот оно.Это было идеально. Марин любит сладкое, это он знал наверняка. И что может быть лучше, чем торт, приготовленный специально для неё? Не купленный в дорогой кондитерской, не заказанный у знаменитого шефа, а сделанный его собственными руками. В этом было что-то почти интимное — акт внимания, заботы, благодарности. Конечно, была одна маленькая проблема. Жордан никогда в жизни не пёк тортов. Но насколько это может быть сложно? Нужно просто следовать чётким инструкциям, верно? Он справлялся с переговорами, разбирался в сложных документах, принимал решения на ходу — разве может какой-то торт оказаться сложнее? К тому же, ради Марин он готов постараться. При этой мысли он внезапно почувствовал, как лицо начинает гореть. Жаркая, непрошеная волна пронеслась по телу, сдавливая дыхание, и Жордан тут же понял, в чём дело. Прозвище. Любимое, нежное, дразнящее прозвище, которым Марин называла его в те моменты, когда между ними больше не оставалось формальностей и дистанции. Оно прозвучало в сознании слишком отчётливо, слишком осязаемо, и от этого у него предательски сжался живот. — Чёрт, — пробормотал он, резко мотнув головой, стряхивая с себя наваждение. Сейчас было не время. Он быстро сунул телефон в карман, развернулся и почти бегом направился в свой офис. Работы оставалось много, а значит, чем быстрее он с ней разберётся, тем больше у него будет времени. Он должен подготовиться. Всё рассчитать. Всё успеть. Он обязан сделать этот торт. И сейчас Жордан стоял перед полками с молочными продуктами, беспомощно разглядывая бесконечные ряды упаковок, и чувствовал, как в его голове медленно катится пустой шар, оставляя за собой лишь оглушительное эхо растерянности. Зачем, вот зачем нужно было изготавливать столько видов сливок? Обычные, ультрапастеризованные, безлактозные, кулинарные, для кофе, для взбивания, с разной жирностью, в разных упаковках, с разными сроками годности… Кому это вообще нужно?! Это не помощь, это самый настоящий заговор против таких несчастных покупателей, как он. Это было жестоко. Жордан крепче сжал пластиковую корзину с уже собранными ингредиентами для торта. Всё шло хорошо, он почти гордился собой, но сливки… Эти проклятые сливки. Именно на них он застрял, беспомощно сверяясь с рецептом, который чётко указывал: жирность должна быть 30%. Но чем дольше он искал, тем больше убеждался, что здесь есть всё, кроме нужного. — Ну, прекрасно, — пробормотал он себе под нос, отчаянно пробегая взглядом по полкам, но ничего, кроме раздражающего множества вариантов не того, не видел. Ему даже захотелось заплакать от бессилия. Вот так просто сесть прямо здесь, на холодный пол магазина, закрыть лицо руками и признать своё поражение перед кулинарией. Но, прежде чем эмоции взяли верх, он резко вскинул голову, чтобы смахнуть с глаз предательскую влагу, и… О, чудо! Там, на самой верхней полке, в самом дальнем углу, едва различимые среди других упаковок, были ОНИ. Сливки. Тридцать процентов. На секунду Жордан даже не поверил в свою удачу. Он моргнул, ещё раз перечитал надпись, затем быстро огляделся, будто кто-то мог опередить его и отнять эту драгоценную находку. А затем, не теряя ни секунды, он резко потянулся вверх, чуть приподнявшись на носках, и схватил сразу несколько упаковок, крепко прижимая их к себе. Всё. Миссия выполнена. Благословенная волна облегчения смыла остатки стресса. Он облегчённо выдохнул, торжествующе улыбнулся, закинул сливки в корзину и, поправив кепку, уверенной походкой направился к кассе. Сегодня он победил.

***

Жордан вернулся домой ближе к вечеру, и это немного его тревожило. Время поджимало. Марин обычно заканчивала работу не раньше восьми вечера, а значит, появится дома не раньше девяти. В его распоряжении оставалось примерно три часа. Три часа, чтобы приготовить подарок, который должен не просто удивить, а по-настоящему порадовать её. Этого должно хватить. Он быстро помыл руки, разложил на столе все купленные продукты и, включив на телефоне рецепт, принялся тщательно отмерять нужное количество каждого ингредиента. Пока всё шло гладко: мука, сахар, яйца, сливки, клубника — всё лежало аккуратными рядками, ожидая своей очереди. Но это было лишь начало. Когда дело дошло до бисквита, ситуация резко изменилась. Жордан отчаянно старался следовать рецепту, но, похоже, стихия выпечки просто отказывалась ему подчиняться. Мука каким-то образом оказалась везде: на столешнице, на полу, на его руках, на футболке… и, судя по ощущениям, даже на голове. Как? Он же был аккуратен! Ну, относительно. Но на уборку сейчас не было времени. С грехом пополам справившись с тестом и убедившись, что оно хотя бы похоже на нужную консистенцию, Жордан с облегчением отправил будущий бисквит в разогретую духовку. Вдохнул поглубже, выдохнул. Один этап пройден. Теперь самое сложное — крем. Но сначала — клубника. Он тщательно промыл каждую ягоду под прохладной водой, убирая с них мельчайшие соринки, затем аккуратно разрезал пополам и сложил в небольшую стеклянную миску. Цвет спелых, ароматных ягод под кухонным светом казался ещё более насыщенным, а их сладкий запах приятно заполнил воздух. Удовлетворённо кивнув, Жордан отставил миску в сторону. Тем временем бисквит подрумянился. Осторожно, используя прихватки, он вынул его из духовки и поставил на решётку остывать. Всё шло по плану. Но затем настал тот самый момент. Жордан с некоторым волнением достал с полки над раковиной миксер, включил его в розетку и налил в миску две упаковки сливок. По рецепту всё было просто: добавить сахарную пудру и взбить до нужной консистенции. Но теория и практика — две совершенно разные вещи. Как бы он ни старался держать под контролем процесс, миксер жил своей собственной жизнью. Густая, воздушная пена брызнула на него в тот момент, когда он, казалось бы, уже нашёл идеальный угол наклона. — Чёрт, — раздражённо выдохнул Жордан, чувствуя, как холодные сладкие капли оседают на щеке и футболке. Он закатил глаза и поморщился, проводя рукой по лицу. Скорее всего, несколько капель осели даже в волосах. Но сейчас это было не важно. Торт важнее. Убедившись, что крем получился достаточно густым, он аккуратно отложил миксер в сторону, вытер ладони полотенцем и приступил к следующему шагу. Он осторожно порезал остывший бисквит на несколько идеально ровных частей, не спеша и стараясь не давить слишком сильно, чтобы не нарушить воздушную текстуру коржей. Затем, со всей возможной тщательностью и аккуратностью, он начал собирать торт, слой за слоем промазывая каждый корж кремом, добавляя клубнику и добиваясь идеального баланса между сладостью и свежестью. И вот, наконец, он был готов. Жордан выпрямился, взглянул на своё творение и заулыбался. Получилось. Тёплая волна радости и гордости прокатилась по его груди, сметая всю усталость. Он сделал это. Он сам приготовил торт. Не без трудностей, конечно, но результат стоил всех усилий. Он уже мог представить, как Марин отреагирует. Этот момент стоил всех хлопот. Как только громкий звон дверного звонка разорвал тишину квартиры, Жордан ощутил, как по его спине пробежал электрический разряд паники. Он замер, лихорадочно соображая, кто это может быть. Время… Чёрт, время! Он слишком увлёкся готовкой, совсем не рассчитал время, и теперь… Его сердце заколотилось быстрее. Ни секунды не раздумывая, он бросился к двери, забыв даже заглянуть в глазок. Одним резким движением он распахнул её настежь, и в следующее мгновение его дыхание сбилось. На пороге стояла Марин. Слишком рано. Жордан резко выдохнул от неожиданности, вздрогнув от облегчения и шока одновременно. В груди сжалось что-то тёплое, но тут же сменилось тревожным холодком. Марин чуть прищурилась, её внимательный взгляд скользнул по его лицу, а затем медленно, лениво опустился ниже. Жордан сглотнул. Он вдруг остро осознал, как должен выглядеть со стороны: растрёпанные волосы, в которых наверняка до сих пор остались следы сливок, испачканная мукой футболка, маленькие белые пятнышки на тёмных джинсах. И — да, точно! — прилипшая к запястью розовая клубничная мякоть. Марин чуть заметно приподняла уголок губ. В глазах вспыхнуло развлечение. — Впустишь? — спокойно спросила она, но голос её прозвучал слишком мягко. Слишком коварно. Жордан мгновенно отступил в сторону, пропуская её внутрь, и, когда она скользнула мимо него, машинально закрыл за ней дверь. Но сам остался на месте. Он не мог двинуться. Марин между тем не торопилась. Медленно она сняла туфли, аккуратно оставила сумку на тумбочке, затем повернулась к нему и, стоя в тусклом свете прихожей, внимательно, изучающе посмотрела ему в глаза. — Малыш… — её голос был слишком тихим. Слишком опасным. Жордан мгновенно напрягся. — Ты ничего не хочешь мне сказать? Он слишком резко замотал головой. Нет. Нет-нет-нет. Марин не двигалась. Просто смотрела. Жордан знал этот взгляд. Знал каждый его оттенок, каждую смену эмоций в её глазах. Сейчас они были тёмными и пытливыми, и в них плескался откровенный интерес, приправленный лёгким, ленивым подозрением. Она знала, что он что-то скрывает. И намеренно растягивала этот момент, позволяя ему самому себя загнать в угол. Губы Марин чуть дрогнули в тени улыбки. Она двинулась вперёд. Медленно. Плавно. Каждый её шаг звучал в ушах Жордана как гром. Он не мог дышать. Он невольно отступил на полшага, неотрывно следя за ней взглядом. Внутри всё сжалось в маленький тугой узел напряжения. Марин остановилась слишком близко. Жордан затаил дыхание. Он не знал, чего ждать. Внутри всё сжалось от напряжённого ожидания, и он невольно закрыл глаза, когда её рука потянулась к нему. Но прикосновения не последовало. Марин замерла. На секунду — короткую, но ощутимую — она словно раздумывала, прежде чем её палец медленно коснулся ткани его футболки. Жордан почувствовал лёгкое движение. А затем… Звук. Едва уловимый влажный причмок, который отдался по его нервам, как удар грома. Его глаза распахнулись. Марин стояла перед ним совершенно невозмутимо. Но её губы… Жордан невольно проследил за движением её языка, когда она медленно провела им по верхней губе, смакуя вкус. Сливки. Она пробовала их. Прямо перед ним. С него. Губы Марин изогнулись в ленивой, чуть насмешливой улыбке, но в глазах сверкал другой огонь. Тёмный. Голодный. Хищный. Чем, интересно, занимался её малыш, пока она была занята работой? — Жордан, — произнесла она. Голос звучал требовательно, не оставляя пространства для манёвра. Простого звучания его имени оказалось достаточно, чтобы у него подкосились ноги. Жордан судорожно втянул воздух, его тело предательски отозвалось на этот тон, дрожащее, напряжённое, натянутое, как струна. Где-то в глубине раздался приглушённый, жалобный стон. Но он не мог… Не сейчас. Сжав кулаки, заставляя себя не сорваться, Жордан на негнущихся ногах шагнул в сторону, обходя её, но взгляд его остался прикован к ней. Тёмные глаза Марин не отпускали его. Они проникали в самую суть, сжимали грудь ледяным предвкушением. Жордан еле сдержался, чтобы не рухнуть прямо на месте. Как только между ними появилось хоть какое-то безопасное расстояние, он с трудом заставил себя отвести взгляд. В пол. — Я… не могу сейчас объяснить, Марин… — выдохнул он хрипло дрожащим голосом. — Извини, я сейчас вернусь. И, прежде чем она успела сказать хоть слово, Жордан резко развернулся и сбежал в спальню. Закрыв за собой дверь, он обессиленно прислонился к ней спиной. Сердце билось так сильно, что он чувствовал его гул в кончиках пальцев. Рука автоматически легла на грудь, будто это могло успокоить его. Почему Марин пришла так рано? Он не был готов. Не успел переодеться, не успел подготовить сюрприз, не успел ничего. Жордан почти застонал от досады. Влажная испачканная футболка липла к телу, и он вдруг осознал, что чувствует себя ужасно. Ему нужно переодеться. Резко оттолкнувшись от двери, он направился к шкафу, на ходу сдёргивая футболку через голову, и вытащил чистую мягкую ткань. Скорее. Нужно скорее прийти в себя. Марин невольно напряглась, наблюдая за неожиданной реакцией Жордана. Он выглядел так, словно застигнут врасплох, словно его поймали за чем-то важным, но при этом не готовым к раскрытию. Его быстрый уход, поспешные шаги, внезапное бегство в спальню — всё это казалось странным, заставляя её насторожиться. Она не хотела давить на него, но внутри уже зашевелилось беспокойство. Сделала ли она что-то не так? Обидела его чем-то? Резкость, с которой он ретировался, была для него нехарактерной. Но прежде чем волнение успело полностью завладеть её разумом, она вспомнила светлые разводы на ткани его футболки. Марин замерла, а затем глаза её медленно расширились, когда в голове сложились все детали. Сливки. Её малыш определённо что-то задумал. Любопытство проснулось моментально, заглушая все другие мысли. Марин плавно развернулась и, ступая практически бесшумно, направилась в кухню. Первое, что бросилось ей в глаза, — абсолютный хаос, который царил в комнате. Белая пыль, напоминающая сахарную пудру или муку, была повсюду: на столешнице, на полу, на мебели, даже на ручках шкафчиков. В её текстуре угадывалась кремовая вязкость, и Марин без труда догадалась, что это взбитые сливки. Всё пространство выглядело так, будто кто-то не просто готовил, а сражался с ингредиентами, едва управляя процессом. Её губы дрогнули в легкой усмешке, когда взгляд зацепился за раковину, полностью забитую грязной посудой. Несколько мисок, прилипшие к ним остатки теста, смазанные мерные ложки, силиконовые лопатки, кухонные весы, небрежно оставленные на краю столешницы — всё это выдавало величайшую кулинарную битву. Марин осторожно ступила на пол, который был усеян мукой, оставляя за собой лёгкие следы. Она наклонилась и сдвинула ногой маленький металлический венчик, который, похоже, выскользнул из рук Жордана и так и остался лежать возле холодильника. Заметив включённый миксер, Марин нахмурилась, подошла ближе и аккуратно отключила его от розетки. Затем интуитивно проверила духовку, осознавая, что в пылу процесса Жордан вполне мог забыть её выключить. К счастью, духовка была холодной. Марин мягко выдохнула, выпрямляясь и оглядывая кухню ещё раз, но теперь с другим чувством. Он что-то готовил. Осторожно шагнув вперёд, она заметила несколько упаковок сливок, небрежно сложенных на столе. Среди них была даже одна, открытая, с тонкой полоской крема, потёкшей по краю. Марин протянула руку, провела пальцем по краешку упаковки и задумчиво поднесла к губам. Сладость тут же растеклась по языку, оставляя лёгкую сливочную мягкость. Внезапная догадка осенила её, и в груди разлилось приятное предвкушение. Он готовил торт. Её малыш… готовил для неё торт. Марин почувствовала, как тёплая волна нежности накрывает её, но вместе с этим в ней вспыхнуло игривое желание. Значит, он решил сделать сюрприз? Она прикрыла глаза, наслаждаясь моментом осознания. Что ж… Теперь она подготовит свой сюрприз. Дверь спальни медленно открылась, и через несколько секунд на кухне появился Жордан. Его шаги были медленными и нерешительными. Он остановился посреди комнаты, оглядел беспорядок вокруг и тяжело выдохнул. В его взгляде отразились разочарование, усталость и глубокая печаль. Его ресницы слегка задрожали, а в уголках глаз начали накапливаться крошечные капли слёз, готовые в любую секунду пролиться на покрасневшие щёки. Румянец стыда предательски заполыхал на его коже, выдавая неловкость. В груди сжалось от обиды на самого себя, от неудачи, от того, что всё пошло не так, как он хотел. Он сглотнул застрявший в горле ком, с трудом сдерживая эмоции, но, когда взглянул на Марин, внутри что-то дрогнуло. Он шмыгнул носом, отвёл взгляд и уставился на пол, испещрённый белыми следами муки, словно надеялся спрятаться от её взгляда, словно этот лёгкий белый слой мог укрыть его от реальности. Марин, внимательно наблюдая за ним, медленно улыбнулась, но в этой улыбке не было ни насмешки, ни укора, лишь тепло и ласка. Она подошла к нему мягко, осторожно, будто боялась спугнуть, и, не говоря ни слова, протянула руку, прикасаясь к его горячей от смущения щеке. Большим пальцем она нежно провела по его коже, ласково поглаживая, наблюдая, как Жордан вздрагивает от прикосновения, затем медленно закрывает глаза и, словно маленький котёнок, несмело наклоняет голову, утыкаясь в её ладонь. Марин ощутила, как его дыхание стало глубже, тяжелее, как его губы едва заметно дрогнули, сжимаясь от подступающих эмоций. Она чуть наклонилась, скользнув пальцами вдоль его подбородка, и тихо, мягко, но настойчиво прошептала: — Посмотри на меня, малыш. Жордан дёрнулся, ещё больше заливаясь румянцем, и отвернул голову, не решаясь встретиться с ней взглядом. Его веки оставались плотно сомкнутыми, а губы сжались в тонкую линию, выдавая желание спрятаться, избежать этого момента, избежать своей неудачи. Но Марин не отступила. Она чуть прищурилась, и её голос стал твёрже, проникновеннее. В нём зазвучала требовательность, не терпящая отказа. — Жордан. Его имя, сказанное таким тоном, прозвучало как приказ, от которого у него дрогнули колени. Он вздрогнул, и через несколько долгих секунд, тяжело сглотнув, наконец поднял на неё взгляд. В тот же миг первая тёплая слезинка скатилась по его щеке, оставляя тонкую влажную дорожку. За ней последовала вторая, третья… Марин молча наблюдала за ним, не отводя глаз, затем осторожно провела большим пальцем по его лицу, стирая влажные следы. Он смотрел на неё растерянно, уязвимо, его карие глаза, блестящие от слёз, были широко распахнуты, а густые тёмные ресницы прилипли к коже, делая его взгляд ещё более трогательным. — Я хотел… — его голос дрожал, срывался на хриплый шёпот. Он прерывисто вдохнул, судорожно хватая воздух, а затем с трудом продолжил: — Я хотел сделать для тебя сюрприз… Он замолчал, его губы подрагивали, дыхание сбивалось, а в груди нарастал отчаянный комок из разочарования, обиды и неуверенности. — Я не ожидал, что ты придёшь раньше, и теперь… — он всхлипнул, его плечи чуть дрогнули, и он, сжав кулаки, закусил губу, едва сдерживая новый поток слёз. — Теперь всё испорчено… — шёпот сорвался с его губ так горько, так отчаянно, что Марин почувствовала, как внутри у неё что-то болезненно сжалось. Она прошептала в ответ с мягкой, но предвкушающей улыбкой, а глаза сузились, вспыхнув лукавым огоньком: — Нет, малыш, ничего не испорчено. Ее голос был низким, обволакивающим, пропитанным теплотой и чем-то ещё, от чего у Жордана по спине пробежал трепетный холодок. Её пальцы уверенно легли ему на талию, пробираясь под ткань тонкой футболки, властно сжимая его тело так, что он непроизвольно вздрогнул. Его дыхание тут же стало рваным, прерывистым, а сердце болезненно толкнулось в грудной клетке, отбивая неровный ритм. Он приоткрыл губы, тяжело вдыхая, и, затаив дыхание, посмотрел на Марин. Но женщина не дала ему возможности что-либо сказать. Она приблизилась к нему вплотную, позволяя ему ощутить тепло своего тела, а затем её горячий язык коснулся его кожи, лениво, но настойчиво проведя влажную дорожку по линии его подбородка. Вкус сливок, смешанных с солоноватой влагой его слёз, оказался странно притягательным, дурманящим. Жордан зажмурился, его губы дрогнули, едва ли не растянувшись в беззащитной, дрожащей улыбке, и он тихо прошептал: — Марин… Женщина ответила не сразу. Она прикоснулась губами к его шее, оставляя легкие, почти невесомые поцелуи, в которые вплеталась едва ощутимая влажность её дыхания. Её голос прозвучал прямо у его кожи, мягкий, спокойный, но наполненный такой искренней нежностью, что сердце Жордана невольно пропустило удар: — Сладкий мой, тебе не нужно ничего делать идеально, чтобы меня порадовать. Достаточно просто быть рядом со мной. Его ресницы дрогнули, лёгкая судорога пробежала по телу, и он слабо застонал, едва ли осознавая этот звук. Он почти растворился в этом ощущении — в её голосе, в её прикосновениях, в той неподдельной заботе, что сквозила в каждом её движении. Но это состояние длилось недолго — в следующий миг Марин резко, уверенно притянула его к себе, заставляя его тело вплотную соприкоснуться с её. Её ладонь легла ему на поясницу, удерживая его крепко, не давая ни единого шанса отстраниться, а вторая рука уже запуталась в его волосах, властно сжимая шелковистые пряди. Жордан ахнул, но не оттолкнулся — напротив, его руки невольно цеплялись за её плечи, как будто ища опоры, но сам он уже едва держался на ногах. Губы Марин скользнули ниже, к его ключице, затем снова к шее, но теперь её поцелуи были другими — более требовательными, глубокими, оставляющими за собой горячие следы. Она не спешила. Она наслаждалась каждой секундой, каждым его вздохом, каждым слабым, прерывистым звуком, что вырывался из него, когда она прикусывала его нежную кожу, оставляя на ней тёмные метки, пропитанные жаром и сладкой болью. Жордан зажмурился, его дыхание превратилось в цепочку сдавленных, тихих стонов, которые он никак не мог сдержать. Да и не хотел. И тогда, чувствуя, как его тело сотрясается от предвкушения, от той самой дрожи, которая не отпускала его с первой секунды её прикосновений, Марин наклонилась к самому его уху и выдохнула слова, от которых у него захватило дух: — Ты — мой. Со всеми твоими стараниями и неудачами. Мой. Она мягко потянула его за запястье, ведя к массивному столу, и легким движением направила, чтобы он сел. Дерево под ним было прохладным в контрасте с его разгоряченной кожей, но он почти не замечал этого. Все его внимание было приковано к женщине перед ним. Марин провела ладонями по его бедрам, медленно очерчивая их контуры, прежде чем мягко раздвинуть его колени, встав между ними. Она смотрела на него с тем особенным блеском в глазах, который заставлял его сердце биться быстрее. Жордан откинулся назад, опираясь ладонями о столешницу, позволяя Марин полностью завладеть моментом. Его грудь вздымалась от сбившегося дыхания, губы приоткрылись в немом ожидании, а на щеках вспыхнул предательский румянец. В глазах застыло нетерпение, смешанное с уязвимостью — он полностью отдавал себя в ее руки, доверяя ей до дрожи, до судорожного сжатия пальцев на гладкой поверхности стола. Марин задержала дыхание, пораженная этим зрелищем. Она не могла насытиться им, не могла оторвать взгляда от этого невероятного сочетания силы и податливости, от того, как его тело откликалось на каждое ее движение, на один лишь намек на прикосновение. — Ты такой красивый, малыш… — ее голос прозвучал низко, почти с придыханием, и Жордан вздрогнул, цепляясь за этот звук, словно за спасательный круг. Она протянула руку и кончиками пальцев прошлась по его теплой коже, едва касаясь, лишь обозначая путь своего движения. Плавно, дразняще, она начала задирать его футболку, обнажая подтянутый живот, задержавшись на мгновение, чтобы впитать взглядом каждую деталь, каждый изгиб. Пальцы дрожали от предвкушения, а в глазах плясал дикий огонь, разжигаемый его реакцией. Когда ее рука добралась до его груди, Марин позволила себе чуть сильнее надавить подушечкой пальца на правый сосок, и Жордан мгновенно дернулся, судорожно втягивая воздух. Его тело предало его, среагировав на это простое, но столь чувственное касание, а она, не в силах сдержаться, провела языком по пересохшим губам, смакуя вкус этого момента. — Такой чувствительный… — выдохнула она, продолжая ласкать его, оставляя на коже едва заметные дорожки прикосновений. Она прижалась к нему грудью, чувствуя, как дрожь пробегает по его телу, как он замирает в ожидании следующего шага. Его губы дрожали, а зубы прикусили нижнюю, едва удерживая стоны, и тогда она, словно дразня, наклонилась и медленно провела кончиком языка по этому напряженному уголку губ. Дразняще, едва касаясь, играясь с его терпением, пробуждая в нем еще больше желания. Жордан приоткрыл рот, приглашающе, подчиняясь, позволяя ей взять все, что она захочет, и Марин не заставила себя ждать. Она жадно скользнула языком внутрь, вылизывая его с диким, первобытным напором, требовательно, властно, пробуя на вкус его покорность. Ее рука с силой сжала его сосок под тонкой тканью футболки, пальцы уверенно закручивали его, выкручивая из него дрожь, а другая рука зарылась в густые волосы на затылке, удерживая его голову в твердом плену. Жордан захныкал, судорожно вдохнул через нос, захлебываясь ощущениями, и заелозил по гладкой поверхности стола, не в силах усидеть на месте. Его собственные пальцы, дрожащие, неуверенные, нашли талию Марин, цепляясь за нее, словно за якорь, но одновременно притягивая ее ближе, требовательно, почти отчаянно. Он прижался к ней бедрами, чувствуя, как каждый нерв его тела горит от возбуждения, как желание переполняет его, разливаясь горячей волной под кожей. Он отвечал на ее поцелуй с той же страстью, крепко зажмурившись, словно пытался удержать этот момент, раствориться в нем без остатка. Марин рыкнула ему прямо в рот — низко, хищно, чувственно, и, не давая ему опомниться, прикусила его нижнюю губу, уже покрасневшую от их поцелуев, ту самую, которую он так часто бессознательно теребил своими зубами, доводя ее до безумия. Он вздрогнул, вскрикнул от неожиданности, но не отстранился, а только прильнул к ней ближе, тонко простонав в губы. Марин медленно отстранилась, любуясь его видом. Жордан дышал тяжело, прерывисто, его губы были припухшими, блестящими от их общей слюны, а язык был чуть виден, розовый, влажный, не успевший спрятаться после их жаркого поцелуя. Его глаза, затуманенные, наполненные нестерпимым желанием, выглядели такими влажными, такими просящими, что у Марин внутри все сжалось от удовлетворения. Бисеринки слез медленно стекали по его щекам, предательски выдавая его полное погружение в ощущение, его безоговорочную капитуляцию перед ней. Это зрелище было для нее воплощением идеала, абсолютного совершенства, и она не сдержала довольной, торжествующей улыбки. — Ты идеальный для меня, Жордан… — тихо произнесла она, голосом низким, насыщенным чувственностью и ласковым восхищением. Она наклонилась ближе, к самому уху, и кончиком языка провела по его мочке, оставляя влажную, горячую дорожку, от которой его кожа покрылась мурашками. Он всхлипнул, напрягся, не в силах справиться с лавиной ощущений, а она, наслаждаясь его реакцией, медленно выдохнула горячий воздух, зная, как он чувствителен к таким прикосновениям, как этот незримый жар заставляет его выгибаться, искать больше. Ее пальцы, все так же уверенные, продолжали изучать его грудь, поглаживая, дразня, щекоча его нервы, и в этот интимный момент, когда он был полностью растворен в ней, в своих чувствах, она прошептала ему всепоглощающую истину: — Мой… в каждом движении, в каждом вздохе. Жордан всхлипнул. Тело дрожало в ее руках, и его тихий, дрожащий голос, полный преданности, желания и безоговорочной принадлежности, отозвался в тишине кухни: — Твой… Марин тихо засмеялась, и ее грудной, бархатистый смех прозвучал низко и приятно, словно ласкающий слух мурлыкающий звук. Она чуть отстранилась, создавая между ними крохотное расстояние, и в тот же миг заметила, как в глазах Жордана мелькнула паника. Он инстинктивно сжал пальцы на ее талии, не давая ей уйти, словно боялся, что это был лишь мимолетный сон, что она исчезнет, как только он ослабит хватку. Марин с нежностью посмотрела на него, ее взгляд смягчился, и, обхватив ладонью его лицо, она успокаивающе провела пальцами по темным прядям его волос. Она нежно, мягко, как обволакивающий шелк, прошептала: — Я здесь, малыш… Ее голос был теплым, обещающим, и его хватка ослабла, но не исчезла полностью, словно он все еще пытался убедиться, что она не уйдет. Однако в следующее мгновение тон Марин изменился, в нем появилась требовательность, властное желание, не допускающее возражений. Ее губы изогнулись в чуть хищной улыбке, и она прошептала низким, проникновенным голосом: — Я хочу тебя всего. Без тряпок. Жордан вздрогнул, но паника в его глазах сменился чем-то другим — смесью трепета и предвкушения. Он медленно кивнул, его дыхание стало еще более тяжелым, и он послушно потянулся к подолу своей футболки, начиная ее снимать. Однако его пальцы дрожали, слишком нервные, слишком чувствительные, и он неуклюже запутался в ткани. Несколько мгновений он пытался справиться сам, но был настолько напряжен, что у него ничего не получалось. Марин с улыбкой наблюдала за его попытками, ее взгляд был полон обожания и едва заметной насмешливой нежности. Он выглядел таким трогательным, таким смущенным, и это только разжигало ее желание. Наконец, не выдержав, она вмешалась и быстрым, уверенным движением ловко стянула футболку через его голову, небрежно отбросив ее в сторону. Жордан, ошеломленный скоростью, с которой она освободила его от одежды, остался сидеть, весь красный от смущения, взъерошенный, будто птенец, попавший в сильный ветер. Его дыхание сбилось, взгляд был растерянным, а губы приоткрылись, словно он хотел что-то сказать, но не находил слов. Марин, не удержавшись, потянулась к нему и нежно поцеловала в лоб. Ее губы прикоснулись к его горячей коже с таким ласковым благоговением, что Жордан на секунду перестал дышать. Он прикрыл глаза, наслаждаясь этим мимолетным проявлением заботы, позволяя этому ощущению полностью заполнить его. Именно в этот момент, пока он был отвлечен, Марин, не теряя времени, потянулась к миске с остатками взбитых сливок, которые стояли неподалеку. Ее пальцы скользнули внутрь, набирая немного воздушного сладкого крема, и она с лукавой улыбкой подвинула миску ближе, чтобы не потерять к ней доступ. Затем, отстранившись от его губ, но оставаясь опасно близко, она поднесла палец со сливками к его слегка припухшим губам и низким, обволакивающим голосом прошептала: — Попробуй… Жордан сглотнул, его кадык дернулся, выдавая, насколько сильно его тронули этот голос, этот жест, этот момент. Его взгляд был прикован к ее лицу, и в глазах читалась смесь волнения и желания. Он медленно, почти нерешительно, высунул кончик розового языка и провел им снизу вверх по ее пальцу, слизывая сливки, но не сводя с нее взгляда, намеренно растягивая этот миг. Затем он чуть приоткрыл губы и сомкнул их вокруг ее пальца, медленно посасывая его, словно конфету, вытягивая остатки сливок. Он делал это с нарочитой медлительностью, намеренно, с испытующим, лукавым взглядом, проверяя, насколько далеко она готова зайти. Его язык нежно обвился вокруг ее пальца, оставляя на коже влажный, горячий след, и Марин почувствовала, как в ее животе вспыхнуло новое, еще более пылающее желание. Она не могла оторвать взгляд от этого откровенного, бесстыдного зрелища, завороженная тем, с каким видом ее сладкий мальчик посасывал ее палец, как нарочно медлил, дразня ее, как его влажный язык неторопливо скользил по коже, оставляя горячий след. Ее дыхание перехватило, горло пересохло, и она нервно облизнула губы, не в силах сдержать этого простого, но выдавшего ее жеста. Она видела, как Жордан, уловив ее реакцию, на мгновение замер, а затем с тихим, влажным звуком выпустил ее палец изо рта. Марин почти застонала от этого приглушенного хлюпающего звука, мгновенно представив, насколько невыносимо сладким он мог бы быть в другой ситуации, и в тот же миг ее взгляд зацепился за тонкий белесый след сливок, оставшийся в уголке его губ. Не раздумывая ни секунды, она потянулась к нему, поймав его лицо в ладони, и медленно, нарочито лениво провела языком по его коже, слизывая остатки сливок. Едва ее губы оторвались от него, она прошептала, позволяя словам стекать с языка с той же тягучей сладостью, что и крем, который только что попробовала: — Мой сладкий малыш… мое главное и самое любимое лакомство. Она почувствовала, как напряглось его тело, как он задержал дыхание, как его пальцы невольно сжались на ее талии. Марин с улыбкой провела кончиками ногтей по его шее, наслаждаясь каждой дрожью, пробежавшей по нему, и, склонив голову набок, чуть насмешливо спросила: — Ты ведь специально купил эти сливки, да? Это и есть твой сюрприз, малыш? Жордан покачал головой, его уши вспыхнули алым, и он пробормотал, запинаясь: — Я приготовил кое-что другое… Это… это не то, что… — Он осекся, нахмурился и, набрав побольше воздуха, выдохнул, почти неслышно: — Это… десерт. Для тебя… Он отвел взгляд, его ресницы дрогнули, закрывая затуманенные, смущенные глаза, и Марин заметила, как его плечи чуть поникли. Ему было неловко, он чувствовал разочарование, будто что-то пошло не так, будто он не оправдал ожиданий, и эта мысль больно кольнула его. Но Марин не позволила ему спрятаться. Она мягко, но уверенно схватила его за подбородок, заставляя посмотреть на нее, и, когда их взгляды снова встретились, сказала твердо, с той глубокой, неподкупной уверенностью, от которой внутри у него все сжалось в трепетном комке: — Ты — мой десерт, Жордан. Он замер, его губы чуть приоткрылись, а в глазах мелькнуло нечто хрупкое, уязвимое, одновременно полное надежды и недоверчивого восторга. Марин не отвела взгляда, не дала ему усомниться в ее словах, продолжая смотреть прямо в его распахнутые, потрясенные глаза, наполненные вопросами, и, медленно подаваясь ближе, прошептала, почти впиваясь в него этим признанием: — Ты ничего не испортил, милый. Ты — лучший и самый желанный подарок, о котором я могла только мечтать. Ты не представляешь, как я сходила с ума, думая, что мои порывы и желания только испугают, оттолкнут тебя, а я едва сдерживалась, чтобы не показать тебе, насколько ты желанен, насколько любим мной. Жордан вздрогнул, его пальцы невольно сжались на ее талии, как будто он хотел удержать ее ближе, прочувствовать каждое слово не только слухом, но и кожей, запомнить их, поверить им. Марин не дала ему отступить. Она впилась в него взглядом, поглощая, наполняя собой, срывая с него последние сомнения. Ее голос был бархатистым, проникновенным, разрывающим его изнутри до самого сердца: — Каждое мое слово, каждая ласка, каждый жест — все направлено на тебя только с любовью и желанием, чтобы показать тебе твою ценность и особенность. Она наклонилась, и ее губы замерли в миллиметре от его губ. Дыхание смешалось с его, горячее, прерывистое, и в последний момент, прежде чем сократить эту крохотную дистанцию, она выдохнула прямо в его рот: — Мне невероятно повезло поймать тебя, малыш. Жордан не успел ничего ответить. Марин с рыком впилась в его губы, сминая их, заполняя собой, выпивая из него весь воздух, заставляя раствориться в этом поцелуе без остатка. Он всхлипнул, его тело выгнулось, пальцы вцепились в ее одежду, и отчаянный, дрожащий звук сорвался с его губ, пока она не отпускала его, жадно пожирая, как голодная львица, которая наконец-то получила свою добычу. Не разрывая их жадного, тягучего поцелуя, в котором сплелись дыхания, стоны и ненасытное желание, Марин на ощупь потянулась к миске, снова набирая на пальцы мягкие, воздушные сливки. Ее движения были неторопливыми, размеренными, будто она нарочно растягивала момент, смакуя каждую секунду его трепетного ожидания. Когда прохладная масса коснулась теплой кожи Жордана, он вздрогнул, его тело напряглось, а в горле застрял короткий, жалобный всхлип. Марин, хищно улыбаясь сквозь поцелуй, медленно размазала сладкую смесь по его груди, уделяя особое внимание затвердевшим соскам, которые мгновенно отозвались на ласку легкими судорогами, пробежавшими по его телу. Жордан заскулил прямо ей в губы, цепляясь за ее плечи дрожащими пальцами, его бедра слегка подались вперед, словно он пытался потереться о нее, прося большего. Марин почувствовала, как по его коже пробежали горячие волны, как его сердце бешено заколотилось под ее ладонями, и, довольно мурлыкнув, наконец оторвалась от его губ. Она медленно спустилась ниже, осыпая поцелуями линию его челюсти, затем шею, где задержалась чуть дольше, посасывая нежную кожу, оставляя за собой легкие, едва заметные следы. Жордан застонал, его голова бессильно откинулась назад, открываясь ей полностью, покорно, без остатка. Но Марин не остановилась на этом. Ее губы продолжили свой путь, скользя вниз по его груди, пока, наконец, она не добралась до самого лакомого места. Она провела кончиком языка по одному из смазанных сливками сосков, прежде чем накрыть его губами, втягивая в рот, начиная методично, медленно слизывать сладость с его горячей, чувствительной кожи. Жордан вздрогнул так сильно, что его тело едва не соскользнуло со стола, но Марин удержала его, прижимая крепче, не давая уйти, полностью контролируя ситуацию. Она наслаждалась этим моментом, каждым его отчаянным всхлипом, каждым сдавленным звуком, который он издавал, кусая губы в попытках сдержаться. Но Марин не хотела, чтобы он сдерживался. Она хотела слышать его, чувствовать, как он теряется в ощущениях, тонет в них, как дрожит и тает под ее руками и губами. Пока ее язык ласкал один сосок, пальцы ловко скользнули к другому, дразня, поддразнивая, сжимая, и когда Жордан сдавленно застонал, прогибаясь навстречу, она знала. Он полностью в ее власти. Но этого было мало. Ее ладонь, скользя по его телу, достигла его правого колена, задержалась там на мгновение, а затем начала подниматься выше, медленно, почти мучительно, поглаживая внутреннюю сторону бедра, оставляя на коже легкие, едва ощутимые царапины. Жордан вздрогнул, его пальцы еще крепче сжались на ее плечах, и он заелозил, слегка разводя ноги шире, не в силах больше молча терпеть. Но Марин не торопилась. Когда ее пальцы, наконец, скользнули под край его шорт, она почувствовала, как его дыхание сбилось, как он напрягся в предвкушении, но прежде чем он успел насладиться ее прикосновениями, она резко другой рукой сжала его талию, фиксируя на месте. В следующую секунду ее зубы впились в его кожу чуть выше пупка, оставляя после себя горячую, жгучую метку. Жордан вскрикнул, его тело дернулось, но он не пытался вырваться. Напротив, его бедра снова подались вперед, прося еще, а губы были искусаны, покрасневшие и припухшие от попыток хоть как-то сдержать те звуки, что он даже не осознавал, что издавал. Марин довольно выдохнула, нежно проводя языком по только что оставленному укусу, и когда услышала его прерывистый, дрожащий вдох, с темным удовлетворением подумала, что ее сладкий мальчик только начал по-настоящему понимать, что значит принадлежать ей. Марин провела кончиками пальцев по выпуклости, скрытой под тонкой тканью шорт, и почувствовала, как тело Жордана дрогнуло под её прикосновением. Он застонал так тихо, но так отчаянно, что Марин едва сдержала довольную улыбку. Его дыхание сбилось, руки судорожно вцепились в края стола, а сам он едва заметно двинул бёдрами навстречу её ладони, не в силах контролировать естественный порыв. — Марин… пожалуйста… мне нужно… — его голос дрожал, срываясь на умоляющий шёпот, от которого внутри неё всё сжалось от восторга. — Да, сладкий, проси, — отозвалась она, низким, пропитанным возбуждением голосом. — Ты ведь знаешь, как мне это нравится, правда? Жордан только простонал в ответ, и этого было достаточно. В этот же миг Марин слегка сжала скрытый под шортами бугорок, проводя по нему уверенными движениями, и в ответ почувствовала, как Жордан дёрнулся, откидывая голову назад. Его губы приоткрылись, дыхание стало частым, сдавленным. Всё его тело было натянуто, как струна, а лицо раскраснелось от накатившего жара. Она надавила ладонью ему на грудь, вынуждая лечь на стол. Он подчинился без колебаний, лишь заливаясь ещё более ярким румянцем. Его беспокойные руки метнулись к её талии, словно он не хотел терять с ней связь, но Марин мягко, но уверенно перехватила его запястья, прижимая к прохладной поверхности. — Хороший мальчик… — удовлетворённо прошептала она, скользнув взглядом по его открытому, беззащитному телу. Её пальцы медленно опустились к краю шорт, и с нарочитой неспешностью она начала стягивать их вниз. Её дыхание перехватило, когда она осознала, что на нём больше ничего не было. Марин почувствовала, как внутри неё разгорается голодный, неутолимый огонь, пока она смотрела на возбужденный горячий красный член Жордана, истекающий предэякулятом. Жордан прикрыл лицо рукой, желая скрыть от неё свою пылающую кожу, но его другая рука неосознанно скользнула к губам, и он прикусил большой палец, наблюдая за ней из-под полуопущенных ресниц. Этот невинный, но одновременно чувственный жест заставил Марин почти зарычать от желания. — Ты специально, да, малыш? — хрипло спросила она, задерживая взгляд на его раскрасневшемся лице. Он поспешно покачал головой, но она не собиралась останавливаться. Проведя ладонью по внутренней стороне его бедра, она с нажимом погладила нежную кожу, вынуждая его всхлипнуть и закрыть глаза. — Такой дерзкий, смелый малыш… — её голос стал почти звериным от восхищения. — Значит, ты был готов для меня, да? Жордан задрожал, стиснул пальцы, вцепившись в стол, его губы раскрылись, но голос едва слушался его. Марин приблизилась к нему, позволяя своим губам пройтись вдоль его скулы, затем к уху, чтобы горячим, обжигающим шёпотом произнести: — Это чудесный сюрприз, Жордан. И, прежде чем он смог ответить, она покрыла его шею медленными, влажными поцелуями, заставляя его выгибаться под ней, теряясь в волнах ощущений. Затем Марин, опустив взгляд, набрала на кончики пальцев густые сливки, позволяя им слегка согреться от тепла её кожи, прежде чем мягко коснуться разгорячённой плоти Жордана. Контраст температур пронзил его электрическим разрядом — прохладная, бархатистая текстура крема против пульсирующего жара его члена. Он резко втянул воздух, а по его позвоночнику пробежала крупная, неуправляемая дрожь. — Чёрт… — простонал он, выгибаясь навстречу её руке, не в силах сдержать охватившее его напряжение. Пальцы Марин двигались медленно, растягивая этот миг и изучая его реакцию. Она улыбнулась, удовлетворённо наблюдая, как он судорожно сжимает пальцы в кулак, опираясь о край стола, тщетно пытаясь удержать контроль над собой. Крем таял, оставляя на коже тёплый, сладкий след, запечатывая её прикосновения в его памяти. — Что ты хочешь, чтобы я сделала сейчас, Жордан? — её голос прозвучал низко, мягко, с тёплой игривостью. — Скажи мне, чего ты хочешь, малыш. Жордан приоткрыл губы, но прежде чем хоть слово сорвалось с его языка, Марин вновь коснулась его — легчайшим, дразнящим движением, почти невесомо скользнув кончиком пальца по самой чувствительной точке. Сгущённые сливки оставили влажный, липкий след, и это ощущение, смешанное с дразнящим теплом её кожи, выбило из него остатки дыхания. Его тело отозвалось мгновенно — он застонал, не в силах справиться с волной удовольствия, накатывающей с новой силой. Марин довольно протянула: — Я спрашиваю последний раз, Жордан. Потом я сделаю по-своему. Чего ты хочешь сейчас, мой мальчик? Он попытался собрать мысли, но каждое движение её руки рушило его самоконтроль, оставляя только чистую, обнажённую потребность. Голос дрожал, когда он всё же смог выдохнуть: — Я хочу… хочу кончить… Марин провела кончиков пальца по сжавшимся яичкам, медленно, с подчёркнутой требовательностью, заставляя его выгнуться, плотно зажмурив глаза. Затем её голос, ставший ниже, прозвучал требовательно, не оставляя выбора: — Конкретнее, малыш. Жордан облизнул пересохшие губы, его дыхание сбилось, а глаза затуманились от переизбытка ощущений. Взгляд, наполненный тихой мольбой, медленно поднялся к Марин. Он выдохнул одними губами, почти беззвучно: — Я хочу… чтобы ты вылизала меня… всего… чтобы заставила меня потерять голову от удовольствия… чтобы ты взяла меня без остатка… Я хочу быть только твоим, Марин… Пожалуйста… Последние слова, сорвавшись с его губ, прозвучали едва слышно, пропитанные трепетом и откровенной уязвимостью. Щёки густо вспыхнули алым, будто он только что раскрыл самый сокровенный секрет, но стыда не было. Только всепоглощающее желание раствориться в ней полностью. Он зажмурился, ощущая, как горячие слёзы покатились по коже, оставляя после себя влажные дорожки. Глухой, сдавленный звук сорвался из его горла — не то стон, не то всхлип. Марин тяжело дышала, её грудь медленно поднималась и опускалась, а в глазах темнело от нарастающего жара. Её голос, обычно такой уверенный и твёрдый, сорвался на низкий, хриплый шёпот: — Ты и так мой, Жордан… Ты мой хороший, послушный, сладкий мальчик… Она произносила эти слова медленно, запечатывая их внутри него, давая прочувствовать каждую букву. Одновременно с этим её пальцы мягко скользнули вниз, бережно поднимая его ногу, заставляя согнуть её в колене и поставить на стол. Марин перехватила его ладонь, осторожно прижав к его собственной ноге, и твёрдо велела, нежным, но не терпящим возражений голосом: — Держи и не отпускай, детка. Жордан лишь дрожащим голосом выдохнул: — Хорошо… Его пальцы сжались, оставляя лёгкие белые следы на коже, пока он позволял себе полностью утонуть в ощущениях. Марин вновь опустила руку к миске, набирая в ладонь сливки, густые, холодные, тающие от её тепла. Словно художница, касающаяся холста, она медленно провела рукой по его чувствительному бутону, покрывая его сладкой белой вуалью, растирая нежными, круговыми движениями. Трепещущие мышцы отозвались, сократившись под её прикосновением, и Жордан резко втянул воздух, затаив дыхание. Её палец скользнул медленнее, рисуя спираль, затем чуть сильнее надавил, проникая внутрь. Всё внутри Жордана судорожно сжалось, вытягивая из него протяжный, задыхающийся стон. Голова запрокинулась назад, веки дрожали, плотно сомкнувшись, а зубы прикусили нижнюю губу, сдерживая слишком громкие звуки. Марин наблюдала за ним с довольной сосредоточенностью, отмечая каждый ответ его тела. Почувствовав, как он подался ей навстречу, она осторожно добавила второй палец, плавно раздвигая их, двигаясь аккуратно, но уверенно. Её движения становились ритмичными, отточенными, с каждым разом попадая точно в чувствительную точку, заставляя его вздрагивать, стонать, всхлипывать от избытка наслаждения. Он был прекрасен в этот момент — растрёпанный, дрожащий, полностью открытый перед ней. И Марин наслаждалась каждым мгновением, каждым звуком, каждым движением его тела, подчинённого её ласкам. Жордан, дрожа, бросал на Марин затуманенные, полные слёз взгляды, его губы дрожали, едва шепча мольбы — бессвязные, срывающиеся на всхлипы, наполненные нетерпением и жаждой большего. Он был полностью погружён в свои ощущения, полностью раскрыт перед ней, и это делало его ещё более чудесным. Марин, не отрываясь, наблюдала за ним. Её глаза светились нежностью, но в этой нежности таилась уверенная, ласковая строгость. Она наклонилась, оставляя на его колене лёгкий, успокаивающий поцелуй, касаясь кожи с едва ощутимой улыбкой. — Всему своё время, детка, — прошептала она тёплым, обещающим голосом. Но Жордан не мог сдержаться. Он извивался, его тело само тянулось навстречу её движениям, жаждя большего, стремясь к тому, что ещё не наступило. Его грудь судорожно поднималась и опускалась, дыхание сбивалось, а пальцы сжимались в кулаки, как будто он пытался ухватиться за реальность, не дать себе окончательно утонуть. Марин заметила это и лишь усмехнулась. Она легко сжала его, заставляя Жордана вздрогнуть, судорожно втянуть воздух, а затем сорваться на тихий, протяжный стон. Его бёдра дёрнулись вверх, тело выгнулось в напряжении, но Марин держала контроль в своих руках. Её губы вновь нашли его, но теперь в поцелуе не было ни мягкости, ни утешения. Это был голодный, требовательный, властный поцелуй, в котором не оставалось места сомнениям. Она целовала его так глубоко, так страстно, что он едва мог дышать, полностью теряясь в вихре ощущений. И пока он был поглощён этим поцелуем, пока его разум плавился под натиском её губ, она медленно, незаметно добавила третий палец, двигаясь быстрее, точнее, глубже. Жордан застонал в её губы, его дыхание сбилось окончательно, мышцы напряглись, а руки судорожно вцепились в гладкую поверхность стола. Волны наслаждения накрывали его одна за другой, становясь всё интенсивнее, всё ярче, не оставляя ему ни секунды на передышку. Марин, не прерываясь, поцеловала его шею, её губы оставляли за собой жаркие, влажные следы, а затем она слегка прикусила нежную кожу, оставляя после себя тёмные, багровые отметины. Её метки. Она двигалась ниже, медленно, с дразнящей неспешностью, слушая, как каждый её укус вызывает новый, сдавленный звук, срывающийся с его губ. Когда её зубы коснулись маленькой красной бусинки на его груди, Жордан не выдержал. Он вскрикнул, выгибаясь сильнее, его тело пульсировало под её прикосновениями. Марин довольно усмехнулась, её голос прозвучал низко, с нотками явного удовольствия: — Кричи, малыш… Я хочу слышать тебя. И она повторила то же самое со вторым соском, вызывая у него новый, хриплый, пронзительный стон. Он был полностью в её власти. Он знал это. Она знала это. И в этот момент больше ничего не существовало. Только они. Только сладкая, мучительная бесконечность наслаждения, в которую он падал, доверяя ей без остатка. Жордан тяжело дышал, его грудь стремительно поднималась и опускалась, а тело дрожало в сладком напряжении. Его губы были приоткрыты, и с них срывались тихие, сбивчивые стоны, наполненные беспомощной мольбой. Всё его существо горело под её прикосновениями, а пульсирующий от возбуждения член отзывался на каждый её жест, вздрагивая, наполняясь жаром, пока пускал маленькие, липкие капли, которые перемешались со сливками, растекающимися по его животу. Марин замерла на мгновение, наблюдая за этим зрелищем с каким-то безумным восхищением. Его вид — раскрасневшийся, дрожащий, покорный под её прикосновениями — опьянял её сильнее любого вина. В ней разгоралась первобытная жажда обладать им без остатка, запечатлеть на нём каждую эмоцию, каждую каплю удовольствия. Она склонилась ниже, и её губы коснулись его кожи, горячей, подрагивающей под её дыханием. Осторожно, с безграничной нежностью, она начала слизывать сладкую смесь, проводя языком по его животу, наслаждаясь вкусом, ощущением, самой мыслью о том, что он весь только для неё. Жордан сжался, и его тело пронзила новая волна удовольствия, отчего он сдавленно всхлипнул, его пальцы беспомощно цеплялись за гладкую поверхность стола. Он чувствовал, как его сознание растворяется, как он теряет себя в этом вихре ощущений, и единственное, что он мог сделать — это принять её, отдаться ей полностью. — Марин… я… скоро… — выдохнул он едва слышно, голос дрожал, ломался, срывался на стоны. Но закончить он не успел. Тёплая, настойчивая ладонь легла ему на бедро, фиксируя, не позволяя отстраниться, и в тот же миг её движения стали чуть настойчивее, чуть глубже, чуть точнее, доводя его до грани. Жордан вскинулся, выгибая спину в напряжённой дуге. Его губы приоткрылись в беззвучном крике, пока мир рассыпался в ослепительном всплеске наслаждения. Его тело содрогнулось в судорожном оргазме, и он окончательно растворился в ощущении полного, абсолютного освобождения. Марин не отстранялась. Даже когда его дыхание сбилось, даже когда тело его сотрясали судорожные послеоргазменные дрожи, она оставалась рядом, удерживая его, нежно целуя его грудь, его шею, покрывая его кожу легкими, утешительными прикосновениями. Он был прекрасен в эти мгновения. Его полуоткрытые глаза, влажные от слёз, его губы, дрожащие в несмелой улыбке, его сбитое дыхание, ещё не пришедшее в норму. И Марин знала, что никогда, ни с кем, не испытывала ничего подобного. Она склонилась к нему, её пальцы бережно погладили его мокрые волосы, убирая прядь с его лба, и вкрадчиво, горячо прошептала ему в губы: — Ты мой самый нежный, восхитительно чувствительный малыш… Я люблю тебя, Жордан, слышишь? Ты только мой. Её слова были пропитаны чем-то большим, чем просто желание. Это была истина, запечатанная в каждом прикосновении, в каждом взгляде. И Жордан, тяжело дыша, прикрыл глаза, позволяя себе раствориться в этом ощущении абсолютной принадлежности. Марин прикусила его губу, задерживаясь в этом последнем, ленивом поцелуе, не желая разрывать этот миг. Жордан вздрогнул, его дыхание сбилось, и он выдохнул, едва слышно, с дрожащей искренностью: — Я тоже люблю тебя, Марин. Голос был охрипшим, наполненным теплом и пронзительной нежностью. А затем, вдруг застенчиво, он добавил, покраснев: — С днём рождения. Его губы слегка дрожали, багровые от её укусов, влажные от поцелуев, и на них появилась робкая, немного смущённая улыбка. Марин тихо засмеялась низким, насыщенным удовольствием, пропитанным ленью и удовлетворением смехом. Приподнявшись, она позволила себе мгновение рассматривать его — растерянного, раскрасневшегося, с беспорядочно раскинутыми руками, с грудью, мерно вздымающейся в попытках выровнять дыхание. Его кожа светилась от жара, была покрыта испариной, сладкими сливками и следами её безжалостных поцелуев — красными, насыщенными, обещающими расцвести в глубокие багровые пятна. Что-то тёмное, собственническое заурчало внутри неё, просыпаясь с новой силой, и Марин, предвкушая продолжение, прищурилась, проводя пальцами по его груди, лениво очерчивая контуры тела. — Ты сделал мне лучший подарок, который я могла получить, Жордан, — её голос был низким, насыщенным, пропитанным глубоким удовлетворением. Жордан снова покраснел, чуть отвёл взгляд, но по его телу пробежала едва заметная дрожь, выдавая его восторг от её слов. Марин усмехнулась, чувствуя, как её собственное желание разгорается с новой силой. Она медленно наклонилась к нему, приблизив губы к самому его уху, и с дикой, властной мягкостью добавила: — А теперь моя очередь тебя как следует поблагодарить. Жордан затаил дыхание, и этого мгновения оказалось достаточно, чтобы между ними снова вспыхнуло напряжение, будто искра в сухой траве. Он сглотнул, ощущая, как возбуждение вновь заполняет его, как внутри скручивается горячий, сладкий узел, обещающий свести его с ума. — Я… — его голос дрожал, но он собрался с духом и, глубоко вдохнув, выдохнул, не отрываясь от её темного взгляда: — Я не хочу быть единственным полностью открытым. После этих слов он резко отвернул голову, густо заливаясь краской, словно сам испугался своей смелости. Марин на мгновение замерла. Её глаза потемнели, и в них вспыхнул огонь — дикий, необузданный, обещающий ему нечто совершенно новое. — Как захочет мой мальчик, — хрипло выдохнула она, протягивая ему руку. Жордан позволил ей потянуть себя. Его сердце грохотало в груди, а колени слегка подкашивались от предвкушения. Он шел за ней, ведомый её уверенностью, её решительностью, её непререкаемой властью. Когда они переступили порог спальни, Марин без лишних слов захлопнула за ними дверь, запирая их в этом мире сладкого подчинения и неукротимого желания.