"Н" значит Николас

      Сегодня я не был у Гагиных. Сказать взаправду, я не ходил к ним вот уже три дня. Я дурно спал, был раздражителен и в целом пребывал в дурном расположении духа. Причиной тому были опять же Гагины. Да, сразу оба, и брат, и сестра. Вообще-то мне очень нравилось бывать у них. Я уже признал, что они стали исключением из правил в моей градации русских за рубежом, но совершенно не хочу признавать другого: они волнуют мои чувства больше, чем я хотел бы. Оба сразу. И Ася. И Гагин.       Я понял это не сразу, конечно. Поначалу мне было просто приятно общаться с ними, наблюдать за чудачествами Аси и за художественными потугами Гагина. По правде, я уже начал называть его Алекс. Имя его было Александр Николаевич, разумеется, но это дворянское изнеженное Алекс шло ему куда больше. Оно звучало в моей голове так же мягко и свежо, как должно быть, ощущались бы его пушистые каштановые кудри, струясь меж пальцев. О, сколько раз я представлял себе это ощущение, гуляя с ним вдоль Рейна, лёжа в траве с книгой, пока он корпел над этюдами. Столько же раз я представлял себе, что на этом приколотом к мольберту листке бумаги он рисует меня! Но каждый раз я с неудовольствием обнаруживал дуб. Один и тот же ужасающе скучный раскидистый дуб вроде того, под которым умирал князь Болконский. О, русское дворянство! Как ты жалко в своей низменной мании величия! В своих мечтах, в своих грёзах, в своём яростном сопротивлении реальности.       Но Алекс был прекрасен в своих грёзах, в своем искреннем стремлении позаботиться о сестре своей, Асе. Незаконнорожденной Анне Николаевне Гагиной. Признаюсь, читатель. Мне доставляло удовольствие наблюдать за Асей как за Пушкинской неведомой зверушкой: её песни, хохот, слёзы не к месту изрядно забавляли меня. Признаюсь, первое время я даже не знал, что доставляет мне удовольствие большее: наблюдать ли изнеженные, хоть и видавшие воинскую службу черты Гагина, наблюдать ли за тем как дичится нашей с ним дружбы Ася, дразнить её. Одно только знаю точно: одно без другого потеряет смысл. Подобно тому, как в изысканном салате от шеф-повара не хватает простой человеческой соли, так, думается мне, будет не доставать моему другу Гагину крутого нрава Аси, на который он так жалуется.       От чего, скажи мне любезный читатель, мир устроен так, что человек вынужден все время выбирать, без возможности получить и то, и другое? Я взял паузу в общении с Гагиными как раз поэтому, почувствовал, что дальше так быть нельзя. Как бы мне не не хотелось, а выбирать придется, и свершив один выбор назад возвернуться невозможно. Выбор мой неизменно разобьет сердце кому-нибудь из дорогих мне людей. А выбрать придется кого-либо одного. И как огня боялся я, что они меня не дождутся, что оба уедут.       О, читатель! Если ты еще здесь, представь себе пустой, открытый настежь дом и равнодушную пышногрудую немецкую девку ни слова не разумеющую по-нашему. Она подметает дом для новых арендаторов.       Каждый раз просыпался я в холодном поту подобного жуткого видения и отправлялся гулять, пылить вдоль Рейна, бить ноги, стаптывать обувь. И думать о Гагиных. Брате и сестре. Сестре и брате. Одно не существовало для меня без другого. Разделить их было бы просто немыслимо, и тем не менее, чем сильнее я углублялся в рефлексию собственных чувств, тем больше убеждался: мне придется выбрать кого-то одного или потерять обоих. Но какова вероятность, что выбрав, я смогу быть счастлив? Что не буду тосковать, кидать томные взгляды на своего избранника и тосковать по тому, которого отпустил? Какова вероятность, что он или она, в свою очередь будут счастливы? И что найдет свою новую гавань тот, кого отвергнут?       Ася! Эта яблоня-дичка, совсем недавно привитая благородством дворянского происхождения отца своего. Что сделает с собой она, если выбор мой падет на её брата? Не бросится ли со скал в воду, с тех самых скал, по которым так ловко прыгает, как горная козочка, во время наших прогулок?       Алекс! Отставной офицер, бросивший службу ради благоустройства единокровной своей сестры, как знать, не уедешь ли ты на фронт первого попавшегося военного конфликта добровольцем, чтобы схватить шальную пулю или привести домой очередную медаль?       Во истину, читатель, я самый счастливый и самый несчастный человек на свете, ведь я полюбил сразу двоих, а это, увы, невозможно ни по законам божьим ни по человеческим. И потерять их обоих я тоже не в силах, ведь это убьет меня полностью, тогда как потеря кого-то одного лишь наполовину. А за вторую я буду держаться так, как еще ни за что в жизни не держался! Но кого выбрать, кого? Алекса, моего незадачливого художника, моего изнеженного любителя потолковать о высоком, порассуждать о том, что для того, чтобы кем-то стать в этой жизни, придется сильно трудиться, и оставляющего все на словах. Или же Асю, мою прекрасную дикую девушку, носящую самые безумные головные уборы и способную запеть песенку французских моряков прямо в лицо ошеломленным прохожим.       Вздыхаю. Тяжело тяжело вздыхаю. Стоит мне остановиться мысленно на ком-то одном, так все мое естество начинает истово тосковать по второму. Невозможно! Просто невозможно! Однако же, что это, что ждет меня под дверью, когда я возвращаюсь с очередной долгой одиночной прогулки вдоль Рейна. Ну, разумеется, это записка. Мой умный галантный Гагин! Он все понял, а потому не стал ждать меня под дверью. Я знаю это так же хорошо, как и то, что бегать доле бессмысленно. Он просит меня повидаться с ними, Ася справляется о моем здоровье. Наверняка выдумала себе, будто я из-за нее к ним не хожу. Будто сержусь на нее. А мой скромный Алекс? Он не сознает своей красоты и утонченности, такой редкой среди нашего одинакового дворянства. Он готов ради сестры на все. Бросить армию, в которой преуспевал, уехать из родной страны, колесить по городам и весям, дабы занимать её. Удивительно как можно быть таким ответственным в отношении кого-то и таким безответственным в отношении себя!       И, вот, скажи, любезный читатель, как разлучать их? Как брать на себя ответственность за судьбу одного, пренебрегая судьбой другого? И однако мне придется взять на себя такой душевный груз, потому что я принимаю их приглашение. Быть может статься последнее приглашение.       Еще никогда путь в Л. не был для меня настолько тяжелым. Переправляясь со своего берега на соседний, я в полной мере сознавал, что чувствуют души умерших, садясь в лодку к Харону. Холод. И лёгкость. Ужасную, пронизывающую лёгкость. У души ведь нет веса, так? Меня приковывали к лодке лишь тяжкие мои мысли. Александр ждал меня на берегу. — Н! — обрадовался он мне. — Как я рад вас видеть! Вы в последнее время были так заняты… — Меня завалило работой.       Ответом мне была чересчур понимающая улыбка. Мы медленно двинулись от берега знакомой просёлочной дорогой. — Мы с Асей, наверное, скоро уедем, — сказал мне Гагин на половине пути. Он почти не смотрел на меня, зато я мог наблюдать как дрожат его ресницы. Какой смущенный взгляд у него из-под них. — Я думаю, так будет лучше. Мы еще не видели Мюнхен. И Кёльн. Сердце моё ёкнуло. Ах, быть может уже поздно! — Зачем так спешить? — заговорил я, совсем не о том, о чем нужно. — Вы ведь не любите большие города, да и Асе не понравится шум. — Дело не в шуме. — Гагин очаровательно прикусил губу, как делал всегда, когда приходилось говорить о непростых вещах. — Ася, она… — Ася? — переспросил я. Так глупо. — Да, Ася. Она очень скучает по вам. Все время пока вас не было… — А вы? Вы не скучали по мне? — прервал его я невольно, не дал договорить, хотя, признаюсь, отчасти еще и потому что боялся услышать, что происходило с Асей в мое отсутствие. Гагин все-таки взглянул на меня. На устах его была грустная улыбка. В этот миг он удивительно походил на мраморную статую в тех самых музеях, которые я так презираю. В них нет души, есть какая-то застывшая красота. — Скучал, — не стал таиться Алекс. Как мил, как искренен он был в своей непорочной честности! — Но я всё-таки мужчина. Я солдат. И я… я прошел должное воспитание, чтобы властвовать над своими эмоциями. А Ася, с ней это первый раз, понимаете? Я вам сказывал её историю в надежде, что вы поймете и простите ей её диковинное поведение. Это ничего, что вы отдалились. Я понимаю вас. И уважаю ваше решение. Вы вправе… вправе так поступать.       О, дорогой читатель! Каково было слышать мне это! И в особенности сознавать, что ничего-то Гагин не понимает. Я ожидал нашего с ним и с Асей объяснения в доме, но судьба и здесь переиграла меня, решив объяснение устроить много раньше. Пусть так. Пусть так. — Ася плакала все те дни, что вы не заходили к нам, — продолжал Гагин. — Запиралась в комнате, не зная, что у меня есть ключи. Я отпер её третьего дня, обнял, попытался успокоить. О! Она мне все рассказала. Она в вас влюблена. Но вы не влюблены в нее, теперь я это вижу. Это ничего, вы не обязаны. Но ей очень больно. Как брат я обязан помочь ей, защитить, увезти. Вы ведь не влюблены в нее? — он вновь взглянул на меня. Как мне показалось, с надеждой.       Я покачал головой. Сказать, что я влюблен, влюблен в Асю, было бы правдой, но лишь отчасти. А Алекс заслуживал всей полноты картины. — Я так и думал, — кивнул он не без грусти. — Она не тронула вашего сердца. А потому, я увезу её. Проведите этот вечер еще с нами, дабы не бередить сердце, а утром завтра мы уедем. На рассвете. Мне пора была решаться, я чувствовал это. Гагин еще мой, пока мы на улице. Дома же он передаст меня сестре своей, Асе. — Вы не можете уехать. — сказал я ему, дивясь самому себе на избранный повелительный тон. — Да, вы дали слово своему батюшке, я помню, Алекс, дорогой. Но так же помню, что вы собирались быть художником, брать уроки. Собирались и на службу заступать. А для этого рано или поздно придется кончать колесить по свету со своей сестрицей. Анна Николаевна достойнейшая из женщин. Уверен, когда она станет старше она поймет ваше решение и разделит его. — Вы хотите, чтобы я остался? — неведомым образом разобрал в моей отповеди мои истинные намерения Гагин. — Очень хочу. — Но почему? Ведь вы не женитесь на Асе, а на ней непременно нужно жениться. — Все верно, не женюсь. Но я люблю вас, дорогой Алекс. И Асю. Я люблю вас обоих. — Ах, нет, нет, это решительно невозможно! — он попробовал отпрянуть от меня, но я, бог ведает откуда взявший решимость, ухватил его за локоть, не давая ускользнуть. — Послушайте, Алекс, прошу. Просто выслушайте меня, а потом, потом решайтесь. Вы образованы, вы состояли на службе, вы дворянского происхождения и хорошо воспитаны. Поедемте в Россию, все трое. Там вас с радостью примут на службу обратно. Я стану опекуном Аси, мы вместе устроим её судьбу. — в этот миг мне показалось, что я говорю, думаю, делаю все верно. Анна Николаевна безусловно решительнее, сильнее своего брата. Уж если кому опекун и нужен, так Александру Николаевичу, который без твердой руки и властного тона не будет знать, куда ему двигаться. Я нужен ему. Я ему нужнее, чем Асе. Анна Николаевна справится, а он нет. — Но это разобьет ей сердце! — воскликнул он, глядя на меня своими большими серо-голубыми глазами. — Не разобьет, ведь мы будем рядом. Втроем: вы, я и она. — убеждающе зашептал я, уверенный, что предлагаю разумность.       Гагин еще пытался отрицательно качать головой, но я видел, что он уже мне покорился. Он привык быть ведомым, мой дорогой Алекс. Мы подошли к дому. Анна Николаевна встретила нас в дверях. — Посмотри, кого я тебе привел, — неловко улыбнулся ей Гагин, опиравшийся на мой локоть. Я и сам не заметил, как взял его под руку. — А я думала, вы про нас забыли, — сказала она, глядя на меня несколько с вызовом. Впрочем, уже через мгновение она расхохоталась и отбежала в сторону. — Вы под ручку ходите, только зонтиков не хватает! — Зонтики купим, Анна Николаевна, — кивнул я. — В России без них никуда. Там уже с месяц как дождь льет. Но все-таки родина.       Она переменилась в лице. — В России? Вы уезжаете? — Нет. Мы уезжаем. Вы, я и ваш брат.       Глаза её, простоватые, слегка на выкате, вероятно доставшиеся от матери, округлились еще больше. Ей жутко не шел капор. Делал её и без того круглое, просторусское лицо по истине блиннообразным. Алекс, благородная душа, не говорил ей, как дурно она одевалась. — Зачем же? У нас там все продано, что было от батюшки. И матушкин дом тоже. — Ваш брат заступает на службу. А для этого надобно вернуться, — благородно объяснил я.       Глаза Аси слегка помутились. Какая-то дымка, завеса пала на них, от чего мне стало тревожно. — А вы? От чего вы едете с нами? — спросила она с волнением. — Я соскучился по родине, да и вашему брату понадобится поддержка, — не стал таиться я. В самом деле, таким нерешительным людям, как Гагин, без нее никак нельзя. Ася же сделалась вдруг еще боле холодна. Она вся как будто отдалилась, хоть физически и не сделала ни шага в сторону. Она бросила взгляд на брата, который постарался сделаться еще более незаметным, сослался на какие-то дела и скрылся на втором этаже. — Я не поеду с вами. — сказала Анна Николаевна, когда за Гагиным закрылась дверь. — Я не тоскую по родине, мне там нет места, и вы знаете почему. Не я выбирала родиться маргиналом. Батюшка и маменька решили за меня. Маменька воспитывала меня в строгости, батюшка же наоборот, когда взял на воспитание после её смерти. Я знаю, что вы обо мне думаете. Вы сказали, что я читаю дурацкие книжки, что девушкам вообще не надобно читать. Что ж, здешние люди так не считают. Фрау Либбе очень добра ко мне, я не хотела бы покидать её. Она замечательная компаньонка. А вы езжайте с моим братом.       По её глазам во время этой пламенной речи я видел, что стоит мне сказать слово, всего одно слово, и она останется. Но я не сказал его. Решительность женщин всегда пугала меня, как, должно быть, и всех подобных мне представителей сильного пола. Глаза Аси пламенели передо мной. А наверху меня ждал тихий покладистый Гагин. Мой выбор был уже сделан, Ася это видела. — Прощайте, — сказала она. — Я прогуляюсь. Не ждите меня с Алексом, предоставляю вас друг другу. — И выскочила вон, в теплоту немецкой ночи.       Мы с Гагиным провели тревожный вечер в её ожидании. Но Ася не вернулась и на утро. Тогда мы пошли искать её. Соседка фрау Либбе, живущая у подножья скал, едва ли не на самом пляже, сказала нам, будто видела что на рассвете, еще не было и шести, к дому фрау Либбе подъехал экипаж. Бодрая старушка в сопровождении девицы погрузила свои вещи и укатила путешествовать по Германии, как всегда и хотела. Девушка, разумеется, была наша Ася.       Я увёз Алекса в Россию. Мне стоило больших усилий успокоить его, убедить, что произошедшим он не нарушил данного у смертного отцовского ложа слова. Просто Ася выросла и сама решила свою судьбу.       Больше мы её никогда не видели. Мы прожили с Гагиным счастливую жизнь как компаньоны, а о наших запретных чувствах друг к другу никто так и не узнал. Он закончил службу в чине есаула, а я смог издать сборник своих путевых очерков по Европе и имел успех. Как сложилась судьба Аси нам не ведомо, но хотелось бы верить, что эта смелая и решительная женщина обрела свое счастье, для которого я, увы, оказался слишком слаб.