Свечность

В комнате горят свечи; их живые и дышащие тени плавно танцуют на стенах, и Арсений, сидящий в массивном кожаном кресле в самом углу, кажется такой же проекцией — переменчивой, готовой погаснуть при слишком сильном дуновении, но это ощущение ошибочно: он в жизни Антона — величайшая константа. Пахнет воском и цитрусом Арсовой туалетной воды. Антону кажется, что эти запахи не вытравить из него уже никогда, они впитались в кожу и душу и всегда с ним рядом: шагают каждый день на работу, пишут музыку по вечерам и ложатся на кровать третьим нужным между ними с Арсением. Это началось, кажется, ещё до того, как Арсений впервые раскрасил его тело горячим воском, может, в их самое первое занятие любовью, когда свечи создавали романтическую обстановку, и Антон, сжимая Арсения бёдрами, дрожал под ним таким же робким пламенем и дышал не воздухом, а только им. Или, может, после того случая в ванной, когда рука Арсения двигалась так хорошо и правильно, но раз за разом останавливалась за секунду до оргазма, и Антон, распластанный желанием и мольбой, дёргался в наполненной ванне так сильно, что нога в какой-то момент зацепила стоящие на краю свечи и опрокинула их в воду, а коврик, как и халат Арсения, после можно было выжимать. Или, вероятнее всего, всё случилось ещё в момент знакомства: Арсений тогда улыбнулся, подошёл слишком близко, сжал его руку, не отпуская дольше положенного, и пока длился контакт их взглядов и ладоней, Антон слушал его запах, краснел и где-то на уровне подсознания возникло странное понимание: ты моё, а я — твоё, и оно оказалось пророческим. Сегодня свечи расставлены хитро: Арсений почти полностью скрыт во мраке, а Антон, стоит ему занять положенное место, будет максимально выставлен на обзор со всеми своими честными реакциями, от которых Арс приходит в восторг. Они вместе уже много лет, но это ещё одна постоянная в его жизни, которая, он надеется, будет существовать всегда. Антон не знает, символизм это или случайность, но в своём свободном белом одеянии перед затянутым в строгий чёрный костюм Арсением он чувствует себя самым падшим ангелом из всех — и самым счастливым. Хотя какая может быть случайность, если дело касается Арсения, у него и слова-то такого в словаре нет. Всё продумано до мелочей, выстроено в крепкую конструкцию, которая не упадёт даже при землетрясении в двенадцать баллов. Кажется, именно это умение перекраивать обстоятельства под себя, а также глубинная уверенность в каждом собственном шаге и слове когда-то Антона и покорили. Сразу после ярких синих глаз и воздушного звонкого смеха. Арсений весь соткан из контрастов, сплетён из на первый взгляд противоречащих друг другу лоскутов, но всё это создаёт неповторимый и безукоризненный ансамбль, противостоять которому невозможно. Можно только пасть ниц и с радостью принимать всё, чем он захочет тебя осчастливить. Антон выдыхает загустевший воздух, впиваясь на секунду ногтями в ладони, делает ровно пять шагов вглубь комнаты и плавно опускается на колени. Рядом лежит бархатная подушка на случай, если заболит когда-то давно травмированное колено, но пока ему хочется так, чтобы прочувствовать всё сполна, в том числе и гладкий твёрдый пол. Поднимать голову нельзя, поэтому он рассматривает привычный узор деревянных дощечек ламината, но почти сразу скользит взглядом к широко расставленным ногам. Хочется снять с Арсения ботинки, стянуть носки и, закатав штанины, зацеловать по очереди изящные щиколотки. После опустить одну ногу себе на бедро, чтобы не мёрзла на полу, а вторую поднять выше, пройтись по ней с нажимом большими пальцами, разогревая, и провести языком от пятки до пальцев. Пощекотать между ними, чтобы нога инстинктивно дёрнулась, а Арсений высоко ахнул, прикусить мизинец, облизать свод стопы и подуть на влажную кожу. Антон в такие моменты очень хорошо понимает, почему Арсений обожает на него смотреть, пока доводит и распаляет. Когда ему можно доставлять Арсу наслаждение, он старается так, как не старался нигде и ни с кем, и лучшая похвала — это даже не слова, а то, каким сияющим взглядом смотрит на него расслабленный Арсений после. Как целует, как прижимает к себе, как всё-таки шепчет что-то, а Антон, оглушённый, улавливает лишь интонацию, но и её так бесконечно много, что иногда даже глаза начинают слезиться, и он прячет их в Арсовом плече, а после дрожит, когда солёных век касаются любимые губы. Или он мог бы раздеться, забраться на полностью одетого Арса сверху, высвободить его член и устроить шоу. Антон бы смущался, как и всегда в такой позе, а Арсений бы демонстративно заводил руки за голову, вынуждая сгорать и от стыда, и от желания добиться того, чтобы его потрогали-пожалуйста-мнеоченьнадо. Он бы выводил восьмёрки бёдрами, сжимался на члене, замедлялся, почти замирая, а после ускорялся, чувствуя, как горят мышцы. Он бы прижался в итоге к Арсению всем телом, доверчиво сдаваясь, и его ягодиц наконец-то коснулись бы ладони, чтобы мимолётно приласкать, а после — звонко шлёпнуть, и ещё раз, и ещё, а затем схватить и насаживать на себя в жёстком темпе, чтобы Антон уже не мог даже стонать, и Арсений кончил бы внутрь, но не позволил слезть, чтобы он лежал на нём и мучительно осознавал, как течёт. Арс бы ещё наверняка это комментировал, а Антон, румяный с ног до головы, в попытке его отвлечь и точно зная, что не получится, прикусил бы его за сосок, за что потом бы извивался на пальцах без возможности кончить и молил о пощаде. Или Антон мог бы подползти ближе, расстегнуть ширинку на его брюках, достать член и погрузить его в рот сразу, без прелюдий. Он бы не втягивал щёки и не шевелил языком, просто держал его во рту максимально долго, постепенно успокаиваясь и заглушая шум в голове. Арсений в такие моменты его не торопит, лишь гладит по голове осторожно, пока Антон переживает свой особенный вид катарсиса, и нежит после, когда у Антона не остаётся желания ни двигаться, ни говорить, только прятаться в уютном коконе Арсовых конечностей. Но сегодня у них другой сценарий. Сегодня Антону нельзя Арсения трогать — пальцы тут же сводит от желания прикоснуться, но «хорошие мальчики не нарушают правила, Антон». Антон очень хочет быть хорошим мальчиком для Арсения. Правда, такие мальчики, наверное, и не представляют всякое, сидя перед кем-то на коленях. От фантазий Антону становится душно. Он переводит взгляд на свой пах и замечает влажное пятно там, где член натянул полупрозрачную ткань. Он слышит приглушённый смешок и чувствует, как краснеет ушами. Арсений наверняка заметил его возбуждение, но пока Антон не собирается кончать в штаны, ничего не скажет и не сделает. Антон точно-точно не собирается, поэтому, сжав колени сильнее, пытается думать о чём-то отвлечённом. Вот пол, например. Хороший пол, крепкий, почти как хватка Арсения на его шее, когда он берёт его сзади и заставляет откинуться на себя, чтобы Антон не глушил стоны в подушке. Плохой пример. Но кто бы смог остаться равнодушным, находясь рядом с Арсением? Антон никогда так не умел. Да и Арсений не выпускал его из постели, пока не привёл в состояние полнейшего безобразия, а после этого прошло слишком мало времени и всего один прохладный душ, чтобы его отпустило. Остаётся только надеяться на то, что он не взорвётся от возбуждения, заполнив комнату тысячей маленьких с ума сходящих по Арсению Антонов. Постепенно ему удаётся если не успокоиться, то хотя бы словить ровную, плавную волну предвкушения без намёка на нетерпеливую жажду. Когда рука Арсения зарывается в его волосы, он не вздрагивает — ждал. Да и тело, кажется, всегда настроено на Арсения, самостоятельно выискивая его в окружающем пространстве. Время у ног Арсения тянется странно, поэтому он не понимает, прошло пять минут или час, но касание ощущается необходимым как воздух. Длинные пальцы перебирают кудри ласково, но оттягивают порой на грани, и Антона этим контрастом разматывает. Раздражённые Арсением ранее соски трутся о ткань при каждом вдохе, добавляя в этот коктейль из эмоций щепотку приятной боли. — Ближе. Антон, повинуясь хорошо поставленному голосу, послушно двигается ещё на шаг ближе. Теперь ноги Арсения окружают его с двух сторон, и коснуться снова хочется невероятно сильно, без разницы, какой именно его части, но он не успевает даже начать воображать, как Арсений тянет его за волосы и утыкает лицом в свой пах. Воздух не перекрывает, но дышать всё равно становится сложнее, потому что Антон щекой ощущает твёрдость его члена под слоем ткани. Арсений возбуждён — и это сделал Антон, просто сидя перед ним. От этого осознания в животе что-то расширяется и вспыхивает, заполняя внутренности обжигающими искрами. Пальцы Арсения ползут ниже, пуская мурашечную дрожь по позвоночнику, и ныряют под звенья чокера. У Антона тут же перехватывает дыхание — приходится прикусить губу, чтобы не позволить ни одному звуку прорваться наружу. Он жмурится и покрывается мурашками уже весь, когда Арсений гладит кожу под украшением уверенными движениями слева направо. Он чувствует себя нужным и важным, но вместе с тем — распалённым уже на отметке выше среднего, а впереди ещё целый раунд. Ему очень хочется облизать член Арсения через ткань, повернуться и потереться о его ногу, стыдно и пошло, и, кажется, хватит всего пары движений, чтобы сорваться, но услышать долгожданное и сокровенное «хороший мальчик» хочется сильнее. Поэтому Антон терпит. Даже когда Арсений неслышно щёлкает пультом, из-за чего Антона выгибает от интенсивности ощущений внутри, он держит руки на коленях. Лицом впечатывается в пах сильнее, одновременно прячась и справляясь благодаря этому контакту, но молчит. Невыносимо. Арсений чередует режимы, играясь, и возбуждение то проходит по нервным окончаниям лёгким бризом, то путает их, как электрические провода, бурей, и у Антона сносит крышу и шатает фундамент, пока он сжимает зубы и дёргается под этим контролируемым Арсением напряжением. Ощущение времени окончательно его покидает, да и пространство фокусируется лишь в ногах Арсения, между которыми он молча мечется. Это длится, кажется, бесконечно, и когда вибрация внутри прекращается, Антон даже не сразу это понимает. В реальность его возвращают бережные ладони, аккуратно обхватывающие влажные щёки и предлагающие взглянуть на их обладателя. Антон моргает, прогоняя слёзы, и видит, наконец, лицо Арсения. Тот смотрит с нежностью и восхищением, в его улыбке Антон считывает гордость, и внутри всё снова переворачивается, перестраиваясь правильно, когда Арсений говорит заветные слова: — Хороший мой мальчик. Потом Арсений поднимает его с пола и сажает себе на колени. Антон, измученный и обессиленный, жмётся к нему в поисках освобождения, тычется губами куда-то в шею в поисках большей близости и, кажется, вибрирует уже сам, без подручных средств. Рука Арсения забирается в его штаны и сжимается на мокром от смазки и изнывающем члене. Антон кусает внутреннюю сторону щеки, чтобы не сорваться, но Арсений мягко разрешает: — Давай, кот, можно. Он стонет благодарно, и Арсений успевает провести рукой лишь пару раз, когда Антон, всхлипнув, кончает. Его трясёт, он, как слепой котёнок, тянет лицо вверх, и Арсений понятливо целует его в губы, заземляя лаской, обнимает двумя руками, вжимая в себя и даря ощущение безопасности и уверенности. Из Антона рвутся какие-то звуки, пока оргазм остаточно гуляет по телу, но они теряются во рту Арсения, в их смешавшемся дыхании и одном на двоих чувстве. Когда Антон затихает, успокаиваясь окончательно, Арсений разрывает поцелуй, обхватывает его лицо двумя руками и, глядя в глаза, говорит: — Самый лучший.