Мир как улика

      На улице был ледяной ноябрьский ветер, и ещё у меня уже второй час болела голова, и в ней всё путалось, как будто и мне семьдесят лет с подкрадывающейся деменцией.       Факты: в один и тот же день на мгновение остановились все часы, я осознала себя, тётеньке пришло Откровение с обещанием прихода Предателя, дед услышал про Шестеро и Семеро, его дочь словила инсульт, из которого не выбралась (и, думаю, из-за которого он вообще запомнил эту фразу, хоть и не поверил тогда, что это какое-то там пророчество).       Факты: моё тело было создано с нуля летом 1996 года, я умею разговаривать с животными, у меня есть странности с памятью первых лет, как будто у меня существуют разные потоки воспоминаний, я и все мои близкие не стареют, я могу открывать порталы, подмирье так похоже на что-то земное и привычное мне, как будто оно создано для меня, наверняка я что-то ещё забыла.       По-моему, в рамках этой теории я действительно подхожу на роль Бога-Предателя. Интересно, как меня должны звать во всём этом сеттинге, Люцефира?       Это всё я выдала Джентли, а он ответил:       — Прекращай, пожалуйста, нести хуйню, очевидно что все эти имена были выдуманные позже, и давай остановимся на первом Откровении, где не боги, а первопринципы. Ну и вообще, если мы что-то увидели из этого расследования, так это то, как в зависимости от описания всё меняется. На форуме тебя описывали как наркоманку, лесбиянку и блядь, и что, ты же не думаешь что они лучше тебя знают, какой ты ориентации? Или вот дед описывает Советский Союз как лучший в мире потерянный рай, но это не значит что это так и есть, это оценочное суждение.       Давайте же отбросим все оценочные суждения относительно того, кто там из богов вселенское Добро и вселенское Зло, давайте посмотрим на саму лежащую под этим всем идею, тем более что мы понимаем что это в любом случае прошло через человеческий разум и было им чудовищно искажено.       И ещё, обращаю ваше увожаемое внимание на то, что как только речь заходит про богов, ты начинаешь ругаться без умолку, и у тебя чудовищно портится настроение. Это уже и правда похоже на психическую травму.              И вот тогда я заметила, что мне невыносимо думать даже в контексте этой безумной секты, кто там Бог и сколько их, и единственное, наверное, к чему я каким-то образом могу подключиться это как раз наоборот, те самые оценочные суждения.       Я вспоминаю, как я с самого начала ненавидела всё, что связано с ответственностью, и всё, что связано с паранормальностью, божественным, прочими чудесами, и насколько я абсурдно не замечала странности в том, что я умею разговаривать с животными, и насколько я была психологически абсолютно простым, абсолютно здоровым человеком, как-то слишком здоровым, и только наталкиваясь на какие-то чудеса я менялась и уходила вглубь.       Ещё я вспоминаю, как со Змеем лежали и говорили, что мы оба должны пойти в сторону своей невыносимости… Только он-то знал, куда ему надо, знал, что для него невыносимо вернуться и невыносимо извиниться, а я всё перебирала, что же для меня является настолько травматично невыносимым, и ничего не могла найти. Пойди туда, не знаю куда, найди то, не знаю что.       Ещё я вспоминаю, что никогда не чувствовала отторжения к богам других миров, и ничего не имела против существования богов как таковых. Я знала, что в этом мире нет и не может быть ни богов, ни магии, но вот к отсутствию магии я относилась как к погодному явлению, ну нет и нет.       Было ровно две темы, которые были для меня всегда невыносимы настолько, что я даже не могла их увидеть в разговоре со Змеем, невыносимы настолько, что никто вокруг меня не говорил об этом со мной, потому что я превращалась в злобную истеричку — моё происхождение и возможность существования богов в моём мире.              Джентли продолжал бурлить: господи, даже ни один из сектантов не связывал тебя с этим всем, это персональная дедова зацикленность на тебе, возникшая по совершенно неэзотерическим причинам, почему ты всё время споришь с самой тупой частью всего этого. Допустим, какие-то божественные сущности в каком-то виде существовали и что-то с ними действительно произошло, но это же совершенно не значит что ты и есть одна из них, что за мегаломания? Ну в крайнем случае ты реально хранитель этого мира и создалась из нихуя и божественной воли, так это не должно было бы тебя расстроить, ты же хотела эволюционировать из улиточки. И вообще, ты всегда ратовала за то что в твоем мире магии нет и заебись что нет, и саму идею богов ты ненавидишь, ну и в Откровении говорится что этот Предатель по сути избавил мир от магии и от богов, разве это не здорово, разве это не лучший из миров?              Я всегда думала, как же странно так получается, что не осталось ни одной улики, связывающей меня с прошлой жизнью, я гениальный расследователь, всегда нахожу какие-то хвосты ведущие в прошлое, а здесь ничего.       И вот я иду по ледяной улице с омерзительным ветром, у меня болит голова, и вдруг я понимаю что весь этот мир является большой уликой, я всегда знала что в этом мире нет магии и нет бога, просто знала, меня не смущал тот факт, что в соседних мирах боги есть, я просто знала, как знает владелец квартиры что у него нет шуруповёрта, можете сколько угодно его искать по углам, но если он не покупал шуруповёрт и не клал его в шкаф, то там его нет.       Когда я рассказывала Змею о том, почему я хочу спасти этот мир, и почему я хочу в нем остаться, я говорила, что этот мир идеально подходит именно мне, прямым текстом сказала, что у меня к нему душевное сродство.       Я совершенно не пришла в себя, не успокоилась и не приняла никаких решений, но я замерзла вусмерть, и пошла наверх греться раньше чем успела понять куда я иду.              Я включила все две работающие комфорки электроплиты (две другие, конечно же, не работали) и молча сидела возле неё в куртке и дула на кипяток с пакетиком майского чая. По стене полз таракан. Табуретка подо мной покачивалась, одна из ножек была короче других.       Я чувствовала то же что и там, в подмирье, со Змеем — абсолютную готовность защищать этот мир абсолютно любой ценой. Это было неуместное чувство, никто не требовал от меня сейчас спасать мир, и это вдруг показалось мне какой-то ниточкой, которая может привести меня к разгадке.       Как будто на самом деле я всё помню, просто не хочу об этом думать.       Это чувство готовности защищать любой ценой странно противопоставлялось во мне рассказам, что я такой плохой взял и просто так непонятно зачем убил прекрасных богов и магию.       Это было чувство в духе “ну посмотрите на меня, я похож на человека который сделает такую хрень”?       Я бы ни за что, никогда, никого не убила. Разве что… если бы это был единственный способ сохранить что-то невообразимо, бесконечно, несоизмеримо, абсолютно более ценное.       Там, в подмирье, я была готова защищать мир любой ценой.              И я вспомнила.       Я сидела на хромой табуретке, посреди замызганной кухни и рассказывала, захлёбываясь, и наблюдая сквозь слезы, как по стене бежит таракан. Обстановка подходила излияниям советского алкоголика, но даже водки не было.              — В общем… не обращайте внимания что я говорю какую-то дичь, пусть это будет.. художественная форма.       Допустим, когда-то на Земле был Олимп, и там жили Первопринципы. Допустим, их было семь — я не помню сколько, и не уверена даже что это исчисляется целыми числами, но семь правдоподобное число, не один и не сто. Допустим, один из них я, и будем говорить про меня и остальных шестерых.       Ну… конечно, они были не антропоморфны. Я даже не уверена, что их — нас — можно было назвать семью отдельными сущностями. И все они были совершенно, чудовищно, до трепета прекрасны. Каждый воплощал какое-то абсолютно прекрасное начало, один первопринцип целиком. Если смотреть на любого из них, казалось, что именно в нём и сокрыт самый главный ответ на всё, он и есть воплощение смысла бытия. А когда они были все вместе, они сплетались в такую симфонию совершенства, что она слепила душу, как полуденное солнце глаза.       И они были созданы, чтобы творить этот мир. Видимо, демиург решил пойти обходным путем и создал не мир целиком, но первичную космическую глину и тех, кто сам способен творить.       Они были всесильны. И они вместе искали самую правильную форму мира. Они искали баланс. Они искали то, что у всех вызовет чувство “вот же оно, то что надо”.       Мм… судя по всему, сотворить мир вообще не так просто.       Но ещё — когда демиург создает мир, он не думает о других мирах, это аксиома демиургии. Но демиург знает, что это не единственный мир, который он может создать, и он не обязан в нём жить. Он делает мир не под себя, а ради самого акта творения. А у Богов был единственный мир, который они должны сделать идеально, и в котором они будут жить всю свою вечность. И здесь всесилие обращалось в полнейшее бессилие узника в камере на семерых.       И чем дальше, тем больше всё как-то… не ладилось. Сначала они играли с миром, изменяя его так и сяк, и пластичный, новорожденный мир послушно превращался во что угодно. Но мир подрастал, мир требовал найти себе форму, мир уже не мог так легко превращаться во что угодно. И каждый раз, когда его заставляли меняться, ему было больно и что-то в нём ломалось.       Боги знали об этом… и понимали, что нужно поскорее прийти к какому-то решению. Но они не могли.       Прекрасные первопринципы… собирались за пиршественным столом и превращались в ЁБАНЫЕ БЛЯДЬ первогрехи просто нахуй. Нет, не так. Вы не понимаете, не так. Это как… как родовое поместье, в котором надо только отремонтировать крыльцо и прополоть сад, а потом перестелить полы, а потом победить чёрную плесень на стенах, а потом найти способ отапливать весь дом, чтобы сырость его не убивала, а потом оказывается, что у тебя есть стены, крыша, пол, земля, требующие миллионных вложений, а дома у тебя нет. Это такая апория о грехах, которая начинается с того, что прекрасные первопринципы сплетаются в любви и ищут единственный на всех путь. И продолжается тем что они сплетаются и ищут, только тебе кажется что они уже бы должны бы найти — но ведь это сложное дело, оно не бывает быстро? Потом тебе кажется, что ведь без кризиса, без настоящих поисков наверно и вообще невозможно создать что-то прочное. Потом тебе кажется, что они же боги, они же не могут проебаться, как не договорившиеся о цене торговки. Потом тебе кажется, что ты можешь что-нибудь сделать, несмотря на то что ты здесь никто, принципиально никто.       То что я помню лучше всего из всей прошлой жизни — это боль мира и свой тоскливый страх перед каждым пиром.       Да, кем был я… Я даже не был одним из божеств, наверно. Я не имел возможности созидать и не имел права созидать. Я только должен был смотреть на мир и рассказывать им, что у них получилось. Что-то вроде переводчика с мирского. Я не видел мир от сгустков энергии до всей вселенной, не видел время от начала и до конца бесконечности, не мог сплетать струны первоматерии в узор, не слышал музыку сфер — но я был способен чувствовать мир, что бы под этим ни подразумевалось. В первое время мне было щекотно и игриво, потом по-всякому… нет, не по-всякому, это неправильное описание. Потом была какофония из боли мира, из трогательных попыток мира растить себя, из головокружения мира, из ужаса умирающего мира, когда боги совсем уж проёбывались, из детской радости мира, когда ему давали пространство для самосозидания, из сияющей нежности мира к творимой им красоте, и я прыгал на этих горках вверх и вниз, честно донося каждое своё ощущение, оставаясь почти беспристрастным, работая как передатчик. А они злились на меня, потому что я всё время приносил им дурные вести, и всё время я — ну, с их точки зрения я — был недоволен их решениями. То огорчался от их гениальных идей, то требовал спасать мир, когда они думали, что процесс идёт верно.       А потом в мире не осталось ничего кроме боли, и во мне не осталось ничего кроме боли, а у них не осталось никакого желания об этом слышать, а у меня не осталось сил на них смотреть, и видеть, во что они превратились, и самое ужасное — мир, исковерканный, непрочный, лишенный законов — был живой и боролся за свою жизнь с неослабевающей жаждой жизни. Но голос его у меня внутри звучал всё тише и я знал, что скоро он умолкнет навсегда.       Я пытался сказать, что тогда и вы умрете, мы все умрем — но они не слышали этого, они уже привыкли к моему нытью. Тем более что, признаюсь, я был неубедителен. Здесь… тогда… у меня не осталось уже ни надежды на своё счастье, ни любви к ним, ни желания их защищать — а когда-то я так радовался, что вся боль мира не пойдет дальше меня. Я должен был стоять ровно посредине. На границе между миром и богами. Но это уже была не граница, это уже было поле боя, на котором они нападали, а я пытался защитить…       А потом был последний пир. На котором я в очередной раз, в очередные изо всех сил, попытался им что-то донести, уже потеряв всякое чёртово равновесие, уже готовый хоть отдать себя в жертву, если бы это помогло. Но я даже не был для них равным, и у меня не получалось даже… даже обратить на себя внимание. Они были как волны, бьющиеся о берег, как сталкивающиеся армии на поле боя, как дети, рвущие игрушку друг у друга из рук. Ничего уже не поможет. Ничего уже не помогло. Никто ведь не говорил что этот эксперимент удастся. Нет никакого такого закона, что все миры выживают и в конце всё всегда будет хорошо.       Спор разрастался, каждый был уверен что именно он знает как надо, и я почувствовал как умирающий мир разрывают на куски, и вот сейчас существует одна-единственная граница, граница между Его жизнью и Его смертью.              И вот тут мне стало наплевать.       Нет, не стало.       Но я принял сторону.              Дальше я помню смутно, да и происходило всё в считанные мгновения.              Я не мог ничего создавать. Но я мог отнимать. Я был единственный, кто мог открыть любой шлюз и все семь шлюзов одновременно. Шлюзы между обителью Первопринципов и миром, который они создают. Так, чтобы вся магия из нашей Сферы Богов вытекла в мир и впиталась в него. Этой магии хватит, чтобы придать миру какую-то наиболее простую и устойчивую форму, в которой он сможет жить дальше.       Но если отнять у богов всю магию, тогда… тогда боги перестанут быть богами, боги умрут. Может быть, не умрут, а станут обычными смертными, но для вечного бога что минута, что шестьдесят лет — мгновенная смерть.       Я знал, что это настоящее предательство, и что никакая история, в которой ради чего бы то ни было, главный герой подло убивает близких, не заканчивается хорошо, и никогда это не становится историей о победе.       Но сейчас — в это мгновение и уже никогда больше — все их потоки магии открыты. И мне нечем им угрожать, но у меня есть шанс воспользоваться неожиданностью.       Это было логичное решение, ведь если бы мир умер, то следом бы умерли и мы, и лучше спасти хоть что-то, чем не спасти ничего, но я не думал и не помнил об этом.       Я выбрал не единицу (или миллиарды, смотря как считать), которая больше восьмерки помноженной на ноль, я выбрал мир.              Я тоже, конечно, умер. Я знал, что умру и принес себя в жертву без сожалений. Того бога границ больше нет, есть Ann, которая 27 лет не помнила ничего, а сейчас нашла воспоминания из прошлой жизни. Но я помню его любовь, его боль, его разочарование, его отчаяние и его преступление.       Я Ann, я не верю в безвыходные ситуации и спрашиваю у того существа — а ты уверен, что сделал всё, что в твоих силах? Почему ты довёл до такой ситуации? Может быть, ты на самом деле этого и хотел?              Я не знаю. Может быть, я хотел отомстить им за ту боль, которую они причинили лично мне, когда растеряли свою красоту. Но скорее — я не верил, уже давно не верил в то что они могут её вернуть и стать прежними или переродиться во что-то новое. Что они могут что-то, кроме как разложиться до конца, заберя с собой мир.       Я не знаю. Сначала я очень долго, из последних сил, пытался делать то, для чего был создан, а потом я стоял на границе и от боли во мне не осталось не было ничего, что может рассуждать здраво.              В наследство мне, Ann, осталось многое.       Моё отстутствие памяти — Змей говорил, что по его мнению, моя потеря памяти не часть происходящего с миром, а какая-то личная травма. Оказалось, и правда так.       Моя ненависть к богам и отвращение при одном упоминании о богах.       Моя истерика при разговорах о моём происхождении.       Мой всепоглощающий страх ответственности за что бы то ни было.       Моя потребность действовать рассудительно и логично, чтобы никогда больше не попадать в такие вот омерзительные и безвыходные ситуации.       И моя готовность защитить свой мир, даже если это невозможно.       Ещё, похоже, по каким-то неясным законам метафизики в наследство осталась моя способность видеть подмирье, ходить сквозь порталы, понимать животных, создавать вокруг себя пространство в котором никто не стареет, и хер знает что ещё.              И всё-таки, вспоминая, сначала я чувствовала, что я сделала добро. Прошлый-я защитил что-то очень ценное, у чего есть будущее, от того, у чего уже никакого будущего нет. Там я был на высоте духа, и внутри меня не было ни капли жестокости и озлобленности, ни капли эгоизма и мелочности, и были только любовь, боль и желание спасти тех, кого любишь.       И постепенно я понимала, что это было не добросовестное заблуждение, а самое простое предательство и ослепление манией величия. Сначала казалось, это я, Ann, видя результаты и смотря на те ссоры со стороны, не одобряю того первопринципа-предателя. Но… если бы он тогда был уверен, что поступил правильно, ему не понадобилось бы это забывать.       Нет, уже пытаясь справиться с потоками энергии, он понял что переоценил свои возможности, или даже хуже, он просто не додумал мысль до конца.       Этот мир умирал — и не ожил. Это мир был сделан кое-как, не как должно. Я не демиург, всё что я смог тогда — это скопировать слепок чего-то подсмотренного в другом мире и использовать его как точку кристаллизации для хлынувшей энергии. И казалось, что её хватило… Её хватило для создания, но этого было недостаточно.       Чтобы мир мог жить, нужны договорившиеся между собой все первопринципы, не больше и не меньше. Да, главный секрет был в том, что они — мы — должны были стать желточным мешком, из которого формируется зародыш, который затем созреет в птенца, вылупится из яйца и побежит. Каждый из нас должен был отдать новому миру всего себя целиком. А мы этого не знали. И, может быть, именно я должен был это понять и сообщить остальным. Но каждый должен был совершить эту жертву добровольно, поэтому шлюзов было семь, по числу нас, а я разбил яйцо до того, как птенец созрел.       Так что да — всё это было зря. По божественным меркам, этот мир просуществовал полсекунды.              Это невыносимо тяжело признать. В момент, когда я принимал это решение, я буквально поставил всё на кон, поняв — решив — что есть что-то выше, чем даже моя честь, моя мораль, моё представление о добре и зле… есть что-то выше. И ты идёшь в ад ради чего-то реально большего, и если оказывается, что ты сам себя обманул, ты просто так пошёл в ад и никого этим не спас, просто так совершил зло — это невыносимо страшный момент, более невыносимый, чем если ты просто струсил. Может быть, не для всех, но для меня — да, на моём посту трусость меньший грех, чем самовлюблённая жестокость.       Ё-моё, я ведь реально считал себя более правым и более разумным, но даже в своём ослеплении ссорами они по крайней мере не пытались друг друга убить!       Конечно же, то что я называю ссорами, не было похоже на ссоры, как первопринципы не были похожи на людей. Они были похожи на звёздную пыль, на свет, на математику больше всего может быть. И то, что из человеческого сознания помнится как любовь, как трепет, как чувство дружбы тесного круга, оттуда ощущалось, как безумная симфоническая гармония, рвущаяся вперёд. И затем — как обламывающаяся гармония, переходящая в оглушающую какофонию.              Сброшенные с небес творения на землю, первопринципы не могли просто стать людьми. Но каждая капля Единого, упавшая из Кетер, долетает до Малькут и становится чем-нибудь.       С некоторой вероятностью, я создал действительно жутких существ. Когда их божественная энергия хлынула в шлюзы, с ней из них вытекло всё то хорошее, всё то созидательное, что в них было. А то что осталось… что останется, если отнять у богов созидание, но не жизнь? демоны бездны, вечно голодные существа, которые пытаются вобрать в себя назад то, что у них отняли, и весь ужас в том, что эти новоявленные существа действительно чистая омерзительная гадость, мерзость и зло, но при этом они действительно в этом не виноваты и когда-то были абсолютным созидательным добром. И за их страдания, и за их влияние на мир, каким бы оно ни было — вина моя.       Эти пустые сущности, наверно, оказались способны вступать в контакты с людьми у которых тоже внутри образовалась какая-то пустота.       Что, собственно, возвращает нас к действительно важным вопросам. Как найти деда?              Я закончила монолог, а Наумыч как сидел, так и продолжал сидеть, не двигаясь и уже совершенно не понимая, кто тут главный шизофреник.       — А я вот слышал… — начал дед, — есть сейчас такие поисковые группы….       — Угу, ЛизаАлерт. Чтобы их подключить, надо сузить район поиска. Попытайтесь вспомнить, тот знакомый с дачей кем деду приходился, откуда они друг друга знали? Не сосед, раз вы его не знали. Это был старый знакомый?       — Да, точно, старый... погодите, по-моему они вспоминали армейские времена.       — Армейские? Он разве в армии служил вообще?       — Ох… или это не он вспоминал…       — Ну хорошо, по тем разговорам, дед бывал на той даче, или нет? Он понимал про какую дачу тот говорит или впервые слышал?       — Да ну как, дача и есть дача, что тут не понять…              Я морально приготовилась сдаться на сегодня.       …и тут на меня свалился адрес.       Андрей, в попытках усмирить свою тревожность перед открытием базы, решил отвлечься на расследование, и за четыре часа провёл собственное расследование в духе “если круглое, значит оранжевое, а если оранжевое, значит апельсин”.       Сначала он посчитал, что раз это был знакомый деда, но не сосед, чисто статистически это был бы его друг со школы, студенчества или армии, но в армии дед вроде не был, а списка одноклассников в сети не было. Зато списки выпускников вузов по годам были, хоть и в закрытом доступе.       Так что он начал тупо пробивать по ЕГРН недвижимость у одногруппников и нашёл одногруппника с дачей в означенном квадрате и скинул мне данные из егрн и страницу вконтакте и одноклассниках. Звали чувака Равиль, и Валерий подтвердил, что и правда, имя точно было какое-то нерусское, непривычное.       Я плюнула на всё и позвонила Равилю среди ночи, по телефону указанному в одноклассниках.       Равиль жил по-прежнему в Москве, а дед три недели назад приходил к нему в гости и просил ключ от дачи, обещал вернуть до нового года. Приходил — потому что дорогу к Равилю помнил, а обновленного в нулевых номера телефона не знал.       Пару лет назад они случайно встретились на Дне Победы, оба пришли посмотреть на парад. Равиль тогда жаловался что дачу бросить жалко, из Москвы не наездишься, работать уже тяжко, детям дача не нужна, но внуку вроде нравится, так что не буду пока продавать, ну и выяснилось, что оба они живут там же, где жили в 94 году…       Я спросила, что там за дача, и конечно же, это был блядский деревянный сарай, в котором из средств утепления и обогрева были только четыре стены в одну доску, коптящая печка-буржуйка без дров и газовая плита.              Итак, у меня был адрес дачи и пол-второго ночи.       Я скинула адрес Кристине. Ожидаемо, Кристина хотела бы телепортироваться по этому адресу прямо сейчас, и, ожидаемо, ЛизаАлерт раньше завтрашнего утра туда не поедет. До Кораблинова от Рязани сто км, и ещё 50 — до дачи, и ехать ей придется на такси. Это не меньше двух часов. У Виталия есть машина, но она, блин, колёсная, я не умею такую водить, и не факт что на ней вообще по зиме можно доехать до садоводства.       В общем, всё здравомыслие вело меня к тому, чтобы дождаться утра. Но Кристина сама спросила, не можем ли мы с Виталием хотя бы попробовать доехать дотуда, а у меня было ощущение, что именно вот прямо сейчас счет идет на секунды.              Виталий, не слыша моих разговоров с Кристиной, сам предложил мне ехать в садоводство вместе. Я посмотрела карту — 50 км по трассе, потом какой-то поворот в поля, потом три перетекающих друг в друга садоводства, где Яндекс рисует поход пешком от ворот самого первого снт.       Если мне повезет и машина доедет до ворот садоводства — идти всего 5 км, а если, как я ожидаю, колесная машина вообще дальше трассы не уедет, то от трассы до домика 8 км, и первые три по заметенному снегом полю, это добрых два часа ходьбы с ледяным ветром и первыми настоящими морозами.       Мороз, вот что со мной приключилось на улице. Я посмотрела на прогноз погоды — температура с -4 упала до -15С, плюс ветрище, плюс влажность, итого “ощущается как -253”. В такую погоду и газ может уже не зажечься, и одной буржуйкой много не натопишь, когда ещё и ветер всё выдувает, так что не исключено, что именно сегодня каждый час важен.       Мы решили — Кристина берет такси на воздушной подушке и едет к садоводству. Если за это время я не смогу дойти до домика — то меня ловят где-то в полях и мы вместе едем туда. Если я доберусь первая, то смотрим по ситуации.              “Поворот” в поля оказался почти обрывом, искалеченным какой-то тяжелой колесной техникой. Виталий со своими навыками вождения, зрением и машиной боялся прямо там и перевернуться, а впереди виднелась такая же изрытая колёсами ледяная колея, об которую его машинку бы просто стесало. Поезд дальше не идёт.       Кристина доедет быстрее, чем я пешком отсюда дойду. Но это если таксист не откажется съезжать с трассы, поняв что ей надо в самые ебеня. С одной стороны, нет ничего хорошего в том чтобы два часа мерзнуть тут на морозе. А с другой — ничем особо плохим мне эта пешая прогулка не грозила, я надела на себя буквально все вещи которые привезла с собой и не боялась оконченеть, я очень хотела пройтись, и я просто невероятно не хотела сидеть в машине с Наумычем и слушать его болтовню и его вопросы. Ледяное поле выглядело значительно привлекательнее. Джентли молчал, но я видела, что и он за то, чтобы идти. Так что я оставила Наумыча ждать Кристину и ушла.              Стояла ясная морозная ночь, ветренная, звёздная и безлунная, и наконец-то я понимала что мне делать и цель была достижима. Возможность просто идти вперёд на свежем воздухе действовала как валерьянка с анальгином на мою больную голову. Сознание медленно прояснялось, и реальность из ужасной и непонятной становилась просто ужасной.       Во всяком случае, мне казалось, что сознание проясняется. Я уже научилась быстро адаптироваться практически к любым новым вводным о мире и о себе.       Я помнила эмоции того первопринципа, и в той ситуации, если уже всё дошло до этого, я бы… скорее всего да. Чтобы я гарантированно поступила не так, как он, надо было изначально не доводить до этого. Но задним умом все крепки, знал бы где упасть, соломки бы подстелил. Без всех этих знаний, думаю, я снова бы на каждой развилке сделала бы то же самое.       Получалось как-то тупо, первопринципом я совершенно точно не была, а вот предателем я по странному закону наследования была, то есть лично я никого не предавала, но я точно знала, как выглядит ситуация, в которой я бы предала. И осознать этот удар на самом деле не хватало никаких человеческих сил, и от этого…              Где-то впереди, со стороны садоводств, послышался собачий лай, причем не одиночный лай сторожевой собаки, а многоголосье собачьей стаи.       Вот это было нехорошо, у меня с собой не было лазера, только газовый баллончик. Скорее всего, там одичалая стая, которой насрать, боишься ли ты их и говоришь ли ты с ними на одном языке, как насрать на это бандитам любого биологического вида и расы. И фокстерьеров, в отличие от немецких овчарок, никто не боится, так что Джентли не защита, а тот, кого надо защищать в первую очередь. Кажется, придётся всё-таки ждать Кристину.              Но до собак было ещё далеко, и я продолжила думать мысль, которую начала ещё в машине. Я всё думала, что Джентли видит меня хозяйкой. Как любому современному человеку, который уже не живет в феодальном государстве с аристократами и холопами, мне вообще не нравилось быть хозяином какому-то разумному существу. Но я знала, что если я попытаюсь поговорить об этом с Джентли, он не поймет суть проблемы, для него “моя хозяйка” это такое же определение, как “мой брат” или “мой начальник”, совершенно нейтральное.       А для меня Джентли… мой фамильяр, это, пожалуй, самое точное определение.       Бронза, несмотря на её тотальную послушность и вроде бы меньшую самостоятельность, всегда была более самодостаточной собакой. Она тоже называет меня своей хозяйкой, но это скорее как квартирная хозяйка, термин другого рода, её послушность это служебное послушание младшего по званию. Она и не может, и не хочет понимать мои человеческие эмоции и загоны.       Джентли всегда был тем, об кого я перерабатывала свои эмоции, кто утешал меня, когда мне плохо, веселил, когда мне скучно и молча шёл рядом, когда всё бесит. У него замечательно лёгкий характер, его практически невозможно обидеть, он действительно очень любопытный, он всегда найдет чем заняться без меня, но ещё больше ему нравится мне помогать — и всё это почему-то делает его ближе к идеальному роботу-помощнику, нежели к суверенной личности, особенности которой всегда надо учитывать.       …С этими мыслями я наконец дошла до вершине холма, с которого видно первое садоводство, через которую мне надо пройти. Это были просто дома в чистом поле, дыма и света нигде нет. На въезде стоял закрытый на замок шлагбаум. Снова залаяли собаки, возможно почуяв меня и Джентли.       Я начинала замерзать, и звёздочки в вышине уже совсем не так весело мне сияли. Теоретически, можно сделать большой крюк и дойти до третьего садоводства по полям, снег неглубокий. Но это глупость, тогда уж точно лучше идти обратно навстречу Кристине.       Я позвонила Кристине, чтобы узнать где она, и оказалось, что она застряла в Кораблиново. Водитель, уже начав поездку, рассмотрел полный маршрут и отказался ехать до непонятных дач, и она в помутнении разума решила, что раз из Кораблинова ближе к дачам, то оттуда и проще будет найти машину, поэтому согласилась чтобы он довёз её хотя бы до Кораблинова. В Кораблиново ночью не было ни одного яндекс-такси, а все три городские службы такси говорили, что все машины заняты, и теперь она просто рыдала на морозе. Я посоветовала ей предложить диспетчерам и водителю сильно больше денег, наверняка большинство таксистов просто спят ночью, но готовы, чтобы их разбудили ради выгодного заказа. А я тогда пойду и проверю, куда ей надо и можно ли туда пролететь на машине.       Пойду обходить садоводство…       И тут Джентли сказал: божемой, да всё просто, посиди тут, а я сбегаю найду его.              До меня наконец дошло: у Джентли всегда было два главных достоинства — его нюх и его скорость. Он способен по-настоящему долго и очень быстро бежать, как совершенно точно не умеют бегать любые деревенские собаки и тем более как не могу бежать я. Он добежит до этого садоводства минут за двадцать и там спокойно поищет деда.       Он даже не дождался моего согласия и скатился бело-чёрным шариком по бело-черной дороге, а я пошла обходить садоводство по полям, чтобы не замерзнуть тут самой.       Я слышала, как собаки начали лаять на Джентли и закончили, Джентли пробежал мимо, и они не стали его догонять. Я всегда знала, что есть что-то глубинно неправильное в том, что я бросила расследовать, но сейчас это открылось мне ещё с одной стороны: Джентли всегда был в первую очередь моим напарником, он был не просто хорошим мальчиком, который утешает и веселит меня, он всегда был настоящим детективом вместе со мной. Он всегда верил, что мы делаем какое-то очень важное классное дело, и поэтому был рад помогать, а сейчас, когда я ничего не расследую, я в каком-то смысле предаю и его. Мы не просто хозяйка и собака, мы именно напарники, и я совсем забыла об этом, Джентли оказался моим близким другом не потому что у него такой хороший лёгкий характер, а потому что ему также было интересно расследовать. Бронза это воплощение закона и порядка, Джентли это воплощение того любопытства сыщика, которое была у Шерлока Холмса. И Джентли нравился мне всегда за то, что он умеет действовать самостоятельно.              Итак вопрос, как вы себя идентифицируете, как детектива (бывшего?) или как божественную сущность (бывшую?)       Вообще-то как детектива. Если вылезти из психотравмы и осмотреться, то лично я никого не предавала. Я могу только извлечь уроки из той, прошлой, жизни, но я не ответственна за выборы, которые там совершались. И даже не потому что я этого не помню, не потому что так легче жить, а просто потому что это было другое существо, это был, блин, первопринцип, я не способна даже вместить в себя его видение мира, не говоря уж о том чтобы нести на себе его грехи.       …И вот тут я додумала ещё одну мысль: я остаток чего-то чудовищно могущественного, и если в мою человеческую голову попробовать поместить то видение мира по-настоящему, я сойду с ума. Вот и объяснение тому, что со мной было на Аргентии, когда я пыталась стимулировать память. Я помню то ужасающее ощущение, когда нечто не могло даже стать образами или эмоциями и меня словно вырубало предохранителем в потерю сознания, и даже краткие вспышки образов не удерживались ни на секунду. Ну, да, конечно же — я действительно не могла вместить в человеческий ум ту память, которая у меня была.       То, что я вспоминала на кухне час назад, не было памятью в прямом смысле слова, это был… как бы перевод на понятный мне язык, невероятно упрощенный и сокращенный, как пересказ библии в десяти картинках для самых маленьких. Но я чувствовала эту память в себе, только у меня была проблема с извлечением данных. Как фильм в формате blu-ray, который старенький ноут просто не тянет.       Оставался один неотвеченный вопрос почему я могу открывать порталы? Когда мне активировали память на Аргентии, я чувствовала что я умею ходить по мирам, но из того что я помню, первопринцип не входил в другие миры и не открывал порталы, и непонятно зачем он вообще мог бы быть наделен такой способностью. Хотя очевидно, что, раз этот мир был сделан по образу и подобию другого мира, значит, порталы всё-таки были. Но я помню это непрекращающееся ощущение запертости, гнетущее нас всех. И помню своё ощущение на Аргентии, что хождение по мирам есть нечто естественное для меня.              Интересно, о каких своих способностях я ещё не знаю? И — а какие способности были у других богов, и в какой форме они всё ещё могут существовать?       Судя по всему, они в той или иной форме реально существуют по сей день, и очень меня не любят. Но если они всё ещё существуют, почему я не видела никакого чужого присутствия в подмирье? Да, кстати, подмирье без шуток было создано именно для меня. И даже если Первопринципы почти перестали быть богами, я не могу понять, почему они не заметны на изнанке. Или потому и не заметны, что они — не часть мира? Или я их не замечала просто потому что я не знала куда смотреть? Я пугающе привычно наполовину спустилась в подмирье и пошла теперь параллельно в обоих пространствах, по морозному полю под звёздным небом в обход снт и по бесконечному неизменному пейзажу с единственной звездой в вышине, дающей тайную и неизъяснимую надежду.              Тут Джентли активировал браслет и сразу же перешел к сути, не давая мне испугаться.       — Домик нашел, но он очень давно сгорел. Весной или раньше. Так что тут дед точно не жил. Я вот думаю — а чего псы-то лаяли в пустой деревне? Нас они ещё не чуяли. Они там возле какого-то дома сидели, но я быстро бежал и только ихний запах учуял. Ты там не уходи далеко, я попробую вернуться и разнюхать обстановку.       Работать с Джентли было совершенно замечательно, это буквально физическое удовольствие. Я точно знала, что он умеет использовать все виды высот — заборы, наклоненные деревья, и всё до чего он может допрыгнуть. Я знала что собаки не смогут ему помешать, и что мне нужно просто дождаться результатов его разведки. Вот сейчас Джентли лучше меня знал что надо делать и делал это, не отвлекаясь на меня и тоже ведь зная, что на меня можно положиться, что я не сделаю сейчас какую-нибудь хрень, не побегу его спасать или что-нибудь ещё псевдогероическое.       А что, если не собака у меня никакущая, а хозяйка у неё говно, угу.              Джентли за секунду преодолел открытое пространство, прыгнул на забор, с забора на сарай, с сарая по забору на соседний дом, с соседнего дома на баню — а вокруг него уже лаяла стая собак.       — Он тут был. Жив ли сейчас — не знаю. Одно окно ставнями закрыто и осколки лежат. Запах его есть, но слабый. Тропинки к туалету на снегу нет. Дымом пахнет, значит печку топил. Уже пару дней точно не выходил из дома. Попасть в дом я могу, но нужна твоя помощь будет. На окне напротив бани ставни открыты. Если окно выбьешь, я туда запрыгну. Я отбегу и отведу собак подальше, а ты пробирайся огородами вон от того домика с высокой крышей. Главное возьми что-нибудь, чем можно окно разбить.       Огороды вон от того домика были огорожены лучше всех прочих, я сначала не поняла, зачем Джентли меня сюда послал? А потом, услышав лай как будто совсем близко, поняла — именно что огорожены! Я-то через них переберусь, а вот собаки нет, и в крайнем случае могу посидеть на заборе если уж окажусь в западне.       Джентли даже почти не пришлось отвлекать собак, я спокойно прошла огородами и даже до крыши бани добралась по забору.       Дом был такой же как у Равиля, одноэтажный, деревянный и непригодный для зимовки. Окно с открытыми ставнями смотрело прямо на баню, но до него было три метра. Рама разбивала окно на четыре небольших квадратика, в такой только Джентли и влезет, да и то в прыжке может насмерть порезаться об края, если выбить не полностью.       Я решила сначала попробовать разбудить деда и кинула в окно снежком.       — Евгений Палыч! Евгений Палыч! — громко крикнула я. — Я…       и тут до меня наконец дошла огромная ошибка во всём моём плане.              Я замолчала и прислушалась. И… в доме было какое-то шевеление, да, да, да!!!!!!!! ЖИВ!!!!!!       Очень долго я слышала только какое-то шевеление, затем появился какой-то слабый огонек вроде бы от свечи, и наконец я увидела как дед (во сто шуб одет) медленно подходит к окну и раскрывает его.       Часовщик был жив.       Но до меня наконец дошло, что с его точки зрения, его выследило худшее существо в мире.              Часовщик открыл окно, и мы почуяли запах бензина, не как выхлопные газы, а как разлитый бензин. Дед стоял с хозяйственной свечой в эмалированной миске.       — Нашли всё-таки? Не подходите. Сдвинетесь с места хоть ты, хоть собака — сожгу тут всё.       Он говорил тихо и хрипло, как человек, или молчавший много дней подряд, или с больным горлом. Или и то и другое. Он перевёл дыхание, несколько раз вдохнув-выдохнув. Бля. Похоже всё-таки пневмония. Или может просто волнуется? Судя по тому что он реально в нескольких одежках, в доме очень холодно.       — Хорошо. Я сижу. А… дальше-то что?       Через пару часов без движения я тут замерзну насмерть нахуй..       — Молчите и сидите, — не стал разговаривать дед. Он поставил свечу в миске на подоконник — откуда ветер мог в любой момент опрокинуть её вглубь дома, с явным трудом сделал два шага и сел за стол, где, кажется, лежала тетрадь.       Дед явно плохо себя чувствовал.       Ну блин.       Блядь.       Дед, ты главное дождись Кристину…              Я не просто злилась на себя, мне было невероятно стыдно от масштабов своей глупости. Какой я красивый молодец, что решительно поперлась сюда одна, как это я всё ловко придумала. Я так сильно волновалась за деда, так боялась опоздать хоть на секунду, так хотела чтобы у Кристины не случилось ещё одной страшной беды, что совсем выпустила из виду всё, что связывает с ним лично меня. У меня снова получилось из самых благих побуждений превратить спасение в катастрофу.              Я вдруг поняла, что мы со Змеем никогда не говорили о том, что же он сделал в подмирье. (Да, мысли о подмирье появляются у меня исключительно взнезапно и совершенно невовремя, но эта мысль просто промелькнула у меня и заняла не больше пары секунд.) То, что Змей сделал с ним — очищение огнём — ощущалось внутренне логичным, ну, очищение огнем, в нашем языке даже есть такая фраза! Но мы никогда не обсуждали, что там произошло, наверно чувствуя всю хрупкость случившегося и потому следуя правилу “работает — не трогай”. Но почему мир умирал? И что именно сделал Змей, что вообще значил его огонь? И что изменилось в мире после этого? (И как же хуёво что Змея нет, просто пиздец как хуёво. Блядский змеище, проклинаю тебя если ты жив, если ты мёртв, и если ты отсиживаешься в мудоблядском нигде.)       Остановка мира. Я вспомнила прежнее ощущение бесконечного унылого умирания в подмирье. Но кроме умирания там был крохотный живой ветерок — а после огня его не стало. Мы убили умирающее, но не сумели его возродить. "Там где часы остановлены, каждый боится ветров", вспомнила я стихо из Проведании.       Во мне уже брезжило какое-то смутное понимание, куда надо смотреть, но разглядеть я ничего не могла.              — Послушайте, я начала искать вас, потому что мне позвонила плачушая перепуганная Кристина. Честное слово, она просто не переживёт, если вы умрёте, а я слышу что вы нездоровы. Пожалуйста, давайте все наши претензии друг к другу обсудим когда мы оба будем в здравом уме и твердой памяти, сейчас ни вы, ни даже я не можем этим похвастаться.       — Нет, — ответил дед и продолжил сидеть над листком бумаги.       Я так и думала. Я ведь вспомнила про подмирье, потому что искала аргументы. И так и не могу их найти. И обратилась вот к человеческому модусу, но сейчас никакие человеческие аргументы на него не подействуют, и… я его понимаю. Я сама первым делом потянулась мыслями не к Кристине, а к тому вопросу, который интересовал только нас с дедом — что делать с миром, которому вот-вот придет пиздец?       Что-то ещё во мне повернулось.       — Ну как, пишется новое откровение? — весело спросила я. — Честное слово, я бы оставила вас в покое и даже позволила вам принести в жертву свою жизнь, если была бы хоть теоретическая возможность, что вы его напишите. Я б сама его почитала! Может, там будут ответы как сделать так, чтобы миру был не пиздец?              Я вдруг поняла, что всё ещё смотрю на звезду подмирья. Получается, я научилась не проваливаться в него, а постоянно поддерживать эту визуализацию без потери энергии. И я точно знала — ветра тут не было.       А ветер — это признак открытой системы.       Я же хотел такой мир, который не будет превращаться чёрте во что каждые пять минут. Я очень хотел дать миру стабильную форму, но я не демиург, и я этого не умею. У меня получился лубочный, кукольный, ненастоящий мир, в котором Джентли никогда не умрёт, мои друзья никогда не постареют, ничего плохого с ним не случится, вообще ничего никогда не случится.       И, возможно, единственная возможность чтобы мир жил — это открыть врата, превратить его в открытую систему,       но если открыть систему, на неё обрушится вся тяжесть законов бытия,       возможно и вероятно, мне придется пожертвовать остатком сил       и возможно, смерть и старение будут кармической неизбежностью,       как если прыгнуть без парашюта, то, долетев до земли, разобьёшься       я просто видела эту картину — как мы все становимся ровно настолько старыми, насколько должны. И Джентли становится ровно настолько мёртвым, насколько положено двадцатилетней собаке. Конечно, и Джентли уже не раз рисковал жизнью, и если опросить моих близких, хотят они мир спасти или чтобы морщин не было, никто не скажет, что “свету провалиться, а чтоб мне чай всегда пить”.       Но это просто худшая пытка для меня, которую я могу себе придумать.       Или это тот самый урок, который я должна была извлечь из предыдущего факапа — никогда не доверять ситуациям, которые кажутся дилеммой вагонетки?       Я не заметила, как дед подошёл к окну. Он остановился и поднял свечу так что его лицо превратилось в пылающую маску.       — На чём печать предательства — на том печать проклятья. Мы прокляты тобой и скоро умрем. Твой мир проклят тобой и скоро умрёт. Ты проклят и скоро умрёшь. Смерть избавит нас всех от страданий.       Я видела отсветы свечи в двух окнах и в зеркале внутри комнаты, и мне казалось, что пылает вся комната, как пылало тогда подмирье.       Когда он замолчал, свеча погасла, и я услышала как падает тело.