Послесловие
9 ноября 2024 г., 13:25
— А что потом?
— Ну, через полчаса подъехала Кристина, и мы повезли деда в больницу. Дед был в плохом состоянии, но выжил, хотя здоровье он, конечно, уже посадил насовсем. Когда он пришёл в себя, он плохо помнил все последние три недели, и вообще не помнил как я его нашла. К этой секте он совершенно потерял интерес, меня и Андрея просто считает плохими людьми, но каким-то образом вычеркнул из памяти все неувязки и странности. Внучка вокруг него хлопочет, живет теперь снова с ним, он рад, она рада, хэппи энд.
А, самое смешное. Помнишь, я всё гадала, ну как дед мог ничего не сказать Кристине и заставить её волноваться? Так вот. Ответ простой — он сказал. В письме. Бумажном. Отправил по почте за день до исчезновения, тогда же, когда делал уборку и варил компьютер. Естественно, за три недели ада Кристина ни разу не вспомнила про свой почтовый ящик! Сказал там, что хочет написать мемуары, и что хочет побыть один, и чтобы она не волновалась, к девятому ноября он вернется.
— И так и непонятно, почему это всё произошло именно с ним?
— Дак может и не именно с ним. Может миллиард сущностей по всей вселенной слышали эту фразу в 96 году, просто с ними я не знакома. Похоже, что какие-то странности и совпадения про меня и Орден у него копились последние полгода, а резко двинулся он буквально в начале лета. Почему — так и неизвестно, он этого вообще не помнит. Считает, что просто смотрел какие-то странные видео на ютубе, и что это, кажется, вообще были какие-то мошенники.
— А это… предсказание, ты ему веришь?
— А куда в нём верить или не верить, где в нём новизна? Боюсь, что эти существа, кем бы они сейчас ни были, не имеют доступа к полезным мне знаниям.
— А что… получается, то что написано в Откровении — правда? в смысле, про шестеро, семеро, и то что они хотят и могут тебя убить?
— Ээээмфм, хороший вопрос. Ну вообще, если мы все воплотились ещё в 96 году, то почему они до сих пор этого не сделали? Не знаю, я думаю это как-то по-другому работает, возможно в кармическом ключе, типа тут-то мир и схлопнется — ну он и схлапывается, просто медленно с точки зрения человеков. Я, кстати, так и не могу найти никаких признаков этих сущностей и сомневаюсь, что они меня слышат.
— А с миром-то что? с подмирьем, ну, вот это всё?
— Да всё то же, в той же поре.
— А со спасением мира?
— Всё так же. Это я лихо размечталась, как я стою с ключом возле врат и делаю сложные моральные выборы, вообще-то у меня ни ключа, ни врат. Мне нужен Змей, и в своей полной демиургической форме. Я пыталась найти другого демиурга, нашла одного-единственного — но он сказал что совершенно точно не намерен копаться в чужих мирах, где карту получали, туда и идите. И мои человеческие мозги не могут даже понять воспоминания того Первопринципа, а в сотрудничестве с демиургом, в сочетании с технологиями аргентийцев и Странников, может, что-то и можно было бы придумать.
— А как там с твоей самоидентификацией и расследованиями?..
— Хмф. Тоже никак, но это какое-то другое “никак”, не такое, как было раньше. Я вот Змею подробно рассказывала, как так получилось, что я перестала расследовать, и там вроде всё очень понятно, что за чем шло и как так вышло. Но я никогда не спрашивала себя не про последовательность событий, а про последовательность чувств, которая привела меня в точку, где мысль о том, что где-то существует интересное дело, не вызывает у меня никакого желания немедленно его найти и расследовать. Ну, выгорание, можно сказать? Хз.
Вот знаешь, всем известно, что я никогда не брала дела об убийстве. И это ведь выглядит несколько странно, если я настолько против отъема человеческой жизни, если я считаю эту потерю чем-то настолько ужасным, то почему же я не пытаюсь, наоборот, уменьшить количество этого зла в мире, не пытаюсь установить справедливость и наказать преступников, чтобы они еще чего не натворили? Но я даже никогда не замечала этого противоречия, а когда мне его предъявляли, то я отмахивалась в духе профессора Преображенского, детям Германии сочувствую, но денег давать не хочу. В итоге все считали, что мне это слишком морально тяжело, противно смотреть на трупы, всякое такое. Но это никогда не было так, если бы я считала правильным браться за такие дела, я бы во всяком случае, сначала попробовала расследовать, а потом бы отказалась по вышеозначенным причинам.
Дело всегда было в том, что такое расследование для меня. Расследования — это ужасно интересно и прикольно. Я не знаю, как объяснить что такое прикольно, хотя каждый ребенок это знает. Это как сакрально, только полностью наоборот.
И получать такой сорт удовольствия от смерти человека — аморально и попросту невозможно. В этом случае вся работа для меня теряла бы просто свой смысл. Я работала не ради восстановления закона и порядка, даже не ради восстановления глобальной справедливости.
А потом прикольность начала растворяться. Все началось, наверное, когда со мной стало происходить все больше странных вещей, все более явно показывающих мне, что я совсем не просто-обычный-человек, а кто-то гораздо больше. Значит, и ответственности на мне гораздо больше. И значит, я должна не размениваться на хуйню, я должна делать действительно важные вещи. Но я даже не знала, какие это должны быть вещи, но чувствовала, что мне они не понравятся. Я ненавижу ответственность. И теперь, расследуя все эти обычные, совершенно мирские дела, я чувствовала, как будто я делаю что-то приятное, но вообще-то не то, что нужно. Как смотреть четвертый сезон сериала, в то время как тебе вообще-то нужно работать работу. Это уже не совсем то.
Со второй стороны, я всегда не очень-то высоко оценивала свою роль в жизни нашего участка. Да, мы с Робертом очень много сделали в самом начале для того, чтобы участок превратился во что-то похожее на частное детективное агенство, но с государственными возможностями. Но в ежедневном быту расследований я никогда не выступала в какой-то особенной роли, я делала ровно то же самое, что делают все — просто брала дело, расследовала, писала отчеты, сдавала в архив, и всячески увиливала от любых попыток навесить на меня хоть миллиграмм лишней ответственности и командной работы. И при этом оказалось, что вот в этой групповой динамике я была тем самым человеком, который просто выказывает искренне энтузиазм. Которым кто-то заражается, а кто-то и не заражается, но я легитимизировала тот факт, что расследования могут быть прикольными, и если тебя ведёт интерес, то он обязательно тебя выведет к раскрытию тайны.
И когда во мне немножечко пригасла та искра, то и у других она начала как-то немножечко угасать, и как-то все разладилось. А законы групповой динамики таковы, что в одночасье может произойти как цунами, так и полный отлив и осушение моря. Все думают, что я-то один, просто у меня в жизни сложный период, у других-то в жизни всё по-другому. Или наоборот, что-то лично мне очень нравится, а чего все эти люди вокруг делают то же самое, вообще не понимаю!
И вот этот неразрешенный вопрос меня преследовал — спасать мир, честно говоря, совсем неприкольно, но как мне совместить то, что мне нравится и то что я должна? или подошло к концу то время, когда можно было просто улыбаться бесплатно делать то что нравится, и настали такие времена, когда делай что должен, и будь что будет?
Итак, передо мной стоит невозможная задача, от которой внутри остается только апатия, глухая тоска, и теперь ещё и стыд и вина, и интереса к которой у меня как к гнилой рыбине.
Если бы меня попросили показать исток меня, то, что больше и сильнее всех моих осознанных частей, что-то самое близкое к магии по силе воздействия на реальность — это было бы состояние, когда я увидела интересное дело. Понимаешь?
