только на мгновение

— Сынмин! — кричит Феликс, открывая входную дверь, и где-то сбоку нащупывает выключатель.       С порога чувствуется сильный запах сигаретного дыма, отчего Ли морщит нос. Он оставляет свои мокрые от снега ботинки на импровизированном коврике в виде большой сложенной газеты и проходит в комнату, дверь в которую открыта нараспашку. Едкий аромат только сильнее ударяет в ноздри, а пропитана им уже вся квартира.       Феликс оглядывается: повсюду разбросаны вещи и мелкий мусор, а журнальный стол, на котором когда-то стояла игровая приставка, теперь завален почти с горкой контейнерами и бутылками от напитков. Люстра тускло освещает комнату, потому что из трех необходимых лампочек осталась только одна. — Да уж. В таком месте у меня у самого бы депрессия началась… — вздыхает он, проходя в чужие покои, хотя сейчас это место походит скорее на заброшенное, нежели на жилое. И стоит ему только расстегнуть куртку, как под нее шустро проникает холод, заставляя поежится.       Феликс немного удивляется, потому что на его крик с порога никто не откликается, и даже успевает подумать, что дома вообще никого нет. За этой серой и угнетающей атмосферой он не сразу замечает Сынмина, стоявшего в другом конце комнаты в одних шортах, без футболки и около открытой настежь балконной двери. Окидывая Кима взглядом, он видит, как сильно тот исхудал – особенно заметно это стало по выступающей на спины линии позвоночника. И раньше этого видно не было – лицо у Кима щуплое, а сам он особо не оголяется, да и носит только мешковатую одежду.       За окном во всю трещит морозный январь. Старый балкон, скрытый за добротно сделанными окнами и такой же дверью, полностью засыпан снегом, отчего выйти туда можно лишь в длинных сапогах. Видимо, на него уже давно не возлагали надежд и решили совсем не ремонтировать. И снег с образовавшегося там сугроба залетает в комнату, холодными каплями оставаясь на потертом линолеуме и босых сынминовых ступнях.       Ким ежится, ощущая колкие прикосновения, потирает ноги друг об друга и топчется, пытаясь заставить их хоть немного согреться. Но закрывать балкон все равно не спешит. Этот холод время от времени заставляет приходить в себя от едких мыслей. Холод и пачка сигарет, занимающая уже привычное место на подоконнике рядом с имитированной пепельницей в виде небольшой стеклянной банки.       Сынмин знал, что Феликс придет вечером. И было бы хорошо, если бы тот вообще не увидел такую, хоть и привычную для обоих, картину, потому что реакция положительной не будет. Но Ким все равно уже сделал, как сделал. — Ты больной, скажи мне? — ворчит Ли, толкая Сынмина от балкона и захлопывая перед его носом дверь.       А он молчит, наблюдая за грозным топотом, и улыбается уже привычной заботе. — Ты сколько выкурил? — Феликс игнорирует его лыбу и смотрит на заполненную доверху бычками банку, которую замечает, когда это полуживое тело отходит в сторону. — Немного, — а тело в виде Кима нагло врет, хотя понимает, что правда все равно всплывет. — Ты такой пиздабол, Сынмин! Такой пиздабол! Ну прямо сказочный! — и его ловят сразу же.       Сынмин спиной смеется на уже родные возмущения, повторяющиеся почти каждый день, когда дело доходит до курения. Он заваливается на кровать и, наконец, поднимая глаза на раздраженного Феликса, хлопает рукой по месту рядом с собой. — Даже не смотри на меня! Я рядом не встану с этим твоим ложем. — Ну чего ты? — Сынмина откровенно веселят его нахмуренные брови, как и последующее закатывание глаз, отчего лыба никак не сойдет с лица. — Когда он тут был?       Прямо в лоб и без подготовки. В груди кольнуло так, словно в нее воткнули что-то острое. Прежняя улыбка сразу же спадает, глаза забегали. Ким нервно прикусывает губу, зубами пытаясь содрать с нее тонкий и потрескавшийся слой кожи, и совсем ничего не отвечает. — Сынмин, — но Феликс продолжает твердо, собираясь вытащить всю информацию воображаемыми щипцами. — Позавчера, — тихо бросает Сынмин и отворачивается к стенке, поджимая к себе ноги. Хочется спрятаться, чтобы его совсем не трогали, потому что он уже знает, что сейчас ему скажут. — Позавчера?! — и он не прогадал, потому что Феликс сильнее хмурится. — Ты ничего не сказал ему? — Я не смог, — Ким говорит вполголоса, почти неразборчиво, но понять вполне можно. Особенно Феликсу, который слышит это уже на протяжении года.       Он вздыхает, прочувствовав тяжесть сказанных другом слов, и его голос становится немного мягче: — Сынмин… — Феликс переступает свои облачные принципы и садится на край кровати, дотягиваясь до оголенной холодной спины. — Я не хочу, чтобы ты страдал. На тебя уже смотреть не то, что грустно, а страшно, понимаешь? С каждым днем только хуже, — он на секунду делает паузу, поглаживая сынминово плечо. — Вам нужно поговорить. Это давно пора заканчивать.       Но Сынмин снова ничего не отвечает, потому что ему нечего – все было давно сказано, а ему доказано обратное.       Он поворачивается обратно и виновато поднимает глаза. Феликс старается разглядеть в них, припухших и покрасневших от ежедневных слез и бессонных ночей, отголоски своих слов, надеясь все же быть услышанным. Но, увы, не находит ничего. Там, сквозь почти черную радужку, виднеется лишь больная привязанность, недоговоренность и невзаимные чувства.       Сынмин молчит. Глаза прикрывает пожелтевшая челка, скрывая их направление. Он перестает смотреть на друга, залипает куда-то в одну точку и не реагирует на успокаивающие поглаживания на боку.       Сквозь серое облако мыслей проскальзывает единственное приятное понимание: Феликс всегда рядом и готов вытаскивать его из любого дерьма столько раз, сколько потребуется, даже если у самого будет твориться откровенный кошмар. И иногда это душит, но Сынмин остается благодарным за ту поддержку, которую получает. Без него бы он точно не справился – валялся бы уже где-нибудь в канаве, залитый алкоголем и выкуривший пачки три за раз. Мир кажется чуть менее мрачным благодаря Ли Феликсу, потому он за него держится и безгранично ценит.       Феликс отстраняется и немного отодвигается в сторону, когда чувствует движение – Сынмин тяжело поднимается и кривенько садится, прислонившись к стене. Глаза у него бегают то к потолку, то к полу, то на грустное лицо Ли. Губы слабо шевелятся, но через секунду закрываются снова, не решаясь издать ни звука. Ким не привык разговаривать по душам – обычно слова из него нужно вытягивать. — Нельзя держать все в себе, помнишь? — тихо намекает Феликс, что готов выслушать. — Может, я просто жду, что… Что-то изменится? — с усмешкой в голосе и на отчаянном выдохе риторически спрашивает Ким. — На что-то надеюсь, хотя понимаю, что это бесполезно, — и заканчивает на грустной улыбке, утыкаясь лицом в сложенные на коленях руки.       Феликс только вздыхает. Это он тоже слышит это уже не в первый раз — Сынмин говорил так после каждого расставания. Комнате повисло молчание, потому что Ли хочет подобрать нужные и правильные слова, но все уже когда-то было сказано. Дело в Киме, утопающем в ложных надеждах, которые сам же и выстроил, прячась от реальности. И его надежды — это тонкая нить, на которой легко потерять равновесие. Сынмин медленно, но верно, к этому и идет. — Ты ждешь, что изменится он… Но вы сходились уже четыре раза. И ничего не поменялось, — спокойно начинает Феликс, оглядываясь на окно. — Он менялся... — Ким сам не понимает, зачем начинает оправдывать бывшего, но слышать о нем совсем негативные отзывы почему-то не может. — Сынмин, ну открой глаза! — возражает Ли. — Он так прекрасно менялся, что из раза в раз ты закрываешься дома, страдаешь и куришь, как паровоз! Адекватный человек давно ушел бы. Но нет! Вы решаете остаться друзьями! Из раза в раз, Сынмин! — голос его с каждым словом повышается, а сам он возмущенно раскидывает руками, переключаясь с окна на наивного Кима. — Каждый раз! Вот каждый! А когда вы опять сходились, что-то в ваших отношениях менялось? Ответь мне. — Нет, — сухо отвечает куда-то себе в ноги Ким, только сильнее съежившись.       Он трещит по швам, вместе со своей разодранной душой, уже наготове услышать следующие слова Феликса. В них всегда присутствует один вопрос: «зачем?». — Тогда зачем вы сходились?       И они звучат как очередной выстрел, отдаваясь эхом голове. — Ты даже не знаешь, что он к тебе чувствует! А чувствует ли вообще?       И добивают. — Ты не можешь даже об этом поговорить.       Колко. Феликс знает, где надо начать ковырять, чтоб раны закровоточили. Он делает это не со зла, просто по-другому Сынмин не слышит. — И хорошо – вы решили больше не сходиться! Но зато решили остаться друзьями! — с губ Феликса слетает усмешка. — А друзья вы до момента, пока не напьетесь и не переспите!       Обидно. Но как же правдиво. Хотя Ким бы тоже усмехнулся. То, что ему утверждает сейчас Феликс, звучит так абсурдно. Но... Он рассказывает об отношениях Ким Сынмина с Ян Чонином, и, к сожалению, – это чистой воды правда. — Ликс… — И ладно ты на это дерьмо соглашаешься, так нет! Он же тоже! Чуть ли не инициатор встреч! Хотя сам же потом и сливается! — Ликси… — А я потом собираю из этой прикроватной жижи человека! — Феликс, я прошу тебя! — Сынмин не выдерживает, смотрит на негодующее лицо перед собой и срывается на крик. — Я знаю! Я все это знаю, но не могу! У меня остались чувства! — Так перестань с ним трахаться хотя бы, Сынмин! — жалобно вытягивает Ли, надеясь, что хотя бы так его услышат. Но Ким, опустив голову, только глубже зарывается в колени.       Феликс глядит на него с печалью, правда стараясь понять, но все равно до конца сделать этого не может. Все, что он видит: растерянного полуголого парня, который сжимается в комок у холодной стены и не решается взять свою жизнь в руки. — Я не могу… — бросает Сынмин. — Это не так просто, как ты думаешь! Когда он рядом, я забываю, что мне плохо… Меня к нему тянет, Ликс… — Ты себя слышишь? Ты же понимаешь, что иллюзии строишь? — мягко спрашивает Ли. — Нельзя постоянно жить надеждой на то, что подобные встречи что-то поменяют.       У Сынмина в глазах мелькает разочарование вперемешку со страхом. Он знает, что Феликс прав, но внутренний голос не дает ему покоя, заставляя каждый раз теряться в своих же чувствах.       Они сидят в тишине еще некоторое время, пока Ким не закемарил, свалившись на постель. Ли укрывает его одеялом, остается еще на какое-то время, рассуждая об их разговоре и уходит, заперев за собой дверь.

ᝰ

— «Сынмин. Я знаю, что ты с ним еще увидишься. Ты можешь меня, конечно, снова не слушать, но я просто прошу тебя» — слышится тяжелый вздох, за которым следует короткая пауза. — «Хотя бы поговори с ним. Просто поговори. Я знаю, что ты не можешь его отпустить, но дай понять человеку, что у тебя остались чувства, если он этого не видит. Хотя… Как можно этого не видеть? Там слепой-то… Ладно. Тебе пора бы начать строить свою жизнь дальше. Может познакомить тебя с кем? — мелькает грустная усмешка. — Не пропадай, и если что – звони. Я зайду завтра».       Голосовое сообщение от Феликса закончилось уже как минут пять, но Ким все еще смотрит на экран, и не знает, что ответить. Да, друг прав, и он это понимает. Давно понимает. Уже как год. И уже как год они играют в перебежки с Чонином.       Сынмин проснулся только спустя два часа после ухода Феликса. Он прячет глаза в тыльной стороне ладони, ощущая тягостное давление в груди. Моменты с Чонином всплывают в сознании яркими вспышками: смех, разговоры до утра, повторы любимых песен, прогулки, самые романтичные свидания, какие они вообще могли придумать.       Была ли это любовь или просто иллюзия, созданная розовым восприятием и их общими моментами? Он пытается понять, как позволить этим воспоминаниям оставить его в покое, но каждый раз они возвращаются, делая только хуже. А потом они вдруг затмеваются другими, отвратительными: ругань, разбитая посуда, драки, уходы из дома и слова, больно брошенные друг в друга в порыве.       Кое-как вставая с кровати, Ким подходит к окну, глядя на улицу, где яркие огни вечернего города мерцают небольшими звездами.       «Поговори с ним», — повторяет он слова Феликса в голове. И снова закуривает, открывая балконную дверь пошире. Страшно сделать этот шаг, но еще страшнее оставаться в состоянии постоянной неопределенности.       «А вдруг все изменится? Может, все наладится… А если он узнает о моих чувствах и уйдет? Но он бы давно ушел…»       Сынмин достает телефон и открывает чат с Чонином. Сердце стучит так, что, кажется, его слышит весь мир.       Он набирает сообщение и с каждой буквой ощущает, что нервы, как тонкая леска, натягиваются и обвивают все его тело, оставляя за собой слабые невидимые ссадины.

‹Увидимся сегодня?›

      Ответ не заставляет себя ждать, екая в груди. ‹Да, я приеду часа через два.›       Два часа. Два часа дано Сынмину, чтобы собраться с мыслями и выстроить их в ряд, чтобы поговорить. Чтобы хотя бы начать разговор.       Он бросает взгляд на руки, будто в них есть ответы на его вопросы. Закуривает еще одну сигарету, позволяя дыму окутать его голову. Время тянется – каждая секунда кажется вечностью. Он представляет, как Чонин, как обычно, откроет дверь, как они снова останутся вдвоем, как пройдет их очередной вечер. И туда с трудом вписывается разговор о его чувствах.       А что сказать? Как все объяснить?       А если это будет обозначать конец?       А он сможет без него?       В голове все смешивается, смысл теряется. Воспоминания о счастливых моментах противоречат боли от собственного разрушения.       Ким не знает, куда себя деть. Курить уже не хочется, потому что с каждой затяжкой начинает только тошнить. Ведь сигареты ему не помогают. Совсем не помогают. Да и легче не делают, разве что дают разрастаться раковым клеткам, как гласит скример на любой из пачек. Он себя обманывает. Курит и обманывает ровно так же, как делает вид, что ему будет лучше, если Чонин останется с ним.       Он захлопывает балкон и уже собирается вернуться в кровать, но тормозит, потому что, скорее всего, снова уснет. Еще и вдогонку начинает урчать живот. Он не ел со вчерашнего дня, но если признаться – кусок в горло не лезет. Но голодный обморок переживать не хочется, как когда-то, когда его потом откармливал Феликс, да и Чонин обещал скоро прийти, который не знает, что происходит на самом деле. И, наверное, не должен – Сынмин так думает.       По темному коридору Ким плетется на кухню. Свет в маленьком помещении загорается – он теплый, отчего сразу же неприятно бьет по глазам. Тут пусто. И пусть все заставлено мебелью, пусть стоит посуда – тут все равно будет так. Пусто здесь стало тогда, когда Чонин переехал, еще год назад. А Ким так ничего и не поменял.       Готовить тоже стало не для кого, а самому себе – тошно, потому на кухне особо не бывает. После третьего расставания он почти с головой ушел в себя, а дни так и плелись один за одним: работа, дом, сон, выходные – и снова по кругу. А вместо домашней стряпни на замену пришла готовая еда из супермаркетов и доставка.       Сынмин бросает взгляд на отражение в оконном стекле – он выглядит так, будто только что восстал из мертвых: щуплый, бледный и такой же безжизненный.       «Разговор…»       Он понимает, что пора. Когда-то они, может, и были счастливы, но сейчас это счастье кажется таким же далеким, как и вечерние огни за окном. Он снова вспоминает смех Чонина, его искренний блеск в глазах, когда они проводили время вместе. Он скучает.       «Нужно поговорить…»       Ким вздыхает. Нужно сказать о своих чувствах, даже если это обернется совсем не так, как хочется.       Открывая холодильник, его взгляду попадаются только полупустые контейнеры и остатки вчерашней пиццы на тарелке, которые совсем не вызывают аппетита. Но он ее все равно вытаскивает, потому что живот только сильнее заурчал. И пока еда разогревается, он снова обращает внимание на телефон. Так, совсем незаметно, пролетел уже час. Надо бы заказать что-то съестное, потому что кормить человека тем, чем он питается сам, как минимум будет неприлично, а как максимум – вызовет жалость. Или рвотные позывы.       Ким нажимает кнопки, высвечивающиеся на экране телефона, и листает уже привычные приложения с едой – ничего не цепляет. Разные фотографии блюд должны вызывать хоть какой-то интерес, но, увы, не выходит. И останавливаясь на какой-то лапше, которая выглядела более-менее съестно в понимании картинки, и супе с морепродуктами, который любит Чонин, он добавляет их в корзину. Так, закидывая еще несколько предложенных в приложении закусок, Ким нажимает кнопку оформления заказа.       «Ему понравится», — мимолетно пролетает мысль, но он тут же отгоняет ее, чувствуя, как в груди снова что-то сжалось.       Микроволновка издает свое характерное пищание, и Сынмин машинально вытаскивает перегретую тарелку с полу-холодной пиццей. Ее запах вызывает легкую тошноту, но он все равно берет этот несчастный кусок, чтобы хотя бы временно утолить голод. С каждым укусом он чувствует, как тяжесть в животе становится только сильнее, но доесть надо. Потом он поужинает нормально. И заканчивая с изнасилованием собственного желудка, Сынмин уходит в ванную, чтобы быстро принять душ.       Стоя под струями горячей воды понемногу чувствуется, что напряжение из тела уходит вместе с каплями. Он наклоняется, позволяя кипятку стекать по плечам, спине и торсу. И снова думает о Чонине. Мысли о нем не покидают его, даже когда он пытается раствориться в огненной воде.       Ким стоит какое-то время просто смотря в одну точку на стене, но, понимая, что человек, который вообще не покидает его голову, скоро вживую окажется здесь, перекрывает воду.       Холодный кафель обжигает распаренные ноги, заставляя Сынмина моментально покрыться мурашками. Сухое полотенце с крючка ловко оказывается в руках, и он наспех вытирается, забывая про волосы; так же быстро ныряет в футболку, трусы и шорты, чистит зубы и покидает ванную комнату.       Душ временно отрезвляет затуманенную голову, и Ким оглядывается: не сказать, что в квартире сильно грязно, но бардак, созданный за рабочие дни, все же присутствует. Особенно удручает вид коробок и пакетов из доставки, разложившихся вдоль кровати на полу и почти полностью перекрывающих своими объемами небольшой журнальный стол.       «Наверное, прибраться все-таки стоит…»       Он невольно вздыхает, не понимая, когда он вообще докатился до такой жизни; и кое-как собравшись с силами, начинает аккуратно складывать упаковки во взятый по пути мусорный пакет. Сделав финальный круг по всей площади, попутно собирая разбросанные носки и футболки, он завершает уборку. Окончательным штрихом становится то, что мешки прячутся на балконе – он просто уже не успеет их вынести, а вместе с ними туда уходит и банка с окурками – Чонин не знает, сколько он курит. И не должен.       Теперь Ким ищет тапочки, забытые в прихожей за ненадобностью – одну пару он надевает сам, а другую ставит у порога. Промокшую газету еще от ботинок Феликса Сынмин тоже решает убрать, и убедившись, что линолеум под ней чистый, оставляет все в таком виде. — Странно, — он печально улыбается, оглядывая теперь прибранную квартиру. — Я даже перед Ликсом так не стараюсь, а должен. Хотя бы из благодарности.       Неожиданно раздается звонок в дверь, который заставляет слабо вздрогнуть. Сынмин сглатывает, тело бросает в холодный пот, и он спешит открыть ее. — Доставка! — громко говорит мужской голос по ту сторону двери.       Она открывается, и Сынмин поднимает глаза, думая, что увидит перед собой курьера, но осекается. Это Чонин.       Это широко улыбающийся Чонин. — Я перехватил курьера по дороге, — смеется он и спокойно заходит внутрь, как будто так и должно быть.— А чего ты не написал, что доставку заказал? Я тоже в магазин забежал по дороге!       Но все слова слышатся через призму. Сынмин просто стоит, не в силах понять происходящее. Быстро, слишком быстро. Он не успел до конца подготовить себя к их встрече. Хотя сам же и ждал его. Внутри щемит от неожиданной радости, сопровождающейся болезненными ощущениями от понимания собственных чувств. Сынмин выдыхает, стараясь вернуть себе хоть какую-то прежнюю уверенность. — Привет, — голос его звучит как-то смято. — Спасибо, что забрал. — Не за что! — отвечает Чонин, уверенно проходя вперед в тапочках, которые ему приготовили.       Сынмин невольно улыбается. И пока он ставит обувь аккуратно у порога, с кухни доносится легкое: — Ну ты где? Давай разберем и пойдем в комнату! Я такую дораму нашел, на всю ночь хватит!       Ким быстро смотрится в зеркало, поправляя криво высохшие волосы и тоже спешно проходит.       И пока Чонин раскладывает содержимое пакетов, что-то сразу убирая в холодильник, Сынмин оттаскивает часть в комнату и включает телевизор. Он ловит себя на мысли, что все происходит как раньше. Как тогда, когда они еще жили вместе и не было проблем. Хотя, может, они и были, но за слепой влюбленностью их никто не видел. — Кстати! — снова начинает Чонин с кухни, разрушая поток мыслей в голове Сынмина. — Я взял вина. Знакомая посоветовала. Говорит, очень вкусное, — он крутит в руках бутылку, разглядывая этикетку. — Ты не против?       Все повторяется снова. И слова Феликса, сказанные только недавно, тоже всплывают облаком в голове:       «А друзья вы до момента, пока не напьетесь и не переспите!»       И вот оно, казалось бы, осознание.       Подходящий момент, чтобы поговорить и все закончить. Но вместо этого изо рта вылетает лишь: — Я не против.       Точка невозврата. Снова. И мысли:       «Я просто хочу почувствовать себя счастливым. Только на мгновение…»

ᝰ

      Сериал на фоне уже не вызывает такой интерес, как в самом начале. Еда наполовину съедена, а оставшаяся покоится на журнальном столике. Свет не горит – они его и не включали, потому что оба не любят. Тихий гул телевизора становится фоновым шумом между разговорами. Бутылка вина почти допита – пара глотков и она закончится. Как и остатки трезвого разума.       Сынмин пьянеет быстро. И не сказать, что он напился с половины бутылки, но сознание поменялось. Алкоголь открывает его чувства и нагло срывает маску безразличия.       Чонин сидит поперек кровати, облокотившись на стену, а Ким лежит на его ногах. Рука мягко поглаживает его волосы, периодически зарываясь в них и играя с желтоватыми прядями. — Тебе бы покраситься, — тихо, почти шепотом говорит Ян. — Корни совсем выросли. — Думаешь? — Сынмин поднимает голову. Глаза предательски блестят, выдавая его. Он спрашивает, не собираясь слушать ответ.       Притупленным взглядом он снова изучает родное лицо: высокие скулы, аккуратный прямой нос, пухлые и мягкие губы. Сынмин сглатывает и поднимается выше, к глазам и их лисьему разрезу. — Думаю.       Разум отключается. Ночь и выпитое вино открывает свои двери, полные безрассудства и желания.       Голова удобнее устраивается на бедре Чонина, туда же ложится и ладонь. Он аккуратно водит по шершавой ткани джинс, поглядывая то на причудливый узор на штанине, то обратно на телевизор. Дораму он почти не смотрит – еще серию назад смысл ее потерялся где-то между разговорами и мыслями.       Пальцы гуляют по внутренней стороне бедра, где кожа обычно чувствительнее, выводят причудливые узоры и поднимаются выше. В комнате, где парни молчат, а телевизор гулдит на фоне, Сынмин окончательно теряет здравый смысл.       Пуговица расстегивается, и слышится звук опускающейся молнии. Чонин сглатывает, кадык его дергается, но внимания на происходящее он не обращает. Сынмин осторожно обходит расстегнутую ширинку, запускает под нее руку и касается открытого участка. Он мягко прощупывает сквозь тонкий материал трусов член и накрывает его ладонью, давая себе паузу.       Он сглатывает, потому что его как прошибает током. Можно было бы свалить все на алкоголь, но он только соврет себе же. Это его желание. Честное и искреннее желание прикоснуться, сделать приятно Чонину. Он нуждается в этом. «Только на мгновение», — говорит он сам себе из раза в раз. И там же тонет.       Рука слабо ходит вверх-вниз по стволу. Все происходит медленно, а они молчат, как будто так и должно быть. Как будто ничего плохого не происходит. А можно ли назвать это чем-то плохим? Смотря для кого.       Постепенно член набухает и твердеет. Сынмину это нравится, потому что Чонин реагирует периодически сбивающимся дыханием. В паху ноет – он возбуждается тоже. И хочет большего. Хочет его рядом, даже таким способом.       Ким помутненно смотрит за своими же движениями, иногда поглядывая на телевизор, и в процессе чувствует влагу там, где рука проходится вверх. Теперь он смелеет и, минуя резинку трусов и не слыша возражений, забирается туда, касаясь горячей и затвердевшей плоти. Почти полная воля действий – и он начинает работать интенсивнее.       Сынмин не собирается останавливается, потому что он делает желанному человеку приятно. И совсем наглеет. Трусы опускаются так, что член теперь стоит перед его лицом. Он сглатывает и, не промолвив ни слова, перемещается Яну между ног. Рука продолжает ходить по стволу, а Ким поднимает взгляд наверх, чтобы посмотреть на реакцию — Чонин с закрытыми глазами откинул голову, а на шее появилась небольшая испарина.       Для Кима это зеленый свет.       А дальше время перестало существовать.       Он губами обхватывает горячую красную головку, по кругу водя по ней языком и обволакивая вязкой поступающей слюной. Чонин дышит тяжело, а когда Сынмин специально задевает уздечку, с закрытых губ слетает хрипящее мычание. Голова опускается, и теперь член проникает до середины — он старается. Сжимает напряженное бедро и другой рукой тянется к стволу, почти сразу набирая темп в такт движениям во рту.       Ким смотрит на Яна исподлобья — они пересекаются взглядами. Пошло, горячо и, кажется, нравится обоим. Чонин запускает руку в спутанные местами волосы Сынмина, сжимает, тянет и теперь управляет процессом – он давит ему на затылок, заставляя опуститься ниже и подавиться. Ким не сопротивляется: убирает руку, расслабляет глотку, касается губами лобка и делает горловой. Дышать тяжело, слюни текут по подбородку, голова кружится, слезы падают из глаз, но он набирает темп. Чонин сдержанно стонет. Головка гуляет по небу, губы стимулируют ствол, но все быстро прекращается, когда он резко оттягивает Сынмина от паха, и тот сразу же давится накопившейся во рту слюной и глотает полученный воздух.       Член дергается, но не кончает. Ян рукавом своего худи убирает потекшие слезы с щек Кима, вытирает ему подбородок и тянет к себе. Или Сынмин тянется сам – ему необходима нежность. Но нежности он не получает, потому что в его губы впиваются с жадностью и страстью. Чонин прижимает его к себе поближе, усаживая на колени, и, не церемонясь, лезет под футболку. Холодные пальцы оставляют после себя мурашки по коже, потому что Сынмин возбужден, и особенно хорошо он это чувствует между ног.       Быстро. Все происходит быстро. Он именно этого хотел?       Футболка уже валяется на полу, оголив исхудавшее тело, а Чонин нагло сжимает ягодицы и бродит языком и зубами по бледной шее. Сынмин дышит тяжело. Касание пальцами – он вздрагивает, касание языком – он теряет оставшийся рассудок. Чонин спускает с него шорты сразу с трусами.       Он уже нашел тайник Сынмина под подушкой – бутылек со смазкой, и уже выдавливает его на пальцы. Пара ловких движений, и они оказываются у промежности, касаются ануса, заставляя Кима сжаться и вздрогнуть. Но Чонину все равно. Он его дразнит, проводит несколько раз и вставляет на две фаланги. Сынмин шипит и ерзает, но не сопротивляется – потому что Чонину можно все. И Чонин это знает, двигается внутри и кусает его за шею, кусает больно. В глазах плывет, а давно вставший член ноет и изливается смазкой. Чонин добавляет второй палец, а Ким тянется к своему стояку.       Сынмину хорошо, он задыхается, потому что Ян рядом. Он берет в руку и его член, соединяет со своим и дрочит обоим, собирая все капли предэякулята. Чонин шипит ему шею, грубо держит талию и добавляет третий палец, растягивая дырку дальше. И пока Сынмина имеют рукой, он тонет в Ян Чонине.       Снова быстро, снова резко. Его почти бросают на кровать, ставят на колени и тыкают лицом в подушку. Ким знал, что так будет, и все равно позволил. Чонин спускает штаны и входит в него глубоко, без подготовки. Сынмин протяжно стонет и сжимается – ему больно, внутри жжет, к глазам подступают слезы, а он все равно просит: — Чонин, продолжай, пожалуйста…       А Чонина уговаривать не надо – он бы все равно это сделал. Потому что перед ним Ким Сынмин, который его всегда ждет, и которому он все позволяет. И Ян делает толчок. И снова. Набирает темп и хрипло мычит, держа Сынмина на худые бедра. А Ким жует одеяло и скулит. Он вымотан собственными иллюзиями и ложными надеждами на то, что можно что-то сохранить, потому сейчас позволяет все, чтобы хотя бы на мгновение почувствовать себя хорошо.       Обычно, ночью он вжимается в холодные простыни, подолгу не спит и курит в окно. Сынмин всегда его ждет. Он все равно впускает его в свой дом, в свою постель, в свое сердце. Чонин пропитал его легкие. Сынмин накуривается им вместо сигарет, его органы чернеют, а сам он задыхается от своих же чувств.       А сейчас его держат за бедра и грубо имеют. Он этого хотел? Он хотел Чонина рядом любым путем. Потому что все еще что-то к нему чувствует.       Сынмин задыхается, когда толчки становятся интенсивнее и глубже – Чонин работает тазом хорошо. Он задыхается от собственных высоких стонов, от хриплоты Яна, от пошлых шлепков и хлюпанья иногда подливающейся поверх смазки. Еще чуть-чуть и он отключится, потому что почти на пределе. Он тянется к своему члену ослабленной рукой и старается себе подрочить, хотя, конечно же, сбивается и с трудом вообще его держит.       Чонин хватает Сынмина за локоть и сильно тянет к себе, заставляя подняться. А равновесие Киму держать сложно, потому что опереться теперь не на что – ему не позволяют прислониться, и он почти висит на одной руке. Темп увеличивается, а стоны превращаются в хрипы и глубокие вздохи – кажется, он сорвал глотку. Ян берет его член в руку и быстро ходит по стволу сверху вниз. Минута. Сынмин с гортанным стоном изливается на простынь под собой, а Чонин его отпускает, заставляя упасть лицом в подушку, делает еще около несколько грубых толчков и с шипением кончает ему внутрь. И только потом вынимает член.       Ким Сынмин падает на кровать и дрожит. На щеках и в уголках глаз высыхают слезы, а сам он кое-как выравнивает дыхание. В промежности жжет, там липко от смазки и от спермы Чонина. — Чонин, я люблю тебя.       Бросает тихо и хрипло Ким и проваливается в сон, потому что слишком ослаб.

ᝰ

      Сынмин просыпается только днем, и то, он бы скорее всего спал и дальше, если бы не пятый звонок на телефон. Он тянется к нему и машинально отвечает: — Да? — Если бы ты не взял трубку еще раз, клянусь, я бы вышиб тебе входную дверь. Даже если у меня есть сраный ключ, — Феликс, кажется, очень сильно злится. — Я спал, — Сынмин хрипит и с живота переворачивается на спину. — Я могу помочь уснуть вечным сном, — Ли шипит в трубку и продолжает, вздохнув. — Короче, приходи в себя и напиши или позвони потом. Я приеду после работы. Давай, — разговор заканчивается короткими гудками.       Ким только открыл глаза, еще не успев прийти в себя, а от него что-то уже хотят. Он моргает несколько раз в потолок и чувствует, что его знобит. Смотрит вниз и видит, что совсем не одет. А еще через несколько секунд понимает, что в квартире он совсем один. Чонина нет.       И снова взяв в руку телефон, экран которого плывет из-за неразлипшихся глаз, он пытается набрать Чонину. Первый звонок, гудки, тишина. Второй, третий – тоже самое. На четвертый оператор оповещает о том, что номер занят.       Он не понимает, что произошло, но это помогает ему проснуться. На экране красным индикатором горят несколько уведомлений о входящих сообщениях. И одно из них от Чонина. Сынмин открывает диалог: ‹Наверное, проблема во мне, хотя, и в тебе тоже. Было бы проще, не сказав ты вчера ничего. Я не знаю, что ответить на твои чувства. У давно меня их нет, просто пойми. Да и… зачем нас это? Пожалуйста, больше не звони и не пиши.›       «Чонин, я люблю тебя», – слова, сказанные ночью, проносятся мимо бегущей строкой.       Все произошло быстро. И больно.       Почти как ночью, только морально.       Ким Сынмин этого ожидал, но не так. Да, Чонин каждый раз пропадал, но не блокировал номера. Не кидался такими словами.       И Сынмину бы сейчас разрыдаться, разгромить квартиру, как делал это всегда, когда Чонин его оставлял. Но он не делает ничего. Потому что он в раз опустел.       Он находит на полу шорты, надевает их. Снимает постельное белье и относит его в стирку. Собирает мусор со стола и пола. Уходит в душ. В смс просит Феликса заехать завтра. Так проходит почти три часа. Он пустой, и вокруг него теперь пусто – но он не может найти себе места. Потому что его мир был заполнен одним человеком. Пусть эфемерно.       Ему странно от того, что он не чувствует себя плохо. Где-то в глубине пробивается слабый луч облегчения, но пока он его почти не замечает.       Наспех собравшись и захватив сигареты, он входит в вечерний зимний город. Очень хочется проветриться, потому что квартира душит. Холодно – а он даже не удосуживается застегнуться. Он курит четвертую за час. Ноги бредут куда-то, куда Сынмин даже не смотрит, пока не доходит до маленькой смотровой площадки.       Здесь тихо и пахнет морозом. Людей вокруг почти нет, потому что в такой холод никто старается не выходить на открытую местность. Он смотрит куда-то, где расплываются желтые огни. И закуривает пятую. — Извините!       Сынмин оборачивается на приятный мужской голос. — У вас не будет зажигалки? — симпатичный парень в сером пальто растягивает губы в улыбке, держа сигарету меж зубов. — Будет, — Ким отвечает сухо, но поднимает взгляд на привлекательное лицо.       Он даже на секунду теряется, подметив большие и выразительные карие глаза. Но приходится вернуться на землю, поймав себя на мысли, что это может быть как-то странно со стороны. И похлопав себя пару раз по карманам куртки, Сынмин протягивает синий кусок пластмассы с газом. — Вы меня спасли! Спасибо! — а парень остается таким же любезным.       Он чиркает по колесику кремния, закрывает пламя одной рукой, но ветер все равно не дает ему прикурить. Сынмин смотрит молча и зачем-то подходит, чтобы помочь. Закрывает ладонями от сквозняка, оставляя собственную сигарету в зубах, и маленький огонь снова загорается, давая незнакомцу сделать затяжку.       Парень смотрит на Сынмина с открытым интересом, изучает его лицо. Стоит вальяжно, уверено и, кажется, просто так уходить не собирается.       Ким чувствует себя странно под чужим пристальным взглядом, но совсем не противится, пуская ситуацию на ход ноги. Единственные мысли, которые крутятся сейчас в голове – это непонимание происходящего, потому что внимание от другого человека для него кажется как минимум чем-то непривычным. Он мнет ботинками хрустящий снег, вынимая сигарету изо рта и стряхивая пепел. — Знаете, — вдруг продолжает парень, убирая сигарету изо рта и поправляя рыжие волосы. — Здесь так холодно. Можно угостить вас кофе?