Save the World tomorrow

      Кроули еще никогда не просыпался после кошмара вот так – разбитым и больным, но счастливым. Он пришел в себя в теплом шатре ангельских крыльев, окутанный со всех сторон мягким пухом и уютным, самым успокаивающим в мире запахом.       Азирафаэль. Слава кому угодно.       Тело отказывалось шевелиться, будто из него выкачали все силы, оставив бесполезную груду мяса и костей. Под веками нудно пульсировала фантомная боль, язык высох и опух, а губы потрескались, как после затянувшейся линьки. Не говоря уже о странном онемении где-то внутри, за пределами материальной оболочки. Кроули, может, и пошутил бы, что душа не отошла от общего наркоза, имейся у него душа и желание хохмить на ее счет. На чей угодно счет. Но ерничать не хотелось.       Никчемный и жалкий, не способный сейчас даже на малюсенькое чудо, он чувствовал, что любим. Откуда-то знал это.       Чувство не поддавалось ни описанию, ни осмыслению. Не считая того, что оно было всеобъемлющим и безусловным. Ангелы по-другому не умеют. Азирафаэль его, «нечестивое порождение тьмы», любит и не скрывает. И этого, черт подери, достаточно для всего – не сомневаться... Из-под плотно сомкнутых век потекло. Черт, черт!       Что с ним творится? Обрывки воспоминаний подсказывали, что какой-то непостижимый пиздец, но... слезы? Вы издеваетесь?       – С возвращением, мой дорогой, – прошептал Азирафаэль, который всё это время бодрствовал, и протянул руку, чтобы стереть со щеки оцепеневшего демона мокрый след, но Кроули неуклюже перехватил его запястье, оцарапав кожу.       От нарастающей паники мысли смешались окончательно. Чувство вины полоснуло изнутри, не разбирая, где старые шрамы, а где свежие швы. Вместо членораздельной речи из заржавевшего горла вырвался тихий обреченный тявк.       Собственное тело опрокидывало его из раза в раз, как чужое, но сохранило старые привычки. Что будет, когда он откроет глаза?!       – Всё в порядке, – сказал ангел, заметив, что у Кроули с этим проблемы. – Прости. Я не стану прикасаться, если ты не хочешь.       Он не выносил прикосновений к лицу. Особенно к щекам. Особенно пальцами. В последний раз, когда он ревел, ему очень нежно утирали слезки, а потом выкололи глаза.       «Урок первый, – скучающим тоном сказал Самаэль из кошмара, загоняя когти поглубже в глазницы, – никому нельзя верить. В этом мире каждый сам за себя. А раз ты настолько туп, что не видишь дальше своего носа, будешь слепым орудием».       К счастью, облик змея был достаточно любезен, чтобы поделиться, а Владыка быстро смекнул, что на общем фоне это «орудие» – кладезь премудрости, и сменил гнев на милость. В Эдем заслал вместо себя, результатом остался доволен и в качестве поощрения разрешил поселиться на Земле. Не отзывал в Ад без особой надобности, не слишком мучил в назидание, если мелкой сошке хватало ума работать и не отсвечивать, да и в целом Люцифер относился к Кроули... неплохо? По меркам Преисподней.       Так он запомнил. Всегда было так.       Но теперь воспоминания о Падении, стоило их разворошить, осыпались то ли пеплом, то ли битыми пикселями, а те, что остались, потрескивали, шипели и шли тревожными алыми артефактами, мигали, замещая кадры на новые.       Да что с ним, блядь, такое?!       Кроули попробовал сделать вдох, но захлебнулся паникой.       Распахнуть сейчас глаза было очень плохой идеей. Его окружали ангельские перья. Пустой желудок конвульсивно задергался, и его вырвало ничем.       Легче не стало. Напротив, спазмы усилились. Кроули не мог это контролировать, только протяжно и сипло вскрикивал во время очередного приступа. Он попытался перекинуться – и не сумел.       Там, где всегда был змей, зияла огромная дыра.       Когда он очнулся во второй раз, чужие крылья успели спрятаться в эфирах. Азирафаэль осторожно баюкал и согревал его, утешающе бормоча. В этом монотонном и бессмысленном переборе звуков хотелось остаться. Не думать больше. Не спрашивать. Вопросы без ответа, притихшие, пока демон был немного дохлым, зловеще обступили его, готовые вонзить зубы.       Слишком знакомые ощущения. Его мир уже рушился так однажды, и он снова ничего не мог противопоставить. Кроули съежился, подтянув к себе босые ноги, и свернулся в трусливый комочек, пряча голову.       – Всё хорошо, – голос ангела, единственное, что осталось неизменным, окреп и потащил его из болота, – всё хорошо, мой дорогой. Ты в безопасности. Никто сюда не придет, Кроули, я обещаю. Я помогу тебе со всем справиться. Ты не один.       Он не один. Его, скверного и отвратительного, не отталкивают, не кривятся. Кроули с опаской, самым краешком пера, нащупал ощущение чужой любви. Та не изменилась. Не поблекла, не помутнела, не испачкалась в других чувствах, которые вечно липли к людям. Чистых чувств в природе почти не осталось, сплошные примеси. Спускаясь в метро в белом пальто, ты знаешь, чем рискуешь... Почему эта штука не изменилась?! Он же мерзкий! Хилый, дурной, и, к тому же, от него воняет.       Бог знает, как Азирафаэль это проворачивал, однако он вновь четко поймал момент, когда неподвижного и переставшего дышать Кроули начало накрывать. Его обняли крепче, позволив раствориться в надежном и умиротворяющем тепле.       – Всё в порядке, мой хороший, – повторил его ангел, и невозможно было ему не поверить. – Я знаю, что ты растерян, не понимаешь, что с тобой происходит, и тебя это пугает. Мы обязательно поговорим, и я постараюсь ответить на все вопросы, но сначала позаботимся о тебе, ладно? Ты почти пять дней провел в беспамятстве. Как ты себя чувствуешь? Физически.       – Ты стал... меньше. – Кроули соображал медленно, но похудевшее тело Азирафаэля беспокоило его не на шутку. – Ты не ел?       – Это пошло мне на пользу, – улыбнулся ангел, не заостряя внимание на явно неправильном ответе. – Тебе нужны были силы, а я мог поделиться, вот и всё. Иногда забывал пообедать. Не хотелось оставлять тебя одного.       Вот так просто. Светлая радость и легкое волнение, заполнявшие пространство вокруг Азирафаэля, не давали повода усомниться в его словах. Кроули вяло подозревал, что в качестве «примесей» к чувству шли мощные успокоительные. Иначе как объяснить, что тревога то накатывала, то отступала, постепенно затихая? Ангел нашел способ делиться с ним благодатью? А еще чего?        Кроули решил не повторять ошибок и повременить с открыванием глаз. Но место было ему знакомо.       – Мы в книжном?       – Да, в твоей комнате. Я подумал, что так правильнее. Кроули, извини, но всё-таки – как ты? Тебе что-нибудь нужно?       – Нгм, не знаю. Всё с-с... странно? Сил нет, башка трещит. Как с похмелья, только не... Ангел, а если я себя не чувствую? В смысле тело. Не слушается. Не…       В животе тоскливо заурчало.       – Оно... голодное?! А я ничего не могу сделать.       – Почему же ничего? Ты можешь его накормить. Я соображу нам что-нибудь на обед, но придется спуститься вниз. Это ничего?       – Я не уверен, что встану, – со стыдом признался Кроули. – Сполз бы, но... не... гхм. Может, чудеснешь мне бодрости? Если ты не против.       – Вообще я планировал принести всё сюда, но почему бы и нет?       Азирафаэль мягко взял его за руку, и Кроули шевельнул пальцами, переплетая их ладони. Это движением показалось естественным, будто они только и делали, что сплетались.       – Энергия может ощущаться необычно, но вреда не причинит. – Ангел мог и не уточнять, но Кроули оценил заботу о своей паранойе. – Готов?       Энергия знакома. Чистая, родная божественная благодать. Такая должна спалить дотла. Кроули завис, как бестолковый тушканчик, не подумав, что надо бы отдернуть руку. Бросьте, это же Азирафаэль! Он не станет вредить.       Так и случилось. Благодать струилась по венам, залечивая, затягивая пустоты и прорехи внутри него тонкими золотыми нитями. Сквозняк, гулявший в потрепанной сущности каждого демона, стал слабее. Разве это возможно?       Глупого тушканчика позвали домой.       – Прости, – с сожалением сказал Азирафаэль, забирая ладонь. – Ты сильнее и голодал слишком долго. Меня одного тут не хватит.       – Что ты?.. Что с нами случилось? – Кроули сердито вытер слезы и наконец нашел в себе мужество открыть глаза. – Ты... ох, блядь!       Мир расплывался, кружился космической станцией вокруг космонавта. Кувыркаться в невесомости – врагу не пожелаешь. Где верх, где низ, хрен разберешь. Вращаться будешь не ты, а пространство вокруг тебя.       Ангел не вращался. Он смотрел на Кроули, здорово обросший за эти пять... пять?!.. дней. Так и есть, осунулся, под глазами мешки. Белые кудри теперь выглядели скорее перчеными, в них проглядывали темные волоски.       – Только не злись, ладно? – попросил Азирафаэль, не отводя любящего взгляда. Поморщился, как от головной боли.       – С чего ты взял, что я злюсь? – Идиотская растерянность должна была навеки отпечататься на его физиономии. – Хочу и злюсь!       – Чувствую, – просто сказал ангел, и это было правдой. – От злости тебе станет хуже. Давай перенесем ссору на вторник?       – Ебаный абсурд, – простонал Кроули, цепляясь взглядом за серые радужки. – Ты все-таки сделал это? Меня – ангелом?       – Я сделал то, что должен был. Мы – это мы. Азирафаэль и Кроули. Ангелы? Демоны? Бог знает. Просто мы, вместе.       Кроули шмыгнул носом. Он физически не мог всё это переварить, как и получить подтверждение. Его крылья и чудеса в настоящий момент были недоступны и обещали перезвонить позже. В наличии был только дохлый змей. И перченая щетина у ангела.       – Ты вспомнишь, – заверил Азирафаэль, по-прежнему радостный и неземной, пусть и усталый, как черт. – Если расскажу, это будет...       – Не то. Я что-то помню, но обрывками, и они путаются. Ладно. Ладно. Ты говорил про обед? Я займусь, только в душ схожу.       Вернуть контроль над своей жизнью. Хотя бы в чем-то. Надо начинать с малого, правильно? Встать с постели и помыться.       – Ах да, – спохватился Азирафаэль. – Ты сменил тело на женское. Я совсем забыл, уже успел к нему привыкнуть.       – «Сэр, у вас чума, сифилис, гангрена и – о, ужас! – прыщ на заду», – пробормотал Кроули. – Для тебя это важно, ангел?       – Ты ведь знаешь, что дорог мне любым. Я люблю тебя любым, Кроули. – Он произнес это так, будто считал предыдущее утверждение недостаточно весомым аргументом. Без утайки. Или ему просто нравилось говорить это вслух? – Так что нет.       – Это всё нереально, – догадался Кроули, постучав себя по лбу. – Чудо дало сбой, ты развоплотился, а я в Аду, брежу. Нет, это прекрасный бредовый бред, но...       – На самом деле, в нашем прекрасном совместном бреду хватает своих нюансов.       Ангел указал пальцем вверх. Его собеседник запрокинул голову и охнул: побелку над кроватью пропахали длинные и глубокие борозды от когтей, будто десяток росомух-мутантов устроили на потолке бурную оргию.       – Ты несколько раз пытался улететь. К счастью, сквозь потолок, а не через окно. Я успевал тебя поймать.       Кроули на всякий случай проверил. Ногти были целы, пальцы тоже. На левом безымянном красовалось кольцо. Золотая печатка, расплавившая ему кожу до кости, в реальности вела себя смирно, как обычное украшение. Которое не снимешь. Оно обхватило фалангу так ювелирно, чтобы не сдавить ничего и не сдвигаться самому. Заботливое, с-с-сука.       – Ты не мог взять меня в законные... жены, получается? – нервно кашлянул Кроули. – Ты не мог! Скажи, что нет.       – Но ты согласился. – Азирафаэль погрустнел. – Без твоего согласия ничего бы не вышло. К такому нельзя принудить.       – При чем здесь «принудить»? Я демон! Падший. Если вся эта перченая канитель из-за меня, отруби мне палец, и всё.       – П-перченая... канитель? – Заметив, куда смотрит «жена», ангел задумчиво провел рукой по шевелюре. – Ты упрекал меня в желании изменить тебя. Я возвращаю упрек: тебе не нравится, что я изменился? Недалекий беспомощный ангел устраивал больше?       «Какого хрена ты видишь меня насквозь? А раньше так нельзя было?! Глядишь, и не ввязались бы... в то, во что ввязались».       – То есть ты притворялся, – вернул подачу Кроули, чувствуя, что внутри всё стынет. – Недалеким и беспомощным? Ну, нет! Нет…       Азирафаэль без лишних слов обнял его, защищая от сквозняка. Хотя в комнате было тепло. Она ведь предназначалась змею.       – Раз нет, значит, плохо притворялся. И больше не намерен, хватит с меня. Всё, доссоримся во вторник, как и собирались.       Не то чтобы Кроули возражал. Сил на словесную перепалку ему сейчас не наскрести, даже после энергетических вливаний. Тут азарт нужен, душа, а она не на месте. И желание сдаться, уступить легко спихивалось на впечатлительную женскую оболочку.       – Ты меня поэтому в девочку превратил? – полюбопытствовал Кроули. – Людьми вдохновился? Хочешь командовать?       Улыбка Азирафаэля всё еще была добродушной, но незамутненно-невинной быть перестала. Как он выразился? «Ангел? Демон? Бог знает».       – Во-первых, в девочку, мой дорогой, ты превратился самостоятельно. Я не вмешивался.       – А во-вторых? – выгнула рыжую бровь любимая сенаторская гетера. Тьфу ты блин, призвал, называется, на свою голову!       – Во-вторых... Как друзья мы всегда были равны. Не смотри так, я не считаю тебя ниже или слабее. Мы друг друга стоим.       «Угу, заливай, – мрачно подумал Кроули с очаровательной гримасой. – Равны! После реформы от должности мелкого беса меня отделял только внушительный послужной список на Земле. Вечно грозили разжаловать, если показатели упадут».       Дело не в должности, пёс бы с ней. И не в карьерной лестнице, упаси Люцифер, но на тех крохах инфернальных волн, что полагаются бесам, Кроули бы долго не протянул. Собственный источник был мелким, как лужа, энергия усваивалась плохо, чудеса получались скромные. Фокусы, а не чудеса. Временами удавалось выдать что-нибудь из разряда «ву-уху» – адское пламя, например, – но это если не в одиночку. Или случайно. В хмельном угаре, с перепугу, от безысходности. Воистину чудо.       – Кроули, – обеспокоенно позвал ангел, который, по его словам, вроде как и не-ангел, но всё равно им будет. – Прости, что лезу в то, что, возможно, совсем меня не касается, но до Падения ты был в чине Господства, правильно? Первородный ангел, приближенный к Нему. Я... видел тебя в деле. Такие, как ты, стали высшими демонами, а тебя почему-то оставили на побегушках. Шутом. Что произошло?       – Раз спрашиваешь, значит, не зря, да? – Кроули проглотил удивление, обиду и «ты прав, это тебя не касается». – Ну, я всегда думал, что мне просто не повезло. Радовался, что вообще уцелел. Многие – не. В смысле, уже потом начал радоваться. А почему оно так… Замысел непостижим, разве нет? Не всем же штаны на троне просиживать, кто-то и вкалывать должен. И свободы больше, легион в спину не дышит, команды не просит... Откуда ты про шута узнал, ангел? Меня так только Люцифер...              Самаэль опустошал их. Не полностью, оставлял примерно треть. Обещал, что всё отнятое вернется. Убеждал, что иначе нельзя, что силы нужны ему для защиты, ведь без благодати они обречены.       Другим воздалось сполна. Не ему.       Антариэля вычерпали до самого дна. Искали в нем то, чего не было в других. Сам виноват, нечего было вякать. Молчал бы!       Нет, ангел, которым он еще оставался, не мог промолчать. Он хотел спастись и вытащить остальных. Даже будучи отвратительным чудищем среди чудищ, самозабвенно пожиравших друг друга или... объединявшихся, но каким-то диким и немыслимым способом.       Блаженный идиот. Не спасения они желали! Более сильные стремились поглотить слабых, забрав себе то, что от них осталось, и протянуть в вечности чуть дольше. Ему самому пришлось перебить два хребта и оторвать одну голову, чтобы не стать добычей. Он сожалел о каждом, но у него были толстая чешуйчатая шкура и длинные когти, зубы-лезвия и ядовитая слюна. В будущем таких, как он, назовут драконами…       Когда Самаэль с ним закончил, жизни оставалось на глоток. Ам, и нету его. Сгинули зубы-когти, всё пожрал, гад.       – Видишь? Нет там никакого света, дурачок, – назидательно сказал Денница умирающему. – Придумал тоже.       – Не вижу. – Ему нечего было терять. Он был храбрым в последний раз. – Ты мне глаза выколол, гадина. Моими же... когтями…       – Этими? А недурные когти, хоть что-то полезное. Считай это платой за мои труды. Я оказал тебе неоценимую услугу, любезный братец: спас от верной гибели, не дал сойти с ума, а заодно избавил от иллюзий. Вспомни, куда ты стремился!       В абсолютной памяти покорно вспыхивает воспоминание. О том, как от выжженной мертвой земли к Небесам взметнулась ярко-алая молния, столкнулась с белой и, рассыпавшись искрами, погасла.       Видишь? Они могли спасти нас, но вместо этого добивают тех, кто пытается вернуться. Некуда бежать. Отсюда нет выхода.       Тогда почему он видел выход?!       Раньше.       Тусклый огонек во мраке сиял ярче солнца. Указывал путь домой. Этот огонек, а вовсе не Самаэль – фальшивый друг, выманивший одного доверчивого горе-ящера из укрытия, был его последней надеждой.       «Оставь надежду всяк сюда входящий».       Холод забирается под кожу, лижет кости, отравляет кровь. Сердце смерзается в кусок твердого мяса. Он как никогда материален, но ему слишком плохо, чтобы жить дальше. Он сведущ во зле, но еще не знает, что плохо будет всегда.       – Я видел свет, – упрямо твердит Антариэль, напрашиваясь на чужую ярость. – А ты – нет. Я мог вернуться.       – Даже если и так, что толку? – вздыхает Люцифер, бестия слишком хитрая, чтобы быть милосердным по незнанию.       Темнота разъедает пустые глазницы, жалит в правый висок, растравливая запекшуюся рану. Он слышит тихий стон.       – Я не хотел... падать. Не хотел... предавать. Это... была... ош-шибка. Я ничего не сделал! Ты нас обманул! Я не...       – Знаю, знаю. Понял по твоему хныканью. «Хочу домой! Брат, помоги! Что нам делать?» Вся хламида в соплях. Но знаешь что, дорогуша? Те, кто не хочет, обычно не участвуют. Свобода воли, не слыхал? Тебе же ничего не стоило отказаться. Сказать: «От души, парни, но нет», и лететь по своим важным звездным делам. Сдал бы меня Ему, как Гавриил. Но ты не сдал, а почему? Потому что сам не лучше. В глубине души ты знал, что мы правы, отказываясь слепо подчиняться. Ты один из нас, ящерка моя! Тебе было тесно в Его схемах, ты грезил о большем. Такого не прощают.       – Ты не... называешь имен, – хватается за странную деталь Антариэль, чтобы отвлечься от боли.       Он еще не знает, что тупая, непрекращающаяся, выламывающая боль в месте, где росли крылья, скоро стихнет.       – Каких имен? Случайно, не тех, что дал нам Господь, а потом сам же и проклял? Этих имен?! Предпочитаю забыть. И ты со временем забудешь, не обольщайся. Имя, прошлое. Всё забудешь. Начнешь заново. Вот единственная милость.       Это такая гнусная ложь, что удивительно, как он поверил. Возможно, потому, что Самаэль был в ней убежден.       – Где Его хваленое всепрощение? Где второй шанс? Разве мы заслужили такой участи? Ослушались, оступились, но...       «Давай вместе ненавидеть Творца, винить Его, упрекать. Давай! Это лучше, чем винить себя. Проще. Что молчишь?»       – Доешь меня, а? Тут на один... укус... – Антариэль понимает, что в любом случае не жилец, но его это не трогает.       Какая, в сущности, разница, если это уже не он? Падшим ангелам пока сложно вообразить себе вечные муки.       Как и то, что надежда на скорое, пусть и ужасное, избавление от страданий – такая же надежда, как все остальные.       – О, солнышко, как хорошо ты обо мне думаешь, – сокрушается Люцифер, и в следующий миг бурлящий поток чужеродных энергий ошпаривает сущность, выдирая из спекшегося горла надсадный жалобный вскрик.       Что-то в нем сломано и сожрано безвозвратно и уже никогда не исцелится, сколько силы не вливай.       – Послужишь еще. Взбодрись! Я даже облик тебе верну... Нет, твой драконий, уж не обессудь, не верну. Есть похожий. Как тебе?       Во второй раз становиться монстром легче. Ни ног, ни когтей, зато есть клыки и яд. И зрение, увы, на месте.       Немигающие желтые глаза с вертикальным зрачком впиваются в прищуренные ангельские, прекрасные и абсолютно черные, точно угли. Казалось, кроме этих глаз, в Самаэле всё осталось по-прежнему, разве что блестящая каштановая грива спуталась и взлохматилась. Рваные одежды, израненные руки, сажа на бледном лице ничуть его не портили.       Разве это честно? Их всех – случайных ли, причастных ли – сварили и разодрали заживо, а главный зачинщик целехонек!       – Красавец, – удовлетворенно заключает Люцифер, делая вид, что не ждал ответа. – Форма отражает содержание.       – А с-сам-то не отражаеш-шь, – уязвленно шипит он, с трудом избавившись от змеиной башки.       Его собственная неподъемна и предательски кружится, но глаза остаются при нем. Слепые орудия нынче не в цене?       – Надо же, как мы запели. – Люцифер глядит скорее с любопытством, прикидывает, какими узлами будет завязывать свою новую игрушку, проверяя, что еще она умеет и как быстро сломается, если не рассчитать силу. – Предлагаешь мне, Несущему свет, ползать на брюхе? Хм, ползать... Я придумал, как тебя нареку. В знак особого расположения.       – Мне с-стоит с-сказ-сать «с-спас-сибо»? – Ему страшно пошевелиться, но слова срываются с языка помимо воли.       – Не вздумай! – хохочут над ним. – Что, не понравился подарок? Нет, ты, конечно, можешь отказаться. Других желающ...       Он удирает так быстро, как только может, бегом, ползком, не разбирая дороги. За ним не гонятся, не пытаются остановить. Он осознает это, лишь когда падает замертво в незнакомой части гребаного ничто.       Демон совершенно один, но вместо ужаса накатывает облегчение. Свобода воли, говорите? План? Тогда он, пожалуй, посвятит остаток жизни поиску конца-края у гребаного ничто. Только сначала отдохнет. Совсем недолго.       Он поднимает голову, уже зная, что не увидит Там ничего, кроме тьмы. Он даже не надеется, ясно? И не видит.       «Я не один из вас... Я не один. Из вас. Я просто один! Сам по себе, понятно? Мне никто не нужен. Особенно Ты! Отвали!»       Змей сворачивается клубком, пряча голову в изгибах тела. Он рад, что не способен плакать. Хоть в чем-то ему повезло.              Это не его воспоминания. Это подстава какая-то, а не воспоминания! Кроули падал уже змеем, он отлично помнит. Ну, молнии били, демоны трахались, Сатана его из трещины сладкими речами выковыривал, клялся, что ничего не сделает. Было такое. Но без глаз Кроули остался совсем по другому поводу: когда в ответ на призыв самопровозглашенного Владыки мстить Небесам и людям предложил по-тихому съебаться, построить собственный мир и жить спокойно. Они ведь опытные, и...       «Урок первый, – скучающим тоном сказал Люцифер, загоняя когти поглубже в глазницы, – никому нельзя верить. В этом мире каждый сам за себя. Но без меня вы ничто. А раз ты настолько туп, что не видишь дальше своего носа, будешь слепым орудием».       Не вязалось. Путалось. Дьявол смотрел прямо на него, когда говорил, что они не побегут, нет, они построят свое Царство и придумают свой План, хитростью и коварством склонят людишек на свою сторону. Люцифер смотрел прямо на него, а значит...       Нет! Не мстить предлагал Аластор. Кроули молчал. Даже заметив, как бледные пальцы Владыки пугающе знакомо поглаживают щеку ничего не подозревающего демона, не сказал ни слова. Урок первый. В этом мире каждый сам за себя.              Огонь обступает Кроули со всех сторон. В дальнем углу падает, вывалив на пол горящие книги, полка. Безвредное для него самого, не способное причинить физического вреда, пламя мстительно доедает то, что демону было дорого.       – Азирафаэль! Где ты? Ради Бо... ради Дья... ради кого угодно! Азирафаэль!       Обе стороны привычно глухи к мольбам, но Кроули на это плевать. Он в отчаянии ищет и зовет третью.       Где ты? Отзовись! Ангел, ты всегда мне отвечаешь! Что на этот раз? Сволочь! Ты не мог умереть! Где ты?       Я говорил, что убегу один и никогда о тебе не вспомню. Я соврал! Куда я без тебя?! Ты был прав! АЗИРАФАЭЛЬ!       Только оказавшись на полу, сбитый с ног, мокрый и дымящийся, он понимает, что звать больше некого.              Ад – это про страх. Сколько ни прячь, его из тебя вытащат клещами, развернут и заставят переживать снова и снова.       Кроули падал с Небес в кипящую серу. Кроули валился на пол и терял ангела. Кроули терял ангела, глядя тому в глаза.       Ничто не вечно... Мы сможем всё изменить... Ты нужен мне... Ты не понимаешь, от чего отказываешься... Вернись!       Азирафаэль умирал от яда у него на руках. Азирафаэль смотрел равнодушными багровыми глазами и делал шаг в пустоту.       – Ты мог вернуться, Кроули. Это я звал тебя тогда, верил в тебя, хотя ты меня не запомнил. Ты ведь настолько туп...       Кошмар сменился ласковой звездной чернотой. Светилам всё равно, что сегодня отсюда падали ангелы. Он в одиночестве стоял у Небесных врат, в опасной близости от края, и сжимал в руках пламенный меч-маяк. Вернись. Вернись! Вернись!              Очередное вранье, что демоны не способны плакать. Не проливают слез только те из них, кто однажды запретил себе это.       Кроули предпочел бы скулить в одиночестве, грызть пальцы, наволочку и ошметки фальшивой репутации, лишь бы никто не услышал и ни о чем не догадался. Азирафаэль, живой и невредимый, этим планам нагло помешал. Рыдал рядышком, пряча от мира за частоколом серо-стальных перьев. Кроули потыкал пальцем в одно из кроющих, провел по кромке. Так и есть, серенькое.       – Третья сторона во всей красе, – зло пошутил он и встретил серьезный, торжественный кивок заплаканного ангела.       Кроули вздрогнул от боли в сердце. Он не заслуживал. Ничего из этого. Ни одного из доказательств, которые получил. Он портил всё, к чему прикасался.       – Жуткий был скандал, а, Верховный? – всхлипнул бывший демон, взяв себя в руки. – Или наши пока от шока не отошли? Не позавидуешь им. Сначала Гавриил с...       – С Гавриилом и Вельзевул всё будет в порядке. Небесам и Аду они больше не интересны. По крайней мере, не сейчас.       – Н-не понял. Если им не стерли память и не?.. А как тогда?       Он провалялся в отключке пять дней или пятьсот лет?       – Метатрон обмолвился, что они теперь смертные. И, знаешь, с такой кислой миной, что у меня нет причин ему не верить.       Азирафаэль, не утерпев, клюнул его губами в висок, где раньше была адская метка. Теперь метки не было. Он больше не принадлежит... Кроули понял, что не готов сейчас об этом думать. Ни о чем из того, о чем следовало бы беспокоиться.       – Пожалуйста, скажи, что мы еще пожалеем, – взмолился он. – Что не бывает так просто. Что есть какой-то подвох.       – Полагаю, что есть, – согласился Азирафаэль с прежней беспечностью, – но мы не узнаем о нем, пока не пообедаем.       Для полноты картины «Я сказочная принцесска» ангел отнес его на руках сначала в ванную, а затем – вниз, по винтовой лестнице, в маленькую кухню, опасаясь, вероятно, что его сокровище по пути споткнется, сломает шею, и спасение будет напрасным.       – Ты правда ждал меня на Небесах? Ну, тогда? Сверкал мечом? Понятия не имею, откуда оно взялось в моей голове, но я помню...       – О, – одновременно обрадовался и смутился Азирафаэль, – это мое воспоминание! Ты начинаешь их видеть. Это хорошо.       Кроули едва не свел ангельские усилия на «нет», подавившись кофе.       – Что хорошего?! Это личное! Если ты видел мои...       – Только те, которых недоставало, – успокоил Азирафаэль. – Ранние, до Эдема. В Раю по сей день довольно печально обстоят дела с приватностью, и в небесном браке, по задумке, не должно быть секретов от партнера, но...       Он умолк, нахмурился, прислушиваясь к чему-то недоступному другим, и, не обнаружив ничего, закончил:       – Не хочу лезть в душу.       – Да я так-то тоже не горю желанием. – Кроули невольно поежился на слове из четырех букв. – Объяснишь, как оно рабо?..       Он не договорил, потому что ангел решил не мелочиться и ПОКАЗАТЬ, обернувшись здоровенным злющим медоедом.