Save the World tomorrow

      Когда Голос, который он почти не надеялся услышать, сказал, что нет лжи во благо и во спасение души, дитя, но не всякая правда есть благо и спасение, ибо знание ее умножает скорбь. Ради чего ты, Азирафаэль, лгал себе и Мне?              Когда Метатрон, белый от ярости, но больше – от неверия и испуга, требовал объяснений, а не получив их, пророкотал: «ТЫ НЕ ВЕРНЕШЬСЯ НА НЕБЕСА. Я ОБ ЭТОМ ПОЗАБОЧУСЬ, БУДЬ УВЕРЕН. ТАКИМ, КАК ВЫ, ТАМ НЕ МЕСТО».              Когда Кроули, непривычно уязвимый, потерянный и маленький в этом теле, тихо плакал у него на плече, разделяя свою боль с другим существом и, наверное, впервые в жизни не опасаясь быть застигнутым врасплох, показать кому-то себя настоящего.              Тогда Азирафаэль почувствовал, что холодные пальцы, сомкнувшиеся на горле в начале времен, наконец разжались. Он задышал полной грудью. Страх разоблачения и вина за все неоправданные ожидания, неподобающие мысли и неправедные поступки больше не отравляли, и от облегчения кружилась голова.       Сперва случайно, а затем осознанно Азирафаэль сделал выбор, который шел вразрез со всем, чему его учили: открыто и честно попросил за врага рода людского, не страшась наказания за свою дерзость.       «Кроули не хочет возвращаться к прежней жизни, и я не вправе его принуждать. Думаю, что никто не вправе. Я лишь прошу вернуть ему – его. Пожалуйста!»       Один маленький ангел, когда-то давным-давно искренне полюбивший Землю, ее обитателей и одного ворчливого демона, окончательно принял непостижимость Плана, только когда обо всех планах на свой счет и думать забыл.       Что такое в сравнении с этим встреча с собственной Тенью?              Строго говоря, у ангелов, безупречных духов на страже света и добра, тени быть не должно. Ее и нет, пока дух не ступает на Землю. Ангел, не сумевший обуздать свою темную сторону и смириться, обречен пасть. Они привыкли так считать.              Подобные гадкие сущности рождались из притворства. Любому, кто вытесняет во мрак «плохие» – то есть по какой-то причине запретные – мысли, порывы и желания, забрасывая их сверху опавшей листвой благопристойности, следует помнить: они не исчезают. Хранятся, как миленькие. Клокочут, бурлят, копятся. Ждут своего часа, чтобы прорваться.              За шесть тысяч лет земных и демонских искушений тень Азирафаэля знатно разъелась, но материальной стала только накануне. С божьей помощью. Назидание? Или наказание за ложь? В любом случае, оно оказалось не таким ужасным. К счастью (да-да, определенно к счастью), пару дней назад Азирафаэль уже успел с ним познакомиться и примерно представлял, чего ждать.              Он знал, что зверь не опасен, просто не в меру хитер, нетерпелив, напорист до хамства и, увы, неразборчив в средствах. Принципиален, но избирательно. Местами агрессивен, особенно если что-то идет не так, как пожелало его мохнатое величество. Но не опасен! С ним можно договориться. Что бывший ангел и сделал, пообещав своей темной стороне буквально следующее: «Выпущу, когда Кроули проснется и немного придет в себя». Зверь согласился, подождал, потом еще немного и счел, что он в своем праве. И был, в общем-то, прав. Азирафаэлю стоило лучше формулировать условия.              Во второй раз обращение далось проще. Приятного мало, но тело спокойнее меняло размеры и форму, обзаводилось когтями и обрастало шерстью, если не сопротивляться и не мешать. Главная битва велась за разум. Всё «неуместное», «некрасивое» и темное, что было в Азирафаэле, рвалось наружу. Оно требовало мстить обидчикам в Аду и на Небесах, драться с гиенами за спиз… украденного прямо у него из-под носа дохлого питона (зверь присвоил себе воспоминание об Африке; ангел и демон имели удовольствие наблюдать, как черно-белый зверек, похожий на злобного скунса, тащит в кусты частично обглоданного им же питона размером с Кроули, по пути успешно отгоняя всех прочих желающих поживиться), и кусок свиной печенки весом в три фунта, который Азирафаэль приберег для голубиного паштета.              Посмотреть в глаза своей Тени было необходимо, и рано или поздно ему придется это сделать. Однако сейчас Азирафаэль на правах сильного отбросил ее и изгнал за край сознания. В первую очередь надо объясниться с Кроули.       Чтобы обуздать себя и вернуться, не рискуя покалечиться или сойти с ума, потребовались лишние секунды. Ак-ку-рат-но, не спеша...              Но Кроули ни о чем не подозревал. Для него всё случилось мгновенно. Он видел перед собой демона в зверином облике и сделал кошмарные выводы. Азирафаэля захлестнуло чужим горем и непреодолимым чувством вины.              Нет, нет, нет! Как же не вовремя! Им только предстояло научиться закрываться от ярких воспоминаний друг друга.              Боли тогда не существовало. Потому что не было тел.       Каково бесплотному духу, когда всё, чем и ради чего он был прежде, перестает быть прежним?       Вместо света – тьма. Ее не рассеять, пожелав: «Да будет».       Вместо звезд – пустота, и ее уже не заполнить.       Вместо смысла искать, узнавать, творить – бессилие. Он больше не способен. Искра жизни в нем едва теплится.       Его, созданного, как и все, во тьме и в пустоте, вернули обратно в ничто.       Это мог быть конец, но он... продолжается. Он есть. И он знает, почему так. Творец не станет уничтожать то, что наделил правом быть. Что-то да останется: частица, мысль, эхо. Пока не придут те, кто, наконец, оборвет его бессмысленность. Нелюбовь, неверие, безнадежность. Кто-нибудь! Пожалуйста. Кто угодно...              Когда Азирафаэль усилием воли содрал с себя звериную шкуру, как сдирают повязку с раны, которая только начала затягиваться корочкой (в эфирном плане это ощущалось болезненно, хотя и не смертельно), бывший демон внезапно оказался рядом, одним плавным движением преодолев разделявшее их расстояние. Рухнул на колени, обхватил – подхватил – обеими руками и неумело, но решительно привлек к себе, не давая сползти на холодный пол.              «А ведь это первый случай, – осознал Азирафаэль, – когда ты обнимаешь меня сам. Будто знаешь, что так и надо».              Он едва слышал собственные мысли сквозь гул в ушах. Оболочка мстила за спешку ознобом, трясущимися губами и бешеным пульсом.              Глупый поступок, но он не жалел о том, что сделал. Что такое секунда? Миг промедления? Ничто. А лишняя секунда горя?              Часть его продолжала злиться – на себя, на Кроули, на нелепость ситуацию. Он собирался прожить это чувство, но...              – Ангел, – тихо позвал Кроули, и его севший голос надломился, – ангел, я здесь. Скажи, чем помочь. Что мне сделать? Скажи!              – Ты помогаешь, – успокоил Азирафаэль, переведя дыхание. – Всё... в порядке, правда. Я почти прежний. Никаких... падений.              Кроули почему-то не успокоился. Похоже, успел забыть, как сам меньше часа назад подпитывался его эфирными силами. Горе продолжало подтекать: «Кап. Кап. Кап». Густое, вязкое, оно пропитывало невидимые перья, пачкало их, тяжелило.              – Кроули, я не демон, – настойчиво повторил Азирафаэль. – Правда, и не ангел тоже. Ты сам видел: когти, хвост... Кроули?              – Ага, как скажешь, – пробормотал тот, храбрясь. – Справимся, ангел. Я же здесь. Плевать на них! Что-нибудь придумаем. Ты не виноват. Быть проклятым не так уж и плохо, помнишь? Куча плюсов. Ты всё равно мне нужен! Я всё равно...              Сбивчивые слова поддержки предназначались не ему. То есть они были, конечно, для него, и вкладывал Кроули именно тот смысл, который собирался донести, без подтекста. Но не бывший херувим Азирафаэль нуждался в них когда-то.              – Знаю, мой дорогой, – шепнул он, силясь улыбнуться. – Ты меня поймаешь, что бы ни случилось. Это главное, да?              Голова бессильно склонилась на худое плечо ближе к ключице, острый подбородок Кроули нашел кудрявую макушку, и стало легче. Теплее, спокойнее. До слез, которые бесследно исчезали в ткани черной рубашки. Стань он демоном, это был бы счастливейший демон. Его не осудили, не прогнали, от него не отреклись. А сам – постоянно отрекался, гнал и осуждал. Пусть только на словах, играя роль, доказывая, что он всё еще... Разве можно быть таким слепым идиотом?              Кроули поежился и пошевелился, переминаясь с коленки на коленку. Тонкие брюки не спасали. Пол ведь жесткий. И холодный! Азирафаэль щелкнул пальцами, перемещая их живую скульптуру на «увеселительный» диван. В спальне на широкой кровати было бы удобнее, однако его ополовиненный резерв сил, и без того скромный, располагал к экономии.              – Предупреждать же надо! – охнул Кроули, отползая на противоположный край и вытягивая свои противозаконные ноги.              – Прости, я не... Я решил, что так будет лучше, а ты сейчас немного не в форме и... э-э... Ты не хочешь обниматься?              – Эй, ты тискал мое бренное тело пять дней. И не надоело? – не преминул съязвить Кроули, но крупицы веснушек на бледных щеках потерялись в румянце.       Азирафаэлю еще не доводилось его видеть. «Нянюшка Аштарот» не краснела, а очаровательное порождение демонического чуда в шелковой сорочке и подавно.       – Ты вроде оклемался, раз колдуешь. Значит, моральная поддержка не требуется. Кстати, когда я уже чудесить смогу? Хочу вернуться в фор-рму.              Он демонстративно одернул рубашку, которая топорщилась на груди. Видимо, женские фасоны все же имели отличия.              – Понятия не имею, – вздохнул Азирафаэль и от греха подальше отвел взгляд, который, как по команде, прилип куда не следует.       Смущало не столько тело, сколько напоминание о телесности и обо всём, что прежде не трогало и не волновало, пока один подлый змей-экспериментатор не пустил в ход свои уловки.       – Тебе надо восстановиться, п-перестроиться и...              – А-а-ангел, это просто сиськи, а не Медуза Горгона, – мурлыкнул Кроули. – Смотри спокойно, в камень не превратишься. Люди на них иногда залипают, ищут сакральные смыслы, демонизируют, но тут дело в насмотренности. Чем чаще смотришь…       – Кроули! Мы же договорились! Не ставить друг друга в неудобное положение, искуситель ты этакий, – сердито пояснил он в ответ на недоуменно-заинтригованное «м-м?». – Ты сказал, что не испытываешь в этом потребности. Так вот, я тоже.              – Тогда тем более не о чем переживать. Азирафаэль, не будь идиотом! Тебе всё равно придется смотреть мне в глаза.              Потрясающе. Знать Кроули дольше и ближе, чем кого бы то ни было, и продолжать попадаться на его удочку!              Азирафаэль «насмотренным» не был, но повидал достаточно, чтобы сравнивать. Произведения искусства, опять же. Кроули отличался от всех: слишком живой и переменчивый для идеальной статуи, застывшей во времени, слишком совершенный для простого смертного, ведь даже самые привлекательные и полные жизни тела увядают, неизбежно теряя соки и краски. Кроули мог вылепить из себя что угодно, подчиниться капризам эпохи и тонкостям ремесла, однако не стал. Всё те же хрупкие ключицы, натянувшие смуглую кожу, и тревожные четкие линии ребер отвлекали внимание от небольших аккуратных округлостей. Тусклый свет скрадывал оттенки, оставляя контрасты: темное на светлом. Темная рубашка, светлая кожа, темные соски. Они отчего-то разные. Тот, что справа, – маленький, сморщенный, острый, а слева – больше и мягче.              «Тебе всё равно придется смотреть мне в глаза». Что ж, давно пора. Взгляд у Кроули – внимательный, оценивающий, откровенный. И непривычно человеческий. По-прежнему яркие, точно капли янтаря на солнце, и блестящие, как чистое золото, глаза перестали быть змеиными. Азирафаэль может разглядеть свое отражение в расширенных круглых зрачках.              Это странным образом отвлекает от незнакомого, настойчиво зудящего под кожей предвкушения скорой награды.              – И? – с трудом разлепив губы, спрашивает он. – Что дальше? Я смотрю на тебя. Ты прекрасен. Добился, чего хотел?              Кроули медленно, как гипнозом, качает головой, облизывает губы и тянется к левому соску. Безжалостно щипает его (неужели не больно?), перекатывает между пальцев, слегка тянет, и тот, будто по волшебству, твердеет, обретая форму. Сладкий и немного жалобный звук, который издает Кроули, когда жмурится и запрокидывает голову, слишком тих, чтобы получиться нарочно. Следующие за ним – уже нарочитые, отточенные, по проверенным рецептам. Пленительная мелодия, умелые движения, призывный взгляд с поволокой. Кроули не врет: ему нравится дразнить их обоих. Но именно тот, первый, стон ударяет зверю в голову. Робость и сомнения темной стороне не свойственны. Зверю противны любые расшаркивания и реверансы, влюбленные взгляды издали и украдкой – он требует действия. Повалить, отметить, подчинить своей воле. Поставить на четвереньки, схватить за волосы, зажать болтливый рот... и не думать больше. Поддаться соблазну. Ты воин или кто? Приди и возьми!              – Попался, – удовлетворенно, но с нотками недовольства сказал Кроули и ловко застегнул рубашку. – Значит, все-таки инкуб. Специалист по плохим девочкам, – расшифровал он, хотя Азирафаэль не спрашивал. – А я-то думал, почему тело женское.              – При чем здесь?.. – Азирафаэль дернул головой, стряхивая наваждение. Злость и досада были его собственными, не перепутаешь. Густая шерсть на спине и загривке трусливо втянулась обратно. – Кроули, я же сказал тебе, что я не демон! Какого черта?!              Прописные истины, вбитые в бессмертную голову, очень трудно переписать. Те, которые вбивались тысячелетиями, – почти нереально. Закостенелость умов приходится умножать на непробиваемую уверенность и последовательность в своих действиях как часть исконно ангельской природы. Собственно, поэтому и на Небесах, и в Преисподней с крайней неохотой признают ошибки. Если кто-то выглядит как ангел, делится благодатью, как ангел, но превращается в демона и ведет себя как демон, он ангел или демон? Загадайте эту загадку двум разным оккультно-эфирным сущностям и будьте уверены: ответы вас удивят... Но всё равно, Энтони Дж. Кроули, какого хрена ты творишь?              – Такого. Ты на похоть среагировал, как Хастур – на «испанские сапоги». – Кроули играл в холодный расчет и равнодушие, но было заметно, что он расстроен. Придумал, проверил, обиделся, осталось только удрать. – Глаза черные – один в один. Блин. Ангел, прости, но в одиночку я тебя не прокормлю. Инкубы больше нимфоманок л... предпочитают, которые текут от любого дуновения. Или извращенок, которые от порки прутся. Или просто прутся. От чего-нибудь. А я, ну, вообще не по этой части, и... Нет, ты не думай, я не сливаюсь! Выход есть всегда. У нас целый швейный картель под боком. Просто я не...              Азирафаэль мысленно возблагодарил свою привычку не поддаваться первому порыву. Очень хотелось кусаться.              «Три фунта свиной печенки! – угрюмо и уже почти отчаявшись напомнил медоед. – Ждут, пока их кто-нибудь укусит».              – Милый мой, я не понимаю, как можно быть таким умным и таким дураком. Как эти две крайности в тебе уживаются?              – Мстишь? Скажи еще: «А с виду умная женщина», – хмыкнул Кроули. – Ангел, я собственными глазами видел... Кстати!              Он нахмурился, глянул по сторонам. Похоже, кое-кто наконец сообразил или начал подозревать, что различает цвета. Интерьер книжного магазина с его приглушенным освещением не мог похвастать разнообразием цветовой палитры.              – Только не говори, что не удосужился посмотреть в зеркало. – Азирафаэль призвал из ящика стола серебряную пудреницу-ракушку.              Кроули изучал себя в маленьком посеребренном стеклышке, беззвучно шевеля губами. Минуту, другую, много.              – Ясненько, – подвел итог он. – Значит, не показалось, что его… что метки нет. Ладно. Я не спятил – уже достижение. Твою мать.              – Мне жаль, – сказал Азирафаэль, ничего больше не уточняя.              В этом не было необходимости: Кроули всё понял. Принять, смириться и отпустить ему лишь предстояло.              – В любой другой ситуации я бы послал тебя... к Гавриилу. За то, что вмешался и всё за всех порешал. Но в своей... скажу спасибо, наверное? Только учти: особой признательности я не чувствую. Она же придет со временем? Должна? Гхм.              Кроули запутался в том, что чувствует или, наоборот, не чувствует, хотя вроде должен (или не должен?), и прикусил язык. Поздно: «неудобные», «глупые», «детские» вопросы уже вырвались. Бровь взлетела, изогнулась, губы снисходительно скривились. Теперь Кроули всем своим видом требовал: «Забей». Мне плевать, видишь? Я взрослый, сам разберусь.              Он мог сколько угодно отрицать это, но глубине души продолжал надеяться, что однажды найдется кто-то достаточно терпеливый и любящий, чтобы ему ответить. Хотя бы попытаться. И сейчас этот «кто-то» обрел плоть и имя.              Еще одна сторона не ангельской, которая условно щедра ко всем, а личной, земной любви.              – Я не знаю. Да и откуда? – развел руками Азирафаэль. – Ты был змеем, а змей был частью тебя, когда летоисчисление еще не изобрели. Ты будешь скучать по нему, Кроули. Возможно, и скорее всего, будешь злиться на меня, когда всё осознаешь. Я бы злился, – признал он, поникнув, – трудно расставаться со старыми привычками. А с другой стороны, жить, не подозревая, что не принадлежишь себе... или принадлежишь, но не до конца, а Сатана его знает как, еще хуже.              Кроули кивнул, показывая, что принял к сведению. Было заметно, что он не горит желанием или не готов размышлять о том, что стучится к нему в голову прямо сейчас, так что Кроули с готовностью переключился. На проблемы Азирафаэля.              – Так чего хотела твоя не-демоническая сущность? Она явно чего-то хотела, ангел, иначе бы не вылезла. Ты ее не звал?              – Нет, конечно, – поморщился Азирафаэль. – Зачем оно мне? Будь моя воля, я бы предпочел забыть о его существовании.              – Это понятно, – махнул рукой Кроули. – Давай ближе к реальности. Мой вламывался без спроса в трех случаях. Когда мы оба пугались, это раз. Когда он хотел жрать, а я не понимал намеков, это два. И когда ему наступала пора линять, это три. Здесь не заметить и проигнорить без вариантов: глаза мутнеют, спина чешется, жуть. Ты у нас темпераментный, теплокровный и млекопитающий...ся? Значит, потребности могут быть интереснее. Ну так что?              В этом был весь Кроули: задвинуть высокие моральные принципы куда подальше и рассмотреть все варианты.              – Кажется, ему не дает покоя свиная печень у нас в холодильнике, – перешел на шепот Азирафаэль. – Он ею бредит.              – И всё?! – Кроули выглядел жестоко обманутым. – Не отпиздить бомжа в леопардовой шубе, который случайно толкнул тебя год назад? Не разорить пасеку и обожраться до комы? Не доебаться до крокодила? Серьезно? Просто печенка?              – По-твоему, это мелочь? Я бы напомнил о стандартах, хоть это и смешно. Но мне становится противно от одного запаха, от одной мысли, что он планирует съесть это целиком, измазаться и залечь спать в чистой постели. Желательно, у тебя под боком. Ему понравилось. К слову, его немного огорчает, что, раз ты больше не змей, теперь не получится съесть тебя, когда наскучишь.              Кроули невежливо хрюкнул в ладонь. Потом, не сдержавшись, расхохотался. Заливисто, бурно, до слез и соплей.              – П-прости, ангел, я не над тобой... Это... – Он откашлялся и вытер нос рукавом, прыснув напоследок. – Не сердись. Нормальные желания! Могло быть хуже. Тут... проще, чем ты думаешь. Достал печенку и отошел в сторонку, природа сама всё... ик... сделает. Ха-ха. Если он не в претензии, то сам переварит и свалит, даже... э-э... послевкусия не останется. Я так однажды нарвался, сказал, что не до него сейчас, потерпит. Он терпел-терпел, а потом я проснулся в какой-то подворотне Парижа, за мусорным баком и с полным ртом крысиной шерсти. Надеюсь, там была только крысиная шерсть.       С точки зрения демона, история вышла поучительная и по-своему забавная. Все извлекли свои уроки и стали жить дружно. Счастливый финал! Кроули на змея даже не шибко зол. Вспоминает с теплотой и ностальгией, хотя эта тварь, оказывается, при желании с легкостью подавляла его волю и поступала так, вздумается ей. Проклятье. Черт.              «И с этой частью себя мне предлагают встретиться и примириться», – кисло подумал Азирафаэль и негромко выругался.              Костерить Провидение не в его правилах, так что досталось собственной наивности, неуклюжести и трусости. Сколько раз он говорил себе быть смелее и увереннее? Терпение никогда не было его сильной стороной. Азирафаэль взращивал его в себе тысячелетиями. Улыбался в ответ на пренебрежение. Перестал ждать похвалы за усердие, да и усердие это постепенно иссякло. Крошечные благословения для души, как хобби, – и чудеса согласно рабочему плану. Он научился принимать ограниченность вышестоящих как должное и покорно глотал откровенную дурость, которую они порой извергали. Не задавал вопросов. Не всерьез. Перед глазами был лучший антипример из возможных! А теперь оказывается, что надо было иначе. Не лгать себе. Не притворяться. Возражать и отстаивать. Но как не притворяться, если за единственный искренний и честный поступок его разжаловали из стражей и сослали на Землю?! Второе искреннее и честное предприятие, но уже совместно с Кроули, принесло ему титул предателя. И три счастливейших года в жизни.              – Ты чего? – напрягся Кроули, уловив смену настроения партнера, а слух у него и раньше был исключительный.              – Никогда не думал, что желание оставаться хорошим человеком и правильным ангелом может завести на помойку.              – А я предупреждал! – Кроули резко подался вперед и чуть не сверзился с дивана. – Надо было валить, пока не поздно. Ясно же, как день, что ничего хорошего от Метатрона не жди. В смысле плохого. В смысле, такого, что пошло бы нам на пользу!              – Метатрон-то здесь каким боком? Думаешь, это он проклял меня в отместку? А тебя... приподнял для профилактики?              – А разве нет? Гавриила с Вельз, значит, догнали и очеловечили, а нас потрепали и посадили на карантин? Это тупо.              – О, уверяю тебя, – протянул Азирафаэль, позволив себе капельку злорадства, чтобы не подкармливать Тень, – хотя можешь заглянуть в мои воспоминания и убедиться сам: Метатрон удивился не меньше твоего. Он был вне себя.                     Лишь испытав это ощущение на собственных крыльях, Азирафаэль понял, почему небесные браки в итоге упразднили. Ангелы созданы любить всех и каждого, никого не выделяя, и не могут быть счастливы в любви. В такой любви, где превыше всего семья, а не служение.       Тем удивительнее, что изначально проект «Ангел-хранитель» разрабатывался из соображений политических: укрепить позиции власть имущих, поддержать дух подвластных, залатать прорехи с учетом нового курса «Земля и ее обитатели». Когда часть Небес пала, и оставшиеся счастливцы начали выяснять, что случилось, вскрылись весьма любопытные обстоятельства. Тех, кто действительно восстал и чего-то требовал, было меньшинство. Основная масса повелась на уговоры друзей и близких, идейных вдохновителей, защищала их от Гнева и, увы, попадала вслед за ними. А кто-то просто был одинок и не хотел терять единственного друга. Таких не гнали – они шагнули сами...       Социальные связи – поразительная вещь. Да, ты знаешь, что есть Господь, и есть общее благо, и справедливость, но это категории высшие, а друг и партнер – вот он, руку протяни. Как свой дом и Родина у людей: легче защищать то, что ближе к телу.       Пары создавались идеальными, гармонирующими, близкими по духу, дополняющими и уравновешивающими друг друга. Подбором занималась особая ведомость. Любой мог подать заявку. Всё строго добровольно, хотя за участие полагались бонусы и почет. Предпочтения учитывались, конечно, но очень аккуратно. А чтобы благо оставалось все-таки общим, дети от таких союзов отправлялись оберегать людей от демонических козней... Да, потомки были непременным условием. Процесс исключительно эфирный, пусть и по-своему творческий. Энергии создателей стабилизировали друг друга, и потомок получал лучшие качества обоих. И взращивать, воспитывать дитя легче, всё же созидательная сила ограничена. На выходе получался ангел скромного ранга, который оградит душу от зла или, если ему удастся, отсрочит преждевременную гибель тела, чтобы душа успела взрасти, выстрадать и раскаяться... Кроули, почему ты булькаешь?              – Я так рыдаю. Представил этих бедных пернатых Бондов, которые ходят за своими человеками денно и нощно. Унылая, должно быть, работенка. А ведь есть люди, которые до сих пор верят, что к каждому из них с рождения-крещения приставлен ангел, который защищает, направляет и тэ дэ... В этом и был ваш план? Надежный. Как швейцарские часы.              Кроули честно пытался вникнуть, но что-то в нем противилось. Благие идеи Небес обычно оборачивались полной хренью, тут к гадалке не ходи, однако он не может отогнать воспоминания: душный воздух, огромная лодка посреди пустыни, зеваки, не знающие, что их ждет, весело галдящие обреченные дети и радуга – знак того, что топить больше не будут.              – Давай промотаем к моменту, где всё идет по пизде, и ангельский питомник прикрывают как неудачный эксперимент, – попросил он. – Что произошло? Сила эфирной любви дала сбой? Ангелы уклонялись от алиментов? Народ вошел во вкус, популяция превысила человеческую и лишних пришлось отстреливать? Да кто в здравом уме соглашался на такое?!              – Я, – вздохнул Азирафаэль. – Дважды подавал заявку, но ее отклоняли «по техническим причинам». В первый раз меня проверили на благонадежность, стандартный протокол. Я продвигался по службе, так что искали тщательно. Связей с приспешниками Люцифера не выявили. Кого заинтересует один короткий невинный диалог? А во второй раз, м-м... Я ни на что особо не рассчитывал. После Эдема кредит доверия к стражам снизился: кто-то из нас проглядел змея, верно?              Кроули моргал на него широко распахнутыми золотыми глазами, а потом встал и уковылял за вином. Принес бренди.              – Тебя свалит быстрее, – флегматично предупредил Азирафаэль, принимая бокал. – Протрезветь сам не сможешь.              – Похуй. Ты, главное, своего медоеда в трусах держи, а то мне сюрпризы не нужны. Не, ну а что? Я уже ничему не удивляюсь.              – Ты по-прежнему опошляешь почти всё, к чему прикасаешься, – с непонятной даже самому себе нежностью заметил Азирафаэль и превратил бренди в бокале своей дамы в шампанское.       «Дама» зарычала.       – Потом спасибо мне скажешь. Ты спрашивал, что же пошло не так. Брак – это всегда про связь, про доверие. Я читал, что и про дружбу иногда. Ну, у людей. У нас больше про долг и партнерство, про общую цель, но, когда ты не один и в ответе не только за себя, ты не полезешь... в пекло. Вы делаете друг друга лучше и создаете новое, ибо пара – это больше, чем просто один плюс один. Доступ к воспоминаниям, чтение настроений, общие фразы и шутки, приятные мелочи. Супруг первым почувствует, если с тобой что-то не в порядке. И сообщит куда следует – ради твоего же блага. Поддержка. Опора. Никаких секретов. Почти.              – Поклянись, что больше не полезешь ко мне в голову. Это ведь можно контролировать? – нервно спросил Кроули.              – Можно. Я даю слово, что не воспользуюсь твоей памятью без твоего разрешения. Неужели сомневаешься?              – Не знаю. Меня напрягают подводные камни и ебучий мелкий шрифт в контракте, который я, блядь, даже не читал! Ты не спрашивал, хочу ли я подписаться на эту авантюру. Ты снова решил всё в одиночку! Молчание – это не знак согласия!              – Кроули, прости за резкость, но тебе противопоказано пить во время важных переговоров. Ты впадаешь в крайности.              Ответом стали изящно оттопыренный средний палец и высокомерно раздувшиеся ноздри. Леди Совершенство.              Сам Азирафаэль цедил крепкий алкоголь по капле, понимая, что теперь вряд ли когда-нибудь сможет напиться и отпустить контроль.              – Думаю, согласия принять кольцо и вернуться со мной на Небеса, даже в качестве консультанта, оказалось достаточно. Сродни желанию быть вместе и в радости, и в горе. Я не догадывался, насколько трудно тебе это далось. Обида на Небеса, на Бога, отказ играть по чужим правилам – это одно, но для меня было дикостью, что можно не хотеть быть ангелом. Ты простишь меня?              Колючий взгляд Кроули растерянно смягчился. Он на всякий случай приготовился обороняться, перебивать и спорить с ангелом, который понятия не имеет, что значит протянутая рука помощи от тех, кто когда-то давно забил тебя камнями.              Вот только этот ангел имел. У него были пять дней на размышление. Пять долгих дней, пока он оказался фактически прикован к месту – куча времени, чтобы всё обдумать и найти ответы. Глядя на спящего рядом Кроули, Азирафаэль свои ответы отыскал.              – Ты должен знать. Я был неправ, вынуждая тебя вернуться на Небеса. Я не видел ничего, кроме самой смелой мечты, которая вдруг сбылась: мы с тобой, ангелы, меняем систему. – Он смущенно прочистил горло. – Говоря о «стороне мира и добра», я имел в виду... Рай – это не только офис и галстуки, жизнь там не ограничивается служением. Простые ангелы живут в согласии, а души находят покой. Вот где добро и свет! Верхушка делает то, что должна, исполняет Его Волю. Ну, в их понимании, как умеет. Я не политик, но вместе, с нашим опытом, мы могли это изменить. Хотя бы попытаться.              – Не могли, – отрезал Кроули, – и хватит об этом. П-проехали. Не извиняйся, ангел, это всё... уже неважно. Не так важно.              – Нет, важно! Прости, если заставил думать, что я мечтаю тебя изменить. Для меня ты всегда оставался ангелом, которому не повезло. Хорошим парнем, который доверился не тем людям. Я не знаю... не знал, что случилось между тобой и...       Глаза Кроули сверкнули, но он отвернулся первым.       – Мне не следовало. Это действительно личное. Прошу, прости, если можешь! Ты прав: я совсем не знал того, прежнего Кроули, но очень хотел вернуть тебя – тебе. Понимаешь? Чтобы ты снова стал счастливым и мог заниматься любимым делом. Не в Аду. Это место... так и не стало твоим домом, правда?              – Стало, – упрямо сказал Кроули. – За неимением другого. Всю сознательную жизнь я был демоном. Падшим. Гадом ползучим. Змеем-искусителем. Хреновым, без огонька, но уж какой есть. Был. А теперь кто я, по-твоему?! Недоангел? Приподнявшийся демон? Условно бессмертный? Я же правильно понимаю: следующее развоплощение станет для нас последним?              «Ох, не надо было здесь пить, – с тоской подумал Азирафаэль. – Диван, алкоголь, споры о высоком. Одно цепляется за другое».              – Ты только сейчас осознал условность нашего бессмертия? Или на Альфе Центавра у тебя припрятано запасное тело?       Кроули глядел исподлобья.              – Ладненько, последний вопрос снимается. Но ты, Азирафаэль, всегда гордился тем, что ты а-ангел. Вернуться вон хотел... с почестями. Верховным. Глаза горели! Как эти, с-с-семафоры: пык-пык, пык-пык! И тебе не в падлу быть черт-те кем? И черт-те с кем… Я не хотел, чтобы ты падал, даже особо не старался, когда тебя совращал, но яждемон, у нас всё через жопу. Вечно хочем блага, а совершаем не туда.              Азирафаэль улыбнулся. Эту нежность не променять, не выронить случайно. Она всегда была с ним, терпкая, согревающая, огненно-рыжая.              – Дурак ты. И я – дурак, превратил один бокал, но забыл о бутылке. О, Кроули. Счастье ты мое... начитанное.              – Протрзвей меня, а, – промямлило счастье, полагая, вероятно, что оно воинственное и дерзкое. – Договорим.              – Не могу, мой резерв кончился. Придется тебе как-нибудь самому. Хотя... бутылку бренди в одиночку уговорить...              – Пилигримы, – невпопад буркнул разгоряченный Кроули, потирая виски. – Я понял. Гребаные пилигримы! Это всё из-за них!              – Что пили? А-а, пилигримы. Ну... ладно? Запомни эту мысль, дорогой. Схвати ее и не отпускай. Она наверняка глубокая. Пилигримы…              – Угу. Дети ангелов. Из-за них всё... Потоп. Ной. Пиздец. Земные женщины и их сыны сильно испортили показатели. Когда в эфирах, с партнером, сближение, слияние энергий, совместное познание, лучшие качества, которые надо закладывать в потомка, – это очень долго и сложно. Хранители получались хилые, бездарные, чего-то им от вас не хватало. Еще расти потом эту искру жизни, досматривай, переживай. А когда по-людски: сунул-вынул-ушел... Пр-рости, я, кажется, у тебя подсмотрел. Это нечестно.              – Ничего, – сказал Азирафаэль, – можешь смотреть, если хочешь.       И добавил, не устояв:       – Я люблю тебя, Кроули.              – Знаю. Хотя лучше б не знал. Эта штука... везде, ее так много, я весь в ней. И она. Не меняется. Во-об-ще. Прикинь?              – Верю. – Он потянулся за клетчатым пледом. – Ты не сбежишь, если я отойду на кухню? Пять минут.              Кроули улыбался, как безумец, оскалом победителя. Милые острые клыки все-таки принадлежали ему, а не змею.              – Я уползу. Ой, вали уже, корми свою... сущность. Она крутая, ангел. С ней надо дружить.              ...Медоед расправился с печенью в несколько жадных укусов и закусил рыбой, затем тщательно обследовал магазин. Врагами смердело до сих пор, но враги не возвращались, и запахи выветривались. Не обнаружив угрозы, он скромно, больше символически пометил коврик у входной двери (надо, надо) и ушел спать под боком у Кроули.              На Небесах Глас Божий пятую ночь кряду гипнотизировал запись в Книге Жизни, сделанную знакомой рукой.