Личные мифы

      Каз прячется за штабелем ящиков, его одежда насквозь промокла из-за дождя, он дрожит. Голова Джорди лежит у него на коленях, его кожа горячая, липкая и вся в язвах. Каз думает, что брат умирает. Нет, он это знает. Он был здесь раньше, целую жизнь назад. Он знает, как это произойдет: хриплое дыхание, лихорадка и медленное погружение в небытие.       Слезы смешиваются с холодным дождем на щеках Каза, потому что Джорди выглядит таким юным, таким невинным и хрупким. При жизни он всегда казался ему большим, возвышающимся над младшим братом, воплощением жизни с его смеющимися глазами и развевающимися кудряшками. Но здесь он выглядит тем, кто он есть на самом деле – умирающим мальчиком, которого едва можно назвать подростком.       – Прости, – шепчет Каз, убирая влажные волосы со лба брата и подавляя желание вздрогнуть от прикосновения к его коже. Он знает, что это последний раз в жизни, когда он прикасается к брату, и он не позволит себе чувствовать тошноту. Голос Каза прерывается, скрипучий и хриплый, каким он стал после чумы. После того, как он умер. Теперь он старше. Он повидал то, чего Джорди никогда не увидит.       Каз никогда не забудет, как безутешно плакал в переулке в день своего четырнадцатилетия, сотрясаясь от душераздирающих рыданий. Спрятавшийся за мусорными баками мальчик, который уже был известен как бешеный пес и монстр, залился позорными слезами, когда понял, что он достиг возраста, до которого так и не дожил его брат. Было мучительно осознавать, что, несмотря ни на что, удача, судьба или Святые, которым молится Инеж, выбрали его, чтобы оставить в живых, а не его брата.       Он никогда не простит никого из них.       – Ты заслуживал лучшего, – говорит Каз, снова поглаживая Джорди по лицу, которое теперь становится холодным. Каз внимательно наблюдает за грудью брата, пытаясь уловить момент, когда она перестанет подниматься и опускаться.       Джорди кашляет, издавая глухой, мучительный звук, и открывает глаза. Они молочно-белые, их цвет поблек, как будто он уже мертв.       – А ты нет, – рычит он, его лицо искажено ненавистью и болью. – Ты должен был умереть вместе со мной. Ты должен был умереть вместо меня.       Каз пытается оттолкнуть Джорди от себя, но тот повисает на нем мертвым грузом, а Каз слишком молод, слишком болен, слишком устал, чтобы прогнать омерзительного призрака. Джорди тянется к Казу, его кожа вздувается, разбухает от воды и отслаивается, как старая краска. Каз зажмуривается, не желая смотреть, как его брат разлагается у него на глазах. Только не снова.       – Прости, – он задыхается от воды, которая грозит заполнить его легкие и утащить на дно. – Прости!       – Каз.       Этот голос – не тот хриплый агонизирующий вой, который издает Джорди, но он все равно вызывает тревожный звон в голове Каза. Рука, сжимающая его запястье, твердая и сухая, но Каз все равно отталкивает ее, падая на колени, и его рвет грязной водой из гавани на глинистую почву под ногами.       – Все в порядке, – снова говорит голос, но на этот раз никто не прикасается к Казу. Он вытирает рот тыльной стороной ладони, страдая из-за ощущения паники и утопления, от которого он не может избавиться даже во сне.       Через мгновение он поднимает глаза и видит, что солнце светит ему прямо в лицо, безжалостно и жарко. Дождь закончился, булыжные мостовые и дощатые дома исчезли, и Каз со всех сторон окружен землей, которая стенами возвышается над ним, упираясь в голубое небо.       Требуется минута, чтобы Каз осознал ситуацию, но когда это происходит, его снова тошнит, и все его тело сотрясается. Он вцепляется в земляную стену, отчаянно пытаясь подтянуться и выбраться из могилы, в которой оказался.       Ее смуглая рука протянута ему навстречу, и Каз хватается за нее, как за спасательный круг. Его тело бунтует от ощущения прикосновения к коже, по телу пробегает дрожь, колени становятся ватными. Каз борется с паникой, фокусируясь на мозолях на ее руках – от долгих дней, проведенных в море, от веревок и соленого воздуха, – на том, как напрягаются ее мышцы под кожей. Вспоминать о мертвецах ничем ему сейчас не поможет. При помощи Инеж Каз медленно, с трудом выбирается из ямы, чтобы рухнуть на четвереньки под лучами летнего солнца.       Из его глаз текут слезы, больная нога пульсирует от напряжения, дыхание становится прерывистым, и он думает, что может упасть в обморок, если не возьмет себя в руки. Но Каз не уверен, что хочет этого. Возможно, будет легче, если он просто потеряет сознание и избавится от воспоминаний о том, во что превратилось тело его брата после смерти.       – Дыши, любимый, – говорит ему Инеж, присаживаясь на корточки рядом. Она не прикасается к нему – знает, что лучше не пытаться это сделать, когда он в таком состоянии, – но ее голос прорывается сквозь шум воды в его голове.       Будто издалека он слышит, как ее голос приобретает особую мелодичность, когда Инеж переходит на сулийский, ее родной язык, и Каз догадывается, что она, должно быть, молится за него.       Каз никогда не нуждался в ее молитвах, но в этот момент он позволяет себе утешиться мыслью, что она обратится к своим Святым от его имени. Для него в этом нет смысла, но то, что делает Инеж, – это часть ее самой, а Каз всегда был жаден до каждой ее частички.       Он вслушивается в странные слова, льющиеся в ритме, который он не может уловить, и просто позволяет им звучать, тяжело дыша и борясь с растущей паникой в голове.       Время течет, как прилив, то отступая, то вновь набегая, пока Каз пытается собраться с мыслями, а Инеж продолжает говорить с той же нежной, напевной интонацией. Каз понятия не имеет, сколько времени проходит, прежде чем он поднимает голову и встречается с ее глазами, которые наблюдают за ним с тем вниманием, которое и следует ожидать от похитительницы секретов. Каз думает, что на этот раз она похищает его секрет, но он не возражает.       – Кому ты молишься? – спрашивает он, снова вытирая рот рукой, пытаясь прогнать воспоминания о воде в легких и избавиться от привкуса рвоты во рту.       Инеж улыбается.       – "Святой Иосиф", – произносит она глубоким грудным голосом, – "укажи этому человеку путь и верни его домой, в безопасность. Хранитель снов, хранитель спящих, присмотри за ним и защити его в трудную минуту. Пусть он вернется ко мне, Святой Иосиф, хранитель странников, и пусть он вернется ко мне целым и невредимым".       Каз резко втягивает воздух; слова поражают его, хотя он не понимает, почему.       – Не очень-то похоже на молитву, – говорит он, стараясь придать своим словам насмешливость, с которой он обычно встречает любое проявление веры. – У сулийцев много причин молиться за спящих в караване?       Инеж закатывает глаза.       – Просто Святым молятся не так, как Гезену. Нет определенных формул, не нужно использовать заученные слова. Ты просто выбираешь Святого, который может помочь, и просишь то, что тебе нужно.       Каз поднимается на колени и оглядывается по сторонам, впервые с тех пор, как Инеж вытащила его из могилы. Его сердце едва не разрывается при виде ветхих строений, амбара и дома, которые он когда-то так хорошо знал. Казу требуется вся его сила воли, чтобы не броситься к входной двери и не распахнуть ее, зовя отца и Джорди. Он знает, что здесь никого нет. Нет уже десять лет. Перед ним простирается бескрайнее поле тростника, вздымающегося к небу; золотистые стебли мягко колышутся на ветру. Где-то там, в поле, думает Каз, остался плуг, лезвия которого проржавели от крови его отца.       Солнце больше не палит немилосердно, как раньше; каким-то образом они с Инеж оказались в тени дерева, которое Каз прекрасно знает. Оно раскидисто возвышается над ними, длинные ветви тянутся к земле, как занавес, скрывающий их от всего мира. Это одно из двух деревьев, которые посадили его родители, когда родились их сыновья, деревьев, которые сейчас растут на холме рядом с тем местом, где похоронены эти самые родители. Единственная возможность для их семьи быть вместе – могилы и деревья. Каз не знает, его это дерево или Джорди, но это не имеет значения. Важно то, что они здесь, он и Инеж, и он не в гавани и не в земле.       – Ты в порядке? – спрашивает Инеж, тоже оглядываясь по сторонам. – Что это за место?       Каз улыбается и жестом приглашает ее сесть рядом с ним, прислонившись спиной к стволу дерева.       – Это ферма на юге. Я ее владелец.       Инеж занимает предложенное место рядом с ним.       – А зачем тебе, собственно, тростниковая ферма в Южной Керчии? – спрашивает она, приподнимая бровь.       Каз не смотрит на нее, вместо этого проводит рукой по траве и находит белые цветы клевера, выросшего в тени дерева и в тени могил, маленькие и красивые. Как Инеж.       – Ты помнишь имя, которое я использовал для аферы с юрдой? – спрашивает он. – То, под которым мы скрывали отца Джеспера?       Инеж пытается вспомнить.       – Йоханнус какой-то там, да? – наконец произносит она, но в ее голосе все еще слышится нотка сомнения.       – Ритвельд, – говорит Каз, его пальцы лениво нащупывают то место на его бицепсе, где под рукавом находится татуировка буквы "Р". – Это значит "поле тростника". Какой-то мой предок посадил здесь тростник, а когда северяне приехали проводить перепись, его записали под этой фамилией.       Каз указывает на заросли тростника подбородком, боясь пошевелиться, чтобы сцена не исчезла.       – Это место, где я жил, когда был ребенком.       Ему требуется минута, чтобы осознать изменения – деревья теперь стали высокими. В доме должен быть дымоход. Когда Джорди продал ферму, на западном поле росли тюльпаны, а к тому времени, когда Каз выкупил ее обратно, их сменили бобы и кукуруза, но здесь, насколько хватает глаз, все заросло тростником.       Каз чувствует, как в голове Инеж крутятся шестеренки, пока она осмысливает сказанное. Здесь Каз родился, вырос и он единственный в мире, кто знает об этом. Если он умрет завтра, это знание умрет вместе с ним. Это место ничего не значит ни для кого другого, и все придет в упадок, растения погибнут, а амбар зарастет плющом через несколько сезонов. Каз так долго прятал это, но показал бы Инеж, если бы она захотела. Если бы он думал, что она будет так же заинтересована в этой его части, как, похоже, заинтересована в жестком, безжалостном главаре банды, которого она знает.       Инеж тянется к нему, но останавливается, когда замечает, как он вздрагивает.       – Неудачное время? – спрашивает она.       Каз только качает головой, не уверенный в том, что он мог бы сказать плоду своего собственного воображения.       Инеж кивает и опускает руку, вместо этого придвигаясь к нему чуть ближе, так что их плечи едва не соприкасаются.       – Это прекрасно, – говорит она. – Я никогда не думала, что ты из таких мест, как это. На самом деле я никогда не могла представить тебя за пределами Кеттердама.       Каз пожимает плечами. Никто и не должен представлять его за пределами Кеттердама. Он упорно трудился, чтобы стать синонимом этого города – в нем умер Каз Ритвельд, переродился в монстра, которым ему и пришлось оставаться последние десять лет. Это город, который он переделывает под свой собственный образ, город порока, наживы и жестокости, которым он твердо намерен завладеть. Никто не должен смотреть на Каза Бреккера и думать о нем как о фермере.       Но он фермер, думает Каз. Он помнит не все, но достаточно, чтобы протянуть руку к растению рядом с собой и сорвать с него один из зеленых листочков. Когда он подносит лист к носу, его окутывает запах – острый, чистый запах мяты. Он засовывает листик в рот и жует, наслаждаясь тем, как ощущение прохлады стирает противный привкус на языке.       Каз закрывает глаза и прислушивается, пытаясь уловить звуки, которые он помнит с детства, – одинокий вой ветра, лай лисиц, копошащихся в своих норах, тихую поступь лошади, тянущей плуг. Но никаких звуков нет. Он слышит только тишину и спокойное дыхание Инеж. Несмотря на то, что это место золотое, зеленое и живое, здесь тихо. Каз изо всех сил старается не думать о том, что это кладбище, даже когда сидит возле надгробий, которые он установил в память о своих родителях. То, что они мертвы, не значит, что все остальное тоже должно быть мертво.       Каз позволяет своим пальцам нащупать тыльную сторону ладони Инеж и готовится к прикосновению. По нему пробегает холодок, и он отдергивает руку, в груди бушует разочарование от невозможности даже такого короткого контакта.       – Ты заслуживаешь чего-то лучшего, чем я, – вздыхает он и срывает несколько белых цветов клевера. Каз мгновение рассматривает цветы, а потом его пальцы сами начинают переплетать стебли. Прошло много времени с тех пор, как он делал это в реальной жизни, но во сне вспомнить так просто. Он почти слышит голос Джорди, который дает указания.       "Это как плести косу", – говорит ему брат. – "Один стебель за другим, и добавь еще один, видишь?"       Инеж смотрит на руки Каза, и ее глаза темнеют.       – Может, и так, – говорит она через мгновение. – Но я не думаю, что тебе решать, чего я хочу.       – А, – усмехается Каз, срывая еще один цветок. – Храбрая героиня сама выбирает себе награду?       Он не хочет спорить с Инеж или настраивать ее против себя, правда не хочет. У него нет намерения насмехаться над ней. Просто иногда такое случается само собой. Она правда заслуживает лучшего.       – Ты свинья, – тихо говорит Инеж, глядя на расстилающееся перед ними холмистое поле.       Каз срывает еще несколько цветков клевера и сплетает их дальше, прокручивая в голове ее слова. Она, конечно, права. Он свинья. Так было всегда.       – Ты была в Кеттердаме несколько месяцев назад, – говорит он, не отрывая взгляда от своей работы, даже когда Инеж застывает при звуке его голоса. – И ты сказала, что хочешь меня. Но как ты можешь хотеть мужчину в таком смысле?       Теперь Инеж все-таки смотрит на него, ее глаза едва не прожигают дыру в его голове, склоненной над работой.       – А как еще я могла бы тебя хотеть? – спрашивает она, вопросительно изгибая бровь. – Есть другой способ?       Цветочный венок продолжает расти под его пальцами, и Каз лениво размышляет, где Джорди научился технике плетения, которую он передал младшему брату. Кто-то из их родителей показывал ему, или это был какой-то деревенский ребенок, лицо которого Каз едва помнит?       – Ты могла бы найти хорошего деревенского парня, – говорит он, пожимая плечами. – Который приносил бы тебе цветы и согревал тебя. Который мог бы тебя обнимать. Ты все еще можешь вернуться в Равку и выйти замуж за какого-нибудь милого сулийца, – Каз не осмеливается посмотреть на Инеж, чтобы не увидеть согласия на ее лице. Он думает, что это убьет его, если она воспользуется одним из выходов, которые он не может не предложить. Каз чувствует легкую тошноту при мысли о том, что Инеж будет держать за руку кого-то еще, но идет до конца. Если это то, что ей нужно, он не будет стоять у нее на пути. – Твои родители были бы в восторге.       – Мои родители, – огрызается Инеж, и ее голос такой же едкий, как желчь в горле Каза, – тоже не могут решать, чего я хочу.       Каз срывает еще один листик мяты и медленно жует его, чтобы избавиться от привкуса желчи.       – Чего же ты тогда хочешь? – спрашивает он, наконец поднимая глаза и видя, что она пристально смотрит на него. Он тут же опускает голову и возвращается к своим цветам.       Инеж наклоняется вперед, чтобы посмотреть, как его пальцы перебирают клевер.       – Где ты научился плести венки? – спрашивает она, вместо того чтобы ответить на его вопрос. Наверное, так будет лучше.       Каз пожимает плечами.       – Ты же знаешь, у меня ловкие руки.       Он осознает намек после того, как тот слетает с его губ, вспоминая свой сон о том, как он прикасался к Инеж и заставил ее... гм. Каз чувствует, как начинаю гореть его щеки, и думает, что, вероятно, покраснел, и это кажется ему достаточно веской причиной, чтобы еще ниже опустить голову.       – Я знаю, что ты можешь достать бумажник из застегнутого кармана, – соглашается Инеж. – Я не знала, что ты умеешь что-то делать.       Конечно. Каз Бреккер ничего не создает. Он разрушает. Прежде всего, он – сила разрушения. Существо, которое крадет, отнимает, убивает и оставляет после себя руины. И если она это знает, то почему он утруждает себя притворством, что может быть для нее кем-то другим?       – Эй, – говорит он отрепетированным безразличным голосом. – Я все время делаю деньги.       Инеж смеется над ним своим прекрасным смехом, и Каз не может удержаться, чтобы не поднять глаза и не встретиться с ней взглядом. У него перехватывает дыхание, когда он видит, как она заводит руку за спину, перекидывает косу через плечо и развязывает держащую ее ленту. Каз не может пошевелиться, его руки тяжелеют, а во рту внезапно пересыхает, когда Инеж медленно поворачивается и расплетает косу. Черные волосы каскадом рассыпаются по ее плечам и спине, невероятно длинные и почти ослепительно блестящие в золотистом послеполуденном свете.       – Заплетешь мне косу? – спрашивает она, оглядываясь на Каза с видом, который кажется почти робким.       Каз поднимает одну руку, затем другую, роняя венок на траву, придвигается ближе и запускает пальцы в ее распущенные волосы. Ему нравятся ее волосы. Ему всегда нравились ее волосы – мягкие, как шелк, и черные, как ночь.       Эта мысль возникает сама собой – образ ночного неба, звезд, которые появились на небе, пока они сидели здесь. Каз не заметил, когда село солнце, когда сгустились сумерки, не знает, почему он все еще может отчетливо видеть Инеж, но он только улыбается про себя, осторожно отклоняет ее голову назад, тщательно избегая контакта с кожей, и приступает к работе.       Он разделяет шелковистые пряди на части и позволяет своим пальцам переплетать их, начиная от линии роста волос и медленно продвигаясь вниз по ее голове, добавляя по ходу движения все новые пряди в косу. Каз понятия не имеет, можно ли так делать в реальной жизни, но это сон, и у него своя логика, и Каз любовно перебирает ее волосы. Это заставляет что-то шевельнуться в его груди, чему он не может дать названия. Он добавляет в косу первый цветок, когда добирается до затылка, и снова улыбается про себя, когда маленький белый бутон ложится на ее волосы, словно вспыхивает звезда, и Каз продолжает плести, любуясь контрастом белого и черного.       Они не разговаривают, пока он работает, и что-то в интимности этого процесса заставляет Каза продлевать тишину. Они никогда раньше не делали такого, не в реальности. Иногда Инеж позволяла ему прикасаться к ее волосам, пропускать их между пальцами, чтобы помочь ему сосредоточиться на моменте общения с ней, подготовиться к предстоящему потрясению от соприкосновения кожи с кожей. Но она никогда не позволяла ему заплетать ей косу, и это кажется опасным в лучшем смысле этого слова.       – Какая красота, – вздыхает Каз, завязывая ленту на конце и останавливаясь, чтобы полюбоваться косой, спускающейся на спину Инеж. Тем, как ее украшают маленькие цветочки клевера, частички дома его детства, похожие на созвездия на фоне ночи ее волос.       Инеж снова оглядывается на него через плечо, и улыбка на ее лице превращается в то, что Каз может назвать только нежностью. Инеж осторожно наклоняется к нему, и Каз отодвигается, так что ее голова оказывается у него на коленях. Это неудобная поза, с вытянутой вперед больной ногой, но Инеж кладет голову на изгиб его левого колена и вздыхает так сладко, что он думает, что действительно умер бы, если бы услышал этот звук в реальной жизни.       На мгновение перед его мысленным взором возникает образ Джорди, умирающего у него на коленях. Каз чуть не давится от этой мысли, но глубоко вдыхает и берет себя в руки, прежде чем наклониться и убрать с ее лица прядь волос, которую пропустил. Это не призрак его брата. Это не ночной кошмар. Это Инеж, его самый сладкий сон.       Ее кожа теплая и сухая, на ней нет признаков жара, она не раздутая и не скользкая. Инеж выглядит очень живой, и Каз смотрит на нее сверху вниз, пытаясь убедить себя в этом. Они оба внимательно наблюдают друг за другом.       – Привет, – улыбается Инеж, выглядя в этот момент почти застенчиво.       – Привет, Инеж, – отвечает Каз и наклоняется, чтобы нежно поцеловать ее в лоб, прежде чем взять ее за руку и переплести их пальцы. Не так он хотел бы обнять ее, но это то, что он может сделать сейчас.       Долгую минуту они сидят молча. Инеж тоже срывает цветок клевера и крутит его в пальцах свободной руки, прежде чем засунуть его Казу за ухо. Он позволяет ей это, оставаясь неподвижным, поскольку она старается не прикасаться к его лицу.       – Я не знала парня с фермы, который жил здесь, – говорит наконец Инеж, когда тишина кажется такой же бесконечной, как поля перед ними. – Я никогда не знала другого Каза, кроме того, который спас меня и научил, как спастись самой. Я… мне интересны другие твои версии, но я влюбилась в эту. Жестокую и жадную, с темными глазами и острым умом. Может, ты не можешь обнимать меня в любое время, но, может, я не всегда хочу, чтобы меня обнимали. Я не знаю, почему ты считаешь себя таким неисправимым, почему прощаешь нам все то, что не прощаешь себе. И не надо... – она поднимает руку, когда Каз открывает рот, чтобы возразить, внести ясность. – Не говори мне, что я не была такой жестокой, как ты. Была. Если я заслуживаю лучшего, то и ты тоже. И если ты не хочешь лучшего, то, может, я тоже не хочу.       От ее монолога у него снова что-то щемит в груди, и Каз на мгновение боится, что заплачет, поэтому издает тихий смешок. Это так важно – то, как она верит в него.       – Если бы я остался здесь, с... – он задыхается и не может заставить себя произнести это имя. Не может заставить себя призвать своего брата, не сейчас. Не здесь, где его тень совсем рядом. – Возможно, я не был бы таким. Был бы лучшим человеком ради тебя.       На лице Инеж появляется страдальческое выражение, и она подносит руку Каза к своим губам, чтобы нежно поцеловать.       – Если бы ты остался здесь, – говорит она, и ее голос понижается почти до шепота, – тогда я все еще была бы в "Зверинце". Не было бы меня, ради которой можно было бы стать лучше.       Каз сглатывает комок в горле, стараясь не вызывать в воображении образ брата, и обдумывает ее слова. На каком-то уровне он знает, что Инеж права. Что никто другой в Кеттердаме не смог бы оценить ее полезность так, как он, ни у кого не хватило бы дальновидности освободить ее от контракта. Что только показывает, какие все в Кеттердаме идиоты. Но на мгновение Каз представляет себе мир, в котором жила его семья, где его растил отец, а не улицы. Где у него был старший брат, а не еще один призрак. Где он все еще мог бы встретить Инеж, которую никогда не похищали и не продавали. Жизнь, в которой они были избавлены от боли.       Но этого никогда бы не произошло. Это невозможно. Каз твердо знает, что такая жизнь привела бы его к тому, что он женился бы на дочери какого-нибудь фермера, так же, как и Джорди. Он бы жил здесь, пока не переехал, чтобы построить собственную усадьбу для своей семьи. А Инеж путешествовала бы со своей семьей. Он жил бы в Керчии, а она – в Равке, и их пути никогда бы не пересеклись.       Он не знает, было бы так лучше? Было бы лучше остаться теми, кем они могли бы стать, и не знать друг друга?       – Где ты? – спрашивает Инеж, нежно сжимая его руку.       – О, – Каз смотрит на нее сверху вниз, слегка улыбаясь. – Я пытался решить, могли ли... – он колеблется. Как ему сказать ей, о чем он только что думал, как он пытался решить, нормально ли, что ее похитили и подвергли насилию, потому что это привело ее к нему? Это не нормально. Ничто не может это исправить. – Могли бы мы как-нибудь встретиться, если бы росли в безопасности.       Инеж выдыхает, хотя он даже не подозревал, что она задержала дыхание.       – Каз, – тихо произносит она. – Я... я бы никогда не сказала, что то, что случилось с кем-то из нас, было хорошо. По большей части нет. Но если бы мы с тобой росли в безопасности, как бы мы остановили Ван Эка и других, которые хотели поэкспериментировать над гришами? А если не мы, то кто?       В ее словах есть резон, с которым Каз не может спорить. Но в глубине души он все еще думает, что, возможно, оно того не стоило. Возможно, кто-то другой мог бы это сделать, мог бы занять их место и пробиться в Ледовый двор.       Каз ничего этого не говорит. Вместо этого он вздыхает и откидывается назад, вытягивая шею, чтобы посмотреть на звезды сквозь колышущиеся ветви дерева.       – У сулийцев есть истории о звездах? – спрашивает он, пытаясь вспомнить, чему его учили в детстве. Он так давно не видел такого ясного ночного неба, что, кажется, не может вспомнить ни одно из известных ему названий созвездий.       – Конечно, – говорит Инеж, проследив за его взглядом. – Там есть Влюбленные, и Охотник, и Великий Зверь, и все они помещены на небо Святыми за их заслуги перед миром.       – Влюбленные, да? – спрашивает Каз, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Он понимает, что хочет снова прикоснуться к ней, но не уверен, что даже нереальность сна сможет защитить его, когда призрак Джорди так близко.       – Они были из враждующих семей, – говорит Инеж. – И когда их родители предложили им принудительные браки с другими людьми или смерть, Святые сжалились над ними и поместили их туда, где никто не может до них дотянуться.       Каз фыркает. Он не понимает, как это может считаться заслугой перед миром, или что там она говорила, но идея прекрасна. Настолько влюбленные, что чуть ли не сами боги постарались защитить их. Каз невольно задумывается, любит ли Инеж его так сильно, чтобы умолять своих Святых превратить ее в звезду, чтобы они могли быть вместе.       – Это мило, – говорит он. Инеж все равно знает, что это отрепетированный ответ, ложно нейтральный.       – Я всегда так думала, – соглашается она.       Ночной ветерок обдувает их, колышет тростник в поле, и кажется, что голоса тысяч людей шепчут им свои секреты. Каз наклоняется, чтобы снова прижаться губами ко лбу Инеж, отчасти надеясь, что она оттолкнет его, отчасти, что она попросит о большем.       Инеж просто вздыхает и держит его за руку, закрыв глаза. Это так умиротворяюще, так безмятежно, что Казу не хочется впредь видеть во сне ничего другого. Он думает, что если бы мог каждую ночь во сне видеть ее голову у себя на коленях, ее волосы, усыпанные звездами, их соединенные руки, ему бы никогда не захотелось просыпаться. Но он должен проснуться, и его преследует смутный страх, что это скоро произойдет.       – Я бы хотел, чтобы это было по-настоящему, – шепчет он, снова поглаживая ее волосы. – Чтобы ты была со мной.       Инеж внезапно садится, поворачиваясь, чтобы встретиться с ним взглядом, разрушая чары, которые навели на них ночь и небо, разрушая хрупкий покой, который только что обрел Каз.       – А что, если так и есть? – спрашивает она, и ее голос слегка дрожит. – Что, если это по-настоящему?       Ее страстная убежденность на секунду сбивает его с толку так сильно, что он позволяет себе поверить в это. Поверить в то, что существует мир, где Инеж из его снов и Инеж из реального мира – одно и то же, и обе они могут заботиться о нем с такой безрассудной самоотдачей.       Вместо ответа Каз наклоняется и прижимается губами к ее губам, позволяя себе погрузиться в безопасность сна, в мир, где он может делать все, что угодно, потому что это нереально, как бы отчаянно его разум ни желал противоположного.       Инеж мягко отталкивает его, кладя руки ему на плечи.       – Каз, – говорит она серьезно. – Послушай меня. Мне кажется, с нами что-то происходит.       – Например, что?       Инеж украдкой оглядывается по сторонам, словно ожидая, что кто-то прервет их, но ни одно чудовище не выскакивает из-за деревьев, чтобы помешать ей заговорить.       – Я думаю, мы оба видим этот сон.       – Конечно, – Каз пожимает плечами, притворяясь невозмутимым, хотя от этой мысли у него по спине пробегает дрожь. Это не может быть правдой. Не только потому, что все это невозможно, но и потому, что он показал ей слишком многое. Он отдал ей так много частичек себя, что не готов к тому, чтобы она по-настоящему приняла их. Мысль об этом унизительна. Это не может быть правдой, Каз этого не допустит. – Мы оба являемся скрытыми гришами, верно? Новый вид, который может проникать в сны. – Каз качает головой, глядя на нее. – Мы Святые, Инеж, и обладаем силами, которых никогда раньше ни у кого не было. Не терпится услышать, о чем мне молятся.       Инеж выглядит потрясенной, как будто не может поверить, что Каз мог сказать что-то настолько бессердечное. Что не очень-то подобает женщине, которая только что убеждала его, как он достоин любви.       – Мое следующее письмо, – тихо говорит Инеж. – Скажи мне что-нибудь, и я напишу это. Позволь мне доказать.       Идея интригующая, но от нее веет романтической надеждой, которой Каз не поддастся. Он не может себе этого позволить.       – Глупости, – говорит он. – Это невозможно, и нет смысла притворяться, что это так.       Инеж выглядит такой расстроенной из-за этих слов, что на секунду ему кажется, что она либо заплачет, либо ударит его, и еще неизвестно, что хуже.       – Ты спросил меня, чего я хочу, Каз. Я хочу, чтобы ты поверил мне.       Ее слова причиняют боль, которую Каз не понимает. Он не понимает, как она может просить его об этом, как она может думать, что просить его поверить – это что-то нейтральное или даже хорошее. Он не понимает, почему она так настаивает на надежде.       – Это безумие, – говорит он, не глядя ей в глаза. – И это не сработает. Но если ты настаиваешь, тогда расскажи мне, как я получил свою фамилию. Настоящую фамилию.       Между ними повисает молчание, тяжелое и мрачное, и Каз знает, что она хочет, чтобы он посмотрел на нее, дал ей понять, что он готов притвориться, что все это происходит по-настоящему.       – Каз, – шепчет Инеж, протягивая к нему руку. Спрашивая. Прося. Он кивает, и она берет его двумя пальцами за подбородок, мягко надавливая, чтобы приподнять его голову. – Я люблю тебя, – говорит она, когда их взгляды встречаются.       "Я знаю", – хочет сказать Каз, но придерживает язык, потому что он не настолько глуп, чтобы сказать ей это.       – Не знаю, хочу ли я, чтобы это было по-настоящему, – говорит он. – Я не... Что ты подумаешь обо мне, если это так?       – Что я подумаю о тебе? – спрашивает Инеж. – Каз, все, что я знаю, это то, что ты хочешь меня. Что я тебе небезразлична. Да простят тебя Святые, это такой ужасный грех.       Он раздраженно фыркает. Нет никакого способа объяснить, заставить ее понять причину. И нет смысла бороться с порождением его собственного разума.       Инеж качает головой.       – Ты сам это сказал. Когда я была в Кеттердаме, я тоже говорила тебе. Я говорила, что хочу тебя. Это не моя вина, что ты мне не веришь, – ее улыбка становится слабой, и Инеж только качает головой, глядя на него.       Каз закрывает глаза и вздыхает. Он вспоминает, как голос Инеж слегка дрогнул, когда она прощалась, чтобы отправиться обратно к морю. Как она сжала его руку, и как он прикусил язык, чтобы не попросить ее остаться.       – Поцелуй меня, – говорит он вместо того, чтобы что-то ответить. Вместо того, чтобы принять участие в ее безумии.       Инеж наклоняется к нему, прижимаясь губами к его губам. Это сладкий поцелуй, нежный. Такого поцелуя Каз не заслуживает, как ему кажется, но он принимает его с жадностью.       Он закрывает глаза и позволяет себе почувствовать мягкость ее губ, ее тела.       А когда Каз снова открывает глаза, то оказывается, что он лежит в своей кровати, запутавшись ногами в жестких простынях.       – Черт, – выдыхает Каз, вставая и направляясь к раковине, чтобы ополоснуть лицо водой. Это был насыщенный сон.       Слова Инеж не дают ему покоя, пока он стоит там, положив руки на раковину. "Что, если она права?" – думает Каз. Что, если он был так откровенен с Инеж, даже не подозревая, что она действительно будет все это помнить? Он назвал ей свое имя, рассказал ей о своих чувствах, о своих страхах. В конечном счете, он, наверное, все равно бы это сделал. Просто было бы здорово иметь возможность выбирать сознательно.       В скольких снах она была с ним? Во всех? Сколько это продолжается? Видит ли она те сны, которые он не может вспомнить, или только те, где она присутствует? Это безумие. Об этом не стоит и думать. Если бы кто-нибудь мог делать что-то подобное, Каз бы уже знал. Разве Нина не говорила ему, что корпориалы не могут воздействовать на мозг? Что он слишком сложен? Что такое сны, если не то, что генерирует их мозг?       Каз считает, что этот сон был достаточно приятным. Он был бы не прочь отвезти Инеж на ферму и заплести ей волосы, если бы она этого захотела. Но он не может заставить себя поверить, что она бы захотела. И он не может позволить себе романтических бредней о том, что могло бы быть, если бы они вдруг вместе начали творить чудеса. Ему приходится иметь дело с реальностью, с тем, что он может увидеть, потрогать и попробовать на вкус. Во сне нет ничего, кроме фантазий.       Каз поднимает взгляд на свое отражение в зеркале над раковиной и замирает, пораженный. Медленно, словно пытаясь схватить дикое животное, которое может испугаться и убежать, если он сделает какое-нибудь резкое движение, Каз протягивает руку и вытаскивает из волос цветок. Маленький, с белыми лепестками и ярко-розовой серединкой. Цветок клевера. Тот самый, который Инеж засунула ему за ухо во сне.       – Что за хрень? – растерянно произносит он в пустоту.