Личные мифы

      Проблема с почтой в Истинном море – это непостоянство. Инеж может отправлять и получать почту, только находясь на суше, и в целях безопасности Каз не знает, куда направляется "Призрак", и когда он туда доберется. У него просто есть список почтовых отделений, куда можно отправить весточки, в надежде, что Инеж получит их вовремя. Это несовершенная система.       Только через месяц после сна о ферме "Призрак" причаливает в Шрифтпорте, откуда Инеж может отправить Казу письмо, о котором они договорились. Оно простое и по существу. После краткого описания конкретного работорговца, которого Инеж пытается найти, она пишет то, что может послужить доказательством.       "Когда мы разговаривали в последний раз, ты сказал мне написать, что я видела во сне тростниковое поле и мальчика, который там вырос. Если ты помнишь, встретимся там, где ты сказал. ИГ".       Ответ Каза был ошеломляющим в своей простоте, хотя потребовалось почти пять месяцев, чтобы Инеж забрала его письмо с почты в Ос Керво.       "Если ты снова окажешься на том поле, жди меня с цветами в волосах. КБ".       Инеж понадобилась целая неделя, чтобы перестать питать иллюзию, что ее исследование закончено. Это утверждение, тот факт, что Каз помнил, сводили ее с ума. Она поймала себя на том, что, стоя за штурвалом, грезит наяву и отвлекается от дел во время встреч со своей командой.       Мысли Инеж были далеки от моря. Она думала о тех возможностях, которые открылись перед ней в последней подборке писем. Письмо Каза, несколько писем от Нины, полных любви и разных теорий, одно от матери Инеж и несколько писем тренеров-гришей из Малого дворца, как сговорившись, полностью лишили ее сосредоточенности.       И если сейчас она не в состоянии заниматься пиратском промыслом, то самое время вернуться домой, найти Каза и надеяться, что у нее хватит смелости рассказать ему о том, что она узнала.       Прошел почти год с тех пор, как она была в Кеттердаме последний раз и видела Каза лицом к лицу, и почти полгода с тех пор, как он заплетал ей волосы под сияющими звездами. Инеж скучает по нему и надеется, что он тоже скучает. Она надеется, что эти сны – признак того, что он все-таки хочет ее видеть.       Эти сны продолжались уже полтора года – с тех пор, как они побывали на Ледовом дворе, с тех пор, как разделили те неистовые поцелуи во сне в его спальне, под бдительными присмотром высоких деревьев. Насколько Инеж могла судить, всего их было четыре – то Каз прокрадывался в ее сны, то наоборот, и у них случались невероятные моменты вместе.       Инеж почти боится посмотреть ему в глаза и рассказать то, что выяснила.       Но больше всего она боится проснуться завтра и обнаружить, что все это было сном во сне, всего лишь беспорядочным творением ее спящего мозга. Она проснется за позолоченной решеткой с пятнами на плечах и красной помадой, размазанной по ее лицу ночью губами какого-то чудовища. Она проснется униженной, в холоде и одиночестве, по-прежнему в тюрьме, и все дары Каза окажутся плодом ее воображения.       Если так и будет, Инеж не знает, как она вообще сможет это вынести.       Но за три дня до прибытия "Призрака" в Кеттердам Инеж заснула, сжимая в руке письмо Каза, с молитвой на устах, погруженная мыслями в ощущение его пальцев в ее волосах, в то, как ловко он вплел маленькие белые цветочки в ее косу.       Комната, которую она видит во сне, одновременно и уютная, и зловещая: деревянные панели, украшенные резьбой в виде лавровых листьев, пышные занавески на окнах, ковер на деревянном полу, который кажется таким толстым, что его вполне можно использовать как одеяло.       Она знает эту комнату.       Картина, которую они пришли украсть, висит над камином – уродливая картина маслом, выполненная в типичном керчийском стиле: поля, испещренные пятнами тюльпанов и женщины в платьях, наглухо закрытых до самого горла. Инеж ненавидит эту картину, хотя пришла именно за ней. Бесценный Декаппель Ван Эка.       К этой работе они готовились несколько месяцев, часами планируя и вынашивая замыслы. Следили за домом, подкупали недовольных сотрудников. Изучали каждый замок и оттачивали каждый шаг, который они предпримут, когда проникнут внутрь.       Инеж огорчена только тем, что до сих пор все шло так легко. Она надеялась на испытание, но они с Казом подготовились даже слишком хорошо.       Он жестом велит ей держаться в стороне и делает неуверенный шаг вперед в одиночку. Рядом со столом скрипит доска. Она скрипит с тех пор, как Каз и Уайлен прожгли ее, взламывая сейф.       Уайлен, конечно, починил ее, когда они с Джеспером переехали сюда.       Нет, все было не так. Взлом сейфа произошел позже. Уайлен никогда не владел Декаппелем. К тому времени, как он стал хозяином дома, Декаппель уже хранился в чулане на чердаке Клепки, рядом с несколькими сломанными стульями и коробкой с заплесневелыми книгами.       Инеж вздыхает и бросает взгляд на Каза. Он наблюдает за ней, занеся ногу над скрипящей доской. Она замечает перчатки на его руках, выпуклость пистолета в кобуре под мышкой, под пальто. Каз выглядит в точности так же, как в ту ночь, когда они вломились сюда.       С тех пор, как они впервые встретились во сне, Инеж стало легче различать, какие сны о Казе настоящие, а какие – просто сны. Теперь, когда они порознь, он появляется почти каждую ночь. Прошло столько времени в море, а ее сердце все еще устремлено к нему. Но большинство снов – всего лишь обычные сны, которые кажутся легкими и эфемерными, и тают, как роса, когда Инеж просыпается.       Те особые сны, которые она делит с Казом, имеют, на ее взгляд, более тяжелую ауру. Они оседают у нее внутри на несколько дней, давят на нее, когда она пытается жить в реальном мире, настойчиво цепляются за ее разум, когда она пытается найти в них смысл.       – Ты настоящий? – спрашивает Инеж, наблюдая за тем, как Каз держится, лишь слегка опираясь на больную ногу. Он что, не взял с собой трость в тот вечер? Действительно пошел на ограбление без нее? Инеж не помнит.       Лицо Каза, кажется, светлеет от ее слов. Он моргает, глядя на Инеж, и шепчет ее имя, прежде чем развернуться и пересечь комнату, подходя к ней.       На мгновение это шокирует, что так близко к ней находится другой человек, но Инеж говорит себе, что это Каз. Ее Каз. И он принадлежит ей. Человек, созданный из злобы и жадности, скрепленных кровью и чистой силой воли. Каз. Ее дом.       Инеж не уверена, что ее сердце верит в это, если судить по тому, как бешено оно колотится. Но ее разум расслабляется, когда она вдыхает знакомый аромат – кожи и цитрусовых, – и она знает, что с ним она в безопасности.       – Можно мне? – спрашивает Каз, поднимая руку, затянутую в перчатку, к ее щеке, но не прикасается к ней, ожидая согласия.       Инеж не дает его, вместо этого ныряя под его руку и проходя в комнату, так что Каз оказывается между ней и дверью.       – Не загоняй меня в угол, – мягко говорит Инеж. Она не сердится, просто хочет, чтобы все прошло как можно лучше. – Ты же знаешь.       У Каза хватает такта опустить глаза и выглядеть слегка пристыженным.       – Конечно, – отвечает он, опуская руку.       Ну, так не пойдет. Нисколько. Инеж сама хватает его за запястье, ощущая под пальцами тонкие кости его ладони, и поднимает ее, подставляя свое лицо под прикосновение.       – Ты можешь прикоснуться, – говорит она, слегка наклоняя голову, чтобы прижаться губами к его ладони под мизинцем.       И в этом сне Каз краснеет, и это восхитительно. Инеж хочет сорвать нежный румянец с его щек и сравнить его с рубиновыми закатами над морем. Она хочет знать, какой цвет приятнее, какой красивее, но уже почти уверена, что это тот, на который она сейчас смотрит.       Перед исчезновением перчатки не было никаких преамбул. Вот она была на месте, а потом ее щеки касается обнаженная кожа, и Инеж не может сдержать тихий вздох. Каз такой теплый, думает она. Такой живой. И он готов потратить целое состояние, чтобы солгать об этом всем, кроме нее.       Однако за его тепло приходится платить – на полу вокруг ног Инеж образуется шокирующий поток воды, мягкий, холодный прилив, который поднимается в комнате, покрывает ее ступни и подбирается к коленям.       – Каз? – спрашивает Инеж, опуская взгляд на пол.       – Ты тоже это чувствуешь? – отвечает он, и его голос звучит настолько потерянным и полным страха, что у Инеж возникает мимолетное желание сразиться с этими подступающими водами кулаками и ножами, уничтожить этот ползучий холод, который угрожает им обоим.       – Что это? – спрашивает она. – Вода?       Отвечая, Каз избегает встречаться с ней взглядом, его лоб нахмурен, между бровями залегла складка, и кажется, он старается сохранить спокойное дыхание.       – Это то, что я чувствую, – говорит он, и Инеж ощущает нарастающий ужас, когда начинает понимать. – Вода поднимается, когда я прикасаюсь к кому-либо.       Инеж отпускает его руку, внезапно испугавшись, что именно это она делает с ним каждый раз, когда касается его.       – Каз, – начинает она. – Я... я не...       Он не убирает руку с ее щеки, не отпускает ее, пока вода мягко плещется уже у их голеней.       – Я не могу это контролировать, – говорит Каз, и Инеж видит, как у него на лбу выступают капельки пота, слышит, как учащается его дыхание, когда он борется с ледяной водой, доходящей до колен.       – А что, если бы тебе не пришлось это контролировать? – спрашивает Инеж, отступая на шаг назад, за пределы его досягаемости.       Вода прибывает, заключая ее бедра в ледяные объятия.       – Мы оба утонем, – говорит Каз хриплым прерывающимся голосом. – Прямо здесь, в гавани.       – Каз, – Инеж закрывает глаза и пытается вызвать в памяти свое собственное воспоминание – чистый ручей, холодный, но спокойный, стекавший с гор к тому месту, где стояли фургоны ее каравана. Они с ее кузенами бродили по колено в воде в тени большого шатра, смеясь и гоняясь друг за другом по берегу.       Инеж делает глубокий вдох и вспоминает лето, проведенное в дороге, когда такие ручьи были единственным спасением от спертого, влажного воздуха в фургонах, которым, казалось, можно было захлебнуться. Она пытается подарить это Казу, подарить серебряных рыбок, мелькавших на мелководье, песчаное дно ручья, узловатые корни деревьев, таких старых, что они могли быть ровесниками самих Святых. Но Инеж не знает, как передать Казу свои воспоминания.       – Это не гавань, – говорит она ему, хватаясь за все, что может помочь. – Это не опасно. Возможно, там даже не холодно. Это сон, любимый. Если это не та игра, в которой ты можешь победить, измени ее.       Каз так яростно трясет головой, что это грозит повреждением шеи.       – Если ты не можешь изменить игру, – говорит Инеж и идет посреди прибывающей воды через ужасный офис Ван Эка к панели, которую, как она видела, однажды ночью открыла одна из горничных. – Тогда уходи.       Она останавливается, открыв дверь на лестницу для прислуги. Здесь темно, потому что люди, нанятые таким человеком, как Ян Ван Эк, должны сами освещать себе путь с помощью свечей и фонарей. Одним из первых шагов Джеспера в качестве постояльца дома было убедить Уайлена провести газовое освещение в коридоры для прислуги и на заднюю лестницу, которую они используют, чтобы поддерживать порядок в доме, оставаясь при этом незамеченными. Сейчас это место стало лучше, но во сне дверной проем зияет чернотой, как пропасть.       Инеж протягивает руку и замирает, затаив дыхание, пока Каз не подходит к ней и не вкладывает свои пальцы в ее ладонь. Она ведет его вверх по винтовой лестнице, такой крутой, что по ней можно забираться ползком. Вода остается далеко внизу.       Рука Каза дрожит в ее руке, пока они поднимаются, боль в груди Инеж холодна, как вода, из которой они только что выбрались. Инеж слышит, как волны плещутся внизу, у входа, и беспокоится, не будет ли вода подниматься вслед за ними, затапливая ступени, или она уже проникла внутрь. Инеж становится дурно от этой мысли, от того, какими ужасными были те несколько минут, когда Каз впал в панику.       Особняк во сне не соответствует настоящему, и они делают всего несколько шагов вверх, прежде чем Инеж оказывается в комнате, которую называет своей в этом доме. Слишком большая для одного человека кровать стоит под защитой высоких столбиков, слишком много подушек покрывает матрас перед плюшевым изголовьем. Ковер под ногами мягкий и пышный, почти пружинистый, а мягкий свет от многорожковой люстры падает дождем. Стены выкрашены в темно-зеленый цвет, который оттеняется шторами цвета слоновой кости на окнах и покрывалом на кровати. В реальности двери в стене ведут в чулан и ванную, но у Инеж закрадывается подозрение, что здесь, во сне, они могут вести куда угодно: может, обратно на "Призрак", а может, прямиком в канал. Инеж не открывает их.       Вместо этого она подводит Каза к изножью кровати рядом с сундуком, и они оба садятся на ковер, прислонившись спинами к ароматному кедровому дереву. Инеж не пытается прикоснуться к нему, их плечи разделяет всего несколько дюймов, которые с тем же успехом могут быть милей; Инеж не пересечет это пространство, пока Каз не позволит.               – Здесь, наверху, мы в безопасности, – обещает она, хотя и знает, что есть вероятность, что это ложь. Нет никакого способа гарантировать, что вода не хлынет в эту комнату.       Каз не смотрит на нее, его взгляд неподвижен и расфокусирован, а грудь с усилием поднимается и опускается от дыхания.       – Хорошо, – Инеж сжимает его руку, которую все еще держит в своей. – Тебе нужны перчатки?       Каз качает головой, и его горло вздрагивает, когда он сглатывает.       – Я могу сделать все, что угодно, – выговаривает он с трудом. Инеж впервые слышит его голос с тех пор, как он сказал, что они утонут. Голос, конечно, скрипучий, но каким-то образом она слышит в нем журчание воды. – Если это не по-настоящему.       В этот момент ее сердце кажется хрупким. Ненастоящим.       – Ты получил мое письмо? – спрашивает Инеж, и Каз наконец-то смотрит на нее.       – Ты получила мое?       Она дарит ему улыбку, которой на самом деле не чувствует, пытаясь подбодрить. Пытаясь быть спокойной, уверенной в себе.       – Мы в поле, – говорит она. – И я жду, но у меня нет цветов.       Казу, кажется, тяжело отвечать, и он испускает вздох, который почти болезненно слышать.       – Инеж... – он качает головой. – Я не могу... это было... – он снова закрывает глаза, и она видит, что его тело все еще дрожит, как будто он все еще пытается избавиться от ощущения воды. – Я не хотел, чтобы ты это видела, – наконец произносит Каз, и эти слова как нож вонзаются в Инеж.       – Почему? – спрашивает она таким тихим голосом, что на секунду ей кажется, что он даже не слышит.       Шестеренки в его голове крутятся так быстро, что Инеж кажется, будто она видит, как они вращаются. В глубине души она думает, что знает, почему он так расстроился: Каз смущен. Ему стыдно за свою реакцию и за то, что это для него значит. Он думает, что раскрыл свои карты, дал ей какую-то подсказку, которую она использует, чтобы уничтожить его.       Как будто она этого хочет. Как будто она может.       Инеж ничего не говорит, просто проводит пальцами по излишне мягкому ковру и ждет, когда Каз подберет слова, объяснит ей то, что сочтет нужным.       – Никто не должен это видеть, – наконец произносит он.       Она ждет продолжения, но Каз расправляет плечи и смотрит на ее пальцы, перебирающие ворсинки ковра, и больше ничего не говорит.       – Ты помнишь тот сон, который нам приснился? – спрашивает Инеж, наблюдая за его лицом в ожидании какой-либо реакции. – Где ты прикасался ко мне? Когда мы были вместе в постели, в Клепке?       Каз едва заметно кивает, и Инеж просто рада, что не выбрала этот момент, чтобы моргнуть, иначе она бы все пропустила.       – Тебе не нужно было этого видеть, – говорит она. – Что было... до того, как мы оказались в Клепке. Никому не нужно знать, что произошло потом. Я не хочу это знать.       Инеж вздрагивает, вспоминая, как тот мужчина прикасался к ней, как он смеялся, когда у нее пошла кровь, – он причинял ей боль, а сам смеялся. Унижение все еще жжет ее сердце. И Хелен добавила к ее долгу еще и то, что из-за этого надругательства на простынях остались пятна. Они вдвоем превратили то, что должно было стать прекрасным и важным событием, в сделку, и они отняли это у Инеж и сделали своим.       – Я... – она пытается отогнать воспоминания, пытается вспомнить ужас и облегчение, которые испытала, когда увидела Каза во сне, когда он забрал ее в безопасное место, подальше от "Зверинца". – Это нормально, что ты знаешь.       Каз качает головой, по-прежнему не встречаясь с ней взглядом. Инеж не уверена, громче ли стал шум воды, от которой они бежали, или это просто ее собственные эмоции поднимаются в груди, но она слышит что-то похожее на шум волн во время шторма, эхом отдающийся в ушах. Каз молчит так долго, что Инеж задается вопросом, заговорит ли он когда-нибудь снова, или она навсегда утратила музыку его резкого голоса.       Наконец, он находит ее руку в ворсе ковра, и его глаза выглядят покрасневшими, когда он смотрит на нее.       – Я сказал, что люблю тебя, здесь, во сне, – выдыхает он. – Я никогда не говорил этого в реальности. И я не думаю, что... там так много всего, – Каз вздыхает, но не отводит взгляда. – То, что я сказал, что я...       – Я все забуду, – поспешно предлагает Инеж, поворачиваясь к нему лицом и сглатывая комок в горле. – Скажи мне, чего на твой взгляд я не должна знать, и я не буду этого знать.       Его смех такой грустный, такой безутешный, что Инеж чувствует, как ее сердце сжимается от жалости.       – Но что касается любви ко мне? – продолжает она, поворачивая руку ладонью вверх, приглашая его взять ее. – Я думаю, ты сказал мне это давным-давно.       – Когда? – его голос звучит едва слышно, но отчетливо.       Инеж качает головой.       – Хоть керчийский язык мне не родной, – говорит она, слегка улыбаясь, – но то, как ты… Ну, ты ведь никогда никого другого не называл своей инвестицией, не так ли? И я была бы счастлива, если бы ты никогда больше не называл меня так, но я знаю. Я поняла, что ты пытался сказать.       Инеж может не нравиться, что керчийцы говорят о любви как о каком-то товаре. Драгоценном, дорогом, высшего сорта, но все же товаре. Это кажется ей отвратительным, недостойным. Но она не может упрекать Каза за то, что он вырос в такой среде, за то, что сам его язык построен на коммерции. Она уверена, что есть люди, которым не нравится ее представление о любви как о путешествии или то, как Джеспер иногда говорит о ней, как о росте. Все они – продукты тех мест, откуда они родом, к добру это или к худу.       – Ты не поняла, – говорит Каз, и в его голос возвращается теплота, как будто он просыпается. Как будто возвращается к ней.       – Я поняла, – настаивает Инеж, слегка морща нос. – Ты не силен в словах, Каз, и я не придаю им большого значения. Важно то, что ты делаешь.       – Я могу сделать все, что угодно, – повторяет он, наконец, вкладывая свою руку в ее, и она с удовольствием ощущает прикосновение его кожи вместо перчатки. Кажется, вода осталась где-то внизу, и в комнату ничего не проникает. – Если это не по-настоящему.       Инеж медленно поднимает его руку, давая ему возможность отстраниться, прежде чем прижаться губами к шраму, пересекающему его пальцы.       – А что ты можешь сделать, если это по-настоящему? – спрашивает она, встречаясь с его темным взглядом. – Что у нас может быть, если это на самом деле происходит, но правила устанавливаем мы?       Каз делает глубокий вдох, чтобы успокоиться, но встает и тянет Инеж за собой, оглядывая кровать, как ему, вероятно, кажется, незаметно. Она кивает ему, надеясь показать, что да, это то, о чем она спрашивает.       – Ты выяснишь это вместе со мной? – спрашивает Каз, отступая назад, чтобы она не оказалась зажатой между ним и кроватью. – Здесь? Где, возможно, не будет вреда?       Просьба звучит так необычно мягко, так не по-казовски, что Инеж почти хочет отказаться и потребовать признания, кто он такой и что сделал с настоящим Казом. Но его слова, как всегда, мало что говорят. Все дело в его глазах – испуганных, темных и широко раскрытых, с низко нахмуренными бровями, и она не может снова не вспомнить сон, в котором он прикасался к ней, и ее сердце подпрыгивает при мысли о том, что она сможет впервые дать ему все то, что было украдено у нее.       – Я буду в Кеттердаме через три дня, – говорит Инеж, присаживаясь на кровать и жестом приглашая его присоединиться к ней.       Он садится рядом, и матрас прогибается под его весом так, что Инеж до боли хочется подчиниться гравитации и прислониться к нему.       – А я не могу обещать, что смогу держать тебя за руку, не говоря уже о том, чтобы целовать, – говорит Каз, поднимая свободную руку, чтобы провести кончиком пальца по контуру ее подбородка. – Ты будешь со мной здесь, где я могу?       – Сначала поцелуй меня, – требует Инеж, и он делает это.       Его губы нежны и нерешительны, когда встречаются с ее губами. Его поцелуи всегда казались ей обжигающими, с тех самых пор, как он впервые прикоснулся к ней губами в отеле. Но этот поцелуй успокаивает, как алоэ при ожоге.       Пальцы Каза скользят по ее скуле, рука опускается чуть ниже уха, когда он притягивает ее ближе.       Инеж хочется забраться к нему на колени и целовать до умопомрачения, но она уверена, что для него это будет слишком. Для них обоих и для призраков в комнате тоже. Поэтому она просто наклоняется, позволяя своему языку скользнуть между его губами и проглатывает тихий стон, который он издает. Ее собственные руки лежат у него на плечах, большой палец нежно очерчивает круг над ключицей.       Все, что она намерена сделать, – это поцеловать его, почувствовать, как его губы двигаются под ее губами, позволить его рукам снова исследовать ее тело. Она планирует позволить ему взять инициативу в свои руки, позволить ему показать ей, с чем он может справиться. Но, в конце концов, это всего лишь сон. Это место, где логика отступает. Поэтому, когда Каз вздыхает ей в рот и опускает руку на ее талию, Инеж чувствует потрясение от прикосновения его пальцев к своей коже.       – Должно быть, это твой сон, – нежно смеется она, когда он отрывается от ее губ, чтобы поцеловать ее в шею, найти то место, где начинается ее плечо, и не может удержаться, чтобы не прижаться к нему губами.       – Нет, – выдыхает Каз, скользя рукой вверх по ее телу, запутываясь в волосах, которые Инеж не распускала, но которые теперь волнами падают ей на спину. – Он твой.       Теперь грудь Каза обнажена, кожа такая бледная, что почти светится в полумраке комнаты. Инеж смутно удивляется, когда он в последний раз подставлял ее солнцу, если такое вообще было. Каз нежно покусывает ее за ухом, и она ахает от этого ощущения, руки скользят по его спине, чтобы прижать их тела ближе друг к другу.       – Откуда ты знаешь? – голос Инеж хриплый, высокий и нежный от радости, что к ней так открыто прикасаются.       Улыбка Каза – это чудо, источник чистого счастья, которое он дарит, как сладости. Затем он двигается, опускаясь на колени и проскальзывая между ее бедер, которые она нетерпеливо раздвигает, чтобы ему было удобнее.       – Потому что, – говорит Каз, и его рот оказывается на ее животе, обводя его контуры, и его язык проникает в пупок. – В твоих снах мне никогда не бывает больно.       Эти слова пронзают Инеж насквозь, как выстрел из пистолета, словно пуля врезается в ее тело, чтобы посеять хаос. В том, что она способна унять его боль, есть что-то настолько интимное, сладкое, как его губы, и горячее, как его руки, что ей кажется, что ничто из того, что они делают в реальном мире, не может сравниться с тем, как он может прикасаться к ней здесь, как она может успокаивать его.       – Каз, – Инеж задыхается, но он не останавливается, просто продолжает целовать ниже, пока его губы не находят край ее нижнего белья.       Инеж запускает пальцы ему в волосы и тянет его голову назад, отчего он издает протестующий стон. И когда он смотрит на нее снизу вверх, у него такие расширенные зрачки, что ей кажется, она могла бы в них утонуть.       – Я не хочу, чтобы ты стоял на коленях, – говорит Инеж, забираясь на кровать и кладя голову на подушку. – Иди сюда.       Глаза Каза бесконечны и глубоки, как море, когда он сглатывает и кивает, ложась рядом с ней, и снова прикасается к ней своими благоговейными пальцами. Он обводит взглядом линии ее тела, словно пытаясь запомнить их – изгиб ключиц, округлость груди, плавный переход талии в бедра. Это напоминает Инеж о том, как он изучал дом Ван Эка или Ледовый двор, разоблачая все их тайны и уничтожая их одну за другой. Он годами обезоруживал ее таким же образом, своими проделками, разговорами и поздними ночами на подоконнике чердака. Он преодолевал все преграды, открывал двери и взламывал замки, пока она не смогла быть с ним вот так, без всякой защиты.       И Инеж невыносимо хочется сделать то же самое для него, изгнать всех его призраков, все, что лишает его комфорта, прикосновений. Что бы с ним ни сделали, это заставляет его тонуть при мысли о том, что он может быть любимым.       Инеж садится и одним плавным движением закидывает ногу ему на бедра, крепко оседлав его.       – Так хорошо? – спрашивает она, делая паузу.       Каз кивает и берет ее за руку.       – Хорошо, – говорит он, сжимая ее пальцы.       Инеж не осмеливается опустить взгляд на пол, чтобы проверить, не намок ли ковер от ледяного прилива, но даже если вода добралась до них снова, она знает, что кровать – это остров. Безопасное место, где они только вдвоем. Место, где она может желать и быть желанной.       Руки Инеж повторяют движения Каза, легко касаясь его груди с таким интересом, какого она никогда не испытывала к мужскому телу. Она не торопясь исследует его, все те черты, которые удивляли ее в прошлый раз, когда они были вместе в постели: гладкие мышцы, покрытая шрамами кожа, темные волосы – и все равно он прекрасен.       – Ты действительно так выглядишь без одежды? – спрашивает Инеж, опуская голову, чтобы облизать мягкий кружок вокруг его соска.       Каз ахает и выгибается навстречу ее рту, его руки, вцепившиеся в простыни, сжимаются в кулаки.       – Я не знаю, – выдыхает он, откидывая голову назад в своей обычной уязвимой позе, при виде которой Инеж хочется его укусить. – Это твой сон.       Она тихо хмыкает и думает, что это не имеет значения, правда ли его тело именно таково, или она сделала его более совершенным в своем воображении. У него могло бы быть любое тело в мире, и она все равно хотела бы его.       – Я надеюсь, у тебя действительно есть веснушки, – говорит она, рассматривая темные пятнышки под волосами на его груди, которые, по ее мнению, могут стать ее новым увлечением.       – Есть, – отвечает Каз, снова сжимая простыни в кулаках, когда она целует его грудь с другой стороны и начинает повторять свои действия. – Фермер. Бледная кожа, жаркое солнце, – он снова задыхается, когда Инеж проводит зубами по чувствительной, слегка шероховатой коже. – Они появились бы и у меня на лице, если бы я... о… если бы я снова провел там время.       Инеж улыбается, касаясь губами его кожи, а потом накрывает ладонями его руки, нежно разжимая их и отрывая его пальцы от кровати.       – Прикоснись ко мне, – говорит она, прежде чем снова опустить голову и поцеловать его грудь.       Какие бы Святые ни руководили этим шоу, Инеж благодарит их за то, что они оставили на Казе штаны, потому что развязать шнурки и стащить их с его бедер – как с предвкушением разворачивать подарок. Руки Каза запутываются в ее волосах, а Инеж спускается ниже, мимо нижнего белья, чтобы оставить следы поцелуев на покрытой шрамами коже правой ноги, которая обычно причиняет ему боль. Каз вздыхает и позволяет ей это, но она не намерена на этом останавливаться.       – Можно это снять? – спрашивает Инеж, приподнимаясь над ним, чтобы поцеловать в губы, прежде чем запустить пальцы за пояс его шорт.       – Да, – кивает он. И она делает это, медленно опуская их вниз по его ногам и отбрасывая в сторону, так что Каз оказывается перед ней полностью обнаженным.       Когда-то Инеж боялась обнаженного мужчины, мысль о том, что он может причинить ей боль, подавляла все остальные чувства, которые теоретически она могла бы испытывать. Но Каз не из тех мужчин, которые могут применить к ней насилие. Нет такой части его тела, которая пугала бы Инеж.       Нежно, не спеша, она проводит пальцами вниз по его телу к бедру и наблюдает, как на его лице расцветает выражение сладкого удовольствия, когда она обхватывает пальцами его напряженный член по всей длине.       – Скажи мне, – спрашивает Инеж, изображая уверенность, которой на самом деле не чувствует, – это первый раз, когда кто-то, кроме тебя, прикасается к тебе подобным образом?       Каз кивает, приоткрыв рот, чтобы не затруднять и без того прерывистое дыхание, и его ресницы трепещут, когда она проводит рукой вверх, а затем обратно по всей его длине.       – Да, – шепчет он срывающимся голосом, полным возбуждения и чего-то, что, как надеется Инеж, не является страхом.       По ее мнению, его член выглядит мило, насколько это можно сказать о таком органе. Вероятно, среднего размера, но, по крайней мере, он подходит мужчине, которому принадлежит. Инеж проводит большим пальцем по розовой головке, виднеющейся из-под крайней плоти, и звук, который издает Каз, такой сладостный, что она думает, что это, возможно, одна из лучших вещей, которые она когда-либо делала.       Инеж наклоняется и запечатлевает поцелуй сбоку, превращая прикосновение в долгое облизывание головки, и Каз приглушенно вскрикивает от удивления, практически подскакивая на кровати, и сжимает руками ее волосы.       – Инеж, – скулит он, когда она отстраняется. – Я не... ты такая... черт возьми, – задыхается он. Инеж не может не улыбнуться про себя. Если это все, что они могут делать вместе, если единственный способ заполучить его – в их мыслях, тогда она будет лелеять каждый их сон и каждое мгновение. Возможно, она мысленно редактирует его тело, но это не имеет значения, пока он все еще испытывает удовольствие, которое она хочет ему доставить. У нее кружится голова, в животе порхают бабочки, когда она медленно поднимает на него взгляд, удерживая зрительный контакт, и снова прижимается к нему губами.       Раньше были мужчины, которые настаивали на том, чтобы контролировать ее, когда заставляли это делать; мужчины, которые трахали ее в рот, отчего она давилась, и потом в горле саднило. Были мужчины, которые были нежными и милыми, но из-за них Инеж чувствовала себя еще более использованной и оскорбленной, чем из-за грубиянов. Были даже мужчины, которые понятия не имели, чем себя занять, пока она была вынуждена доставлять им удовольствие. Но Каз не из таких, потому что, когда он просит об этом, он больше хочет саму Инеж, чем просто секса. Потому что он смотрит на нее с отражением ночного неба в глазах и называет ее именем, которое дала ей мать. Потому что его реакции искренни и неподдельны, а нежность, которую он ей дарит, он приберегает для очень немногих драгоценных людей, которые имеют возможность наслаждаться его привязанностью.       Потому что, когда все закончится, когда наслаждение останется позади, Инеж знает, что Каз будет обнимать ее всю ночь напролет. Он не наденет штаны и не уйдет, сунув деньги, которые она никогда не увидит, женщине, которая считает Инеж предметом для продажи. Инеж думает, что больше всего на свете она ценит искренность момента. Что он – Каз, а она – Инеж, и они оба хотят этого, потому что хотят друг друга, а не какую-то фантазию, которую можно продать за крюге в Западном Обруче.       – Я долго не продержусь, – предупреждает Каз прерывающимся голосом, когда Инеж слегка наклоняет голову, и ее губы встречаются с пальцами в том месте, где ее кулак обхватывает его член.       Конечно, он не продержится, думает она. Первый раз, и все такое.       – Ты так хочешь кончить? – спрашивает она, все еще удерживая его взгляд. – Мне в рот?       Каз отрицательно качает головой и выпутывает руки из ее волос, чтобы притянуть Инеж к себе.       На ней все еще надето нижнее белье, и этот тонкий кусочек ткани – единственное, что удерживает их от настоящего акта, от того, чтобы он был внутри нее.       Внезапно Инеж охватывает шок, приступ ужаса, который заставляет ее пересмотреть всю эту идею. Хочет ли она этого? Готова ли она войти в Клепку через три дня и узнать, что они на самом деле пережили этот момент вместе? Действительно ли она хочет быть с Казом в первый раз вот так?       И какая-то часть ее, предательский голос, который она пытается заглушить в своей голове, издевательски шепчет: "Конечно, он хочет тебя, Маленькая Рысь. Он же купил тебя для этого, верно?"       Это ложь. Инеж знает, что это ложь, но это причиняет такую боль, что она не знает, как ей противостоять. Дыхание перехватывает, она опирается на руку, чтобы удержаться на груди Каза. Под ее ладонями его сердце исполняет симфонию в быстром ритме, поет для нее, как она надеется, поскольку ее сердце поет для него.       – Инеж? – спрашивает Каз, нахмурившись, и поднимает руку к ее лицу, но застывает, так и не коснувшись.       Она сама приникает к теплу его ладони, позволяя ему успокоить ее, в то время как в голове проносятся мысли обо всем том, что она отчаянно хотела бы никогда не слышать.       – Поговоришь со мной? – спрашивает Инеж и поворачивает голову, чтобы прижаться губами к его ладони.       – Что ты хочешь, чтобы я сказал? – отвечает Каз, проводя большим пальцем по ее щеке. – Что ты красивая? Что ты потрясающая? Что ты опасная? – он издает смешок, похожий на сдавленный стон, и двигает бедрами под ней, и она чувствует, какой он горячий и твердый. – Что ты на мне? Скажи, чего ты хочешь.       – Почему я? – спрашивает Инеж, закрывая глаза, чтобы не видеть его реакции на вопрос, на боль, которую она не в силах скрыть в своем голосе. Каз не виноват в этом, и несправедливо сваливать на него то, что сделали другие. Но в данный момент она не может заставить себя слишком беспокоиться о справедливости.       Каз садится, внезапно удивляя ее нежным и податливым прикосновением губ.       – Ты хочешь услышать мои слова? – спрашивает он низким голосом, и в нем почему-то звучит любовь, от которой у нее замирает сердце. – Ты знаешь, что я не... Что я могу сказать тебе такого, чего не говорил раньше? Я... я не знаю, как сказать тебе, кто ты для меня. Но ты единственный человек, с которым я бы спал рядом без ножа под подушкой.       Его слова подобны камешкам, брошенным в ее окна, каждый из которых со звоном отскакивает от стекла и привлекает ее внимание к человеку внизу, к мужчине, который их бросает.       – Доверие, – вздыхает Инеж, наконец, открывая глаза, чтобы посмотреть ему в лицо. – Ты доверяешь мне?       Тень, пробегающая по его лицу, мимолетна, но, несомненно, есть, и Инеж знает, что каждая частичка его инстинкта самосохранения кричит ему отрицать это. Каз Бреккер никому не доверяет. У него есть разные варианты на случай непредвиденных обстоятельств, резервные копии для каждого плана. Он ожидает, что все подведут его, предадут.       – Ты продолжаешь возвращаться, – просто говорит он. – Ты не обязана. Ты могла бы никогда больше не появляться в Кеттердаме, оставить меня одного в моем ужасном городе. Но ты продолжаешь возвращаться. Ко мне.       Внезапно Инеж видит перед собой того мальчика, каким он был когда-то. Брошенный. Одинокий. Еще один безымянный сирота, собирающий объедки в канаве. И как легко она могла стать еще одним человеком – как его родители, брат, даже Джеспер, – покинувшим его. И Каз облегчил ей задачу, дав возможность уплыть и никогда больше о нем не вспоминать.       – Я люблю тебя, – просто говорит Инеж. Ее голос дрожит от слез, которые Каз не захотел бы видеть пролитыми из-за него, из-за человека, которого ему пришлось создать без помощи тех, кто его любил. Из-за потерянного маленького мальчика, который боится, что к нему прикоснутся, и брошен на произвол судьбы на улицах города, который он однажды поставит на колени.       Каз снова проводит пальцами по ее щеке.       – И я люблю тебя, – отвечает он, и это звучит так мило и просто, что Инеж не может удержаться и роняет слезу прямо на его руку, которая обхватывает ее щеку.       – А это из-за чего? – спрашивает Каз, наклоняясь и целуя ее в уголок глаза, чтобы остановить следующую слезинку. Он так нежен, что Инеж становится интересно, где он этому научился. Он когда-нибудь видел, чтобы кто-нибудь так делал? Конечно, это не то, с чем легко столкнуться в Бочке.       – Из-за тебя, – говорит Инеж и крепко прижимает его к себе, находя его губы.       Каз явно смущен этим жестом, тем, как она обнимает его и целует, но он тает от прикосновения, позволяя своему телу стать мягким и отзывчивым, и все, о чем Инеж может думать, – это то, что он ей доверяет.       Ему не нужна Рысь, тень девушки, которую покупают и продают, не имея никакого права распоряжаться ее телом. Ему не нужен Призрак, убийца, оружие, которое он обучил целиться в сердца людей, которые отняли у него жизнь. Он хочет Инеж, несовершенную и нечистую, потому что они выбрали друг друга. И ей не обязательно знать что-то еще.       – Ты все еще хочешь быть моим? – спрашивает Инеж, когда они отрываются друг от друга, чтобы перевести дух. Каз слегка задыхается, и, когда она для пробы прижимается к нему бедрами, издает такой сдавленный звук, что она понимает: если она продолжит, он, вероятно, кончит раньше, чем у нее будет такой шанс.       – Если ты все еще хочешь меня, – говорит Каз, убирая прядь волос ей за ухо.       – Всегда, – выдыхает Инеж и снова целует его, глядя в его темные глаза, прежде чем избавиться от последнего барьера, разделяющего их.       Каз делает глубокий вдох, его лицо открыто и так молодо, что это кажется странным. Иногда Инеж забывает, потому что легко забыть, что они едва стали взрослыми. Они так долго были предоставлены самим себе, что кажется невозможным, чтобы кто-то из них когда-либо был ребенком.       Инеж медленно передвигается, поднимаясь на колени и принимая положение, в котором она может принять его в свое тело.       Стон, вырывающийся из горла Каза, почти болезненный; он впивается руками в ее бедра, когда она опускается на него, мягкое скольжение тел вызывает незнакомый экстаз, который снова преображает его лицо, заставляя закрыть глаза.       – Хорошо, любимый? – спрашивает Инеж, устраиваясь на его бедрах и прижимаясь к нему грудью.       – Не двигайся, – выдыхает Каз, его тело дергается так, что она может сказать, что он не в силах это контролировать. – Не... просто подожди... черт, Инеж, черт. Ты такая... черт.       Она не может сдержать смешок, прижимаясь лбом к его лбу, пока ее тело приспосабливается к нему. Когда-нибудь, думает Инеж, она перестанет удивляться тому, что делает это по собственному желанию – делает это с Казом, – и тому, как это отличается от всего, что она пережила в "Зверинце".       – Ты примерно такой же, – хмыкает она, и Каз смотрит на нее расширенными зрачками, а на лбу у него выступают капельки пота. – Все в порядке?       Он с трудом сглатывает, сжимая ее бедра так крепко, что, если бы это происходило в реальности, на них остались бы отпечатки его ладоней. Инеж совсем не возражает против этой идеи.       – Я... – Каз явно пытается совладать со своим дыханием и не двигать бедрами, но на этот раз его идеальный самоконтроль подводит его. Он полностью выведен из равновесия, и причина этого – она. Инеж чувствует себя могущественной, как королева, которой он обещал ее сделать. – Я в порядке, – говорит он наконец.       – Воды нет? – спрашивает она, пытаясь прочесть на его лице призраки дискомфорта, но видит только жар в его взгляде.       – Только ты, – отвечает он, и облегчение, которое испытывает Инеж, может наполнить весь дом, в котором они на самом деле не находятся, и она думает, что если Каз – ее дом, то, возможно, она сможет обеспечить его безопасность. – Пожалуйста, двигайся?       Она тянется к его руке, осторожно убирает пальцы со своего бедра и опускает их вниз, к себе между бедер.       – Ты такой приятный, – говорит она, двигая бедрами и вызывая у него еще один прерывистый стон. – Но если ты хочешь, чтобы я кончила, тебе придется прикоснуться ко мне.       Каз ругается себе под нос, позволяя притянуть его пальцы туда, куда ей нужно.       – Ты этого хочешь?       Инеж кивает и прикусывает губу, еще раз слегка покачивая бедрами, прижимаясь к его руке, и чувствует, как сокращаются ее внутренние мышцы, нежно сжимая его.       – Чертовы яйца Гезена, – шипит Каз сквозь стиснутые зубы, и Инеж чувствует, как он дрожит от усилий сдержаться. – Повторишь это еще раз?       Она повторяет, двигая бедрами и прижимаясь к нему, и все тело Каза напрягается, как натянутая струна. Его губы приоткрываются, и на мгновение они оба застывают, прежде чем он издает прерывистый, отчаянный звук и, закрыв глаза, утыкается лбом в ее плечо, судорожно вздрагивая от оргазма.            Инеж обхватывает его руками за плечи, притягивает к себе и удерживает, пока он продолжает содрогаться. Она знала, что он не сможет долго сдерживаться, но не представляла, как нежность затопит ее, когда он прижмется к ней всем телом, отдавшись этому мгновению. Он весь пылает, как пламя костра или пороховая бочка, когда позволяет ей перенести его в этот момент. Инеж хочет жить в этом моменте вечно, в том моменте, когда она заставила Каза Бреккера кончить. Она первая женщина, которая когда-либо видела его таким. И, если все пойдет как надо, то будет и последней.       – Вот и все, – шепчет она, касаясь губами его уха, а ее руки нежно поглаживают его спину, пока она бормочет какие-то глупости ему в волосы. – Вот и все, любимый. Расслабься. Позволь мне забрать это у тебя. Я люблю тебя, я люблю тебя.       Инеж не может вспомнить, как долго прижимает его к себе, как долго он дрожит в ее объятиях, как будто полностью уничтожен. Как долго он позволяет ей видеть эту милую слабость, которая изобличает его как простого человека.       Инеж чувствует, как его член размягчается внутри нее, но она полагает, что самое приятное в том, что это сон, заключается в том, что ей не нужно прибирать беспорядок или беспокоиться о последствиях. Она может сосредоточиться на мелочах: на том, какая у него нежная кожа, на том, как на ней чередуются шрамы, на том, как он вздыхает, когда она целует его в висок, на остром и сладком мускусном запахе его кожи, пота и секса, которым, как ей кажется, она бы воспользовалась в качестве духов, если бы могла.       – Черт, – вздыхает Каз, спустя какое-то время, когда, кажется, приходит в себя. – Инеж, это было... ты не...       – Я знаю, – говорит она, мягко улыбаясь. – Но ты все равно можешь прикоснуться ко мне, если захочешь. Когда будешь готов.       Она отпускает его, и Каз падает спиной на кровать, и его волосы темнеют на фоне простыней.       – Черт, – снова вздыхает он.       Инеж соскальзывает с него, сворачиваясь калачиком у него под боком. Она кладет голову ему на плечо и счастливо вздыхает, когда Каз находит в себе силы поднять руку и обнять ее за плечи.       – Ты в порядке? – спрашивает Инеж, прижимаясь губами к его шее.       – Да, – кивает Каз и поворачивается к ней лицом, так что их носы почти соприкасаются. – А ты?       В груди Инеж что-то сжимается, когда она видит лицо Каза, и те слезы, которые она не пролила раньше, грозят выплеснуться наружу.       – Я думаю, да, – говорит она, улыбаясь. – Больше всего я хотела, чтобы тебе было хорошо.                  Каз морщит лоб, нежно касаясь ее щеки.       – Это было хорошо, – соглашается он. – Даже лучше, чем я думал.       Инеж улыбается, но, похоже, не может сдержать нахлынувший на нее поток чувств, нежеланных, ненужных, но все равно невыносимых.       – Инеж, – голос Каз становится резким, когда первая слезинка выкатывается с ее глаз и падает на кровать. – Ты... я… что случилось?       Она качает головой, прижимаясь к нему теснее, пытаясь показать, что это не из-за него, конечно нет. Инеж даже не совсем понимает, почему плачет, почему расстроена тем прекрасным переживанием, которое только что разделила с мужчиной, которого любит.       – Эй, – говорит Каз, поглаживая ее по спине и притягивая ближе, позволяя ей полностью прижаться к его груди, когда у нее по-настоящему начинают вырываться рыдания. – Все в порядке, – шепчет он. – Здесь ты в безопасности, я обещаю. Ничего не… Я ничему не позволю причинить тебе боль.       Инеж знает, что он безопасен, но у нее не хватает духу сказать ему об этом. Она не может избавиться от кошмаров, которые возникают в ее голове. Золотоволосый мужчина с толстыми пальцами нависает над ней, забирая то, что она хотела бы отдать сейчас, добровольно и без принуждения.       Все, что она может сделать, это издать сдавленный всхлип и почувствовать себя совершенно разбитой, когда они лежат вместе после их первого раза, а она все портит.       – Это нечестно, – шепчет Инеж, когда наконец может набрать достаточно воздуха, чтобы произнести хоть слово. За этим следует жалобная икота вперемешку с влажным шморганьем. Из носа у нее течет как из крана, в голове стучит, а в горле першит.       – Что? – спрашивает Каз. – Неужели я...       – Ты... – Инеж делает глубокий прерывистый вдох, пытаясь снова взять себя в руки. – Ты ничего не сделал. Я просто... ты такой красивый, Каз. Ты знаешь это? Ты только что подарил мне нечто такое прекрасное, частичку себя, чего я никогда не смогу тебе дать – ты никогда не будешь у меня первым. А я хочу, чтобы был.       Она снова разражается отчаянными слезами.       Каз сильный, его руки крепко обнимают ее, он издает успокаивающие звуки и покрывает ее лицо нежными поцелуями.       – Инеж, – шепчет он ее имя, как молитву, как делал это раньше. – Я... у тебя когда-нибудь раньше было это с кем-то, кто тебя любит?       Эта мысль заставляет ее замереть в его объятиях. Конечно, нет. Откуда? Никто из мужчин до этого даже не знал ее имени, как они могли любить ее?       – Значит, для нас обоих это впервые, – говорит Каз, вытирая большим пальцем слезы с ее щеки. – Я тоже никогда не был с кем-то, кто любил бы меня.       Инеж на мгновение задумывается об этом, о мягкости его слов, о нежности его прикосновений.       – Ты знаешь, что это не одно и то же, – говорит она.       – Для меня так и есть, – Каз сжимает челюсть с видом, которое она слишком хорошо знает. Как на работе, когда он отдает приказ и не желает слушать возражений. Когда он знает, что прав, а у остальных есть выбор – подчиниться или уйти.       Инеж не собирается уходить.       – Обещаешь? – спрашивает она, ее дыхание прерывистое от слез и заложенного носа, и в данный момент ей трудно поверить, что Казу может нравиться такое зрелище.       – Обещаю, – говорит он, снова целуя ее в лоб.       Инеж качает головой, не понимая, как один и тот же человек может быть таким бессердечно жестоким с ней, таким непочтительным и насмешливым, а потом разворачиваться на сто восемьдесят градусов и говорить подобные вещи. Это не имеет смысла, но у нее нет сил искать смысл.       – Скажи это еще раз, – просит она, прижимаясь к его телу.       Каз улыбается, нежно качая головой.       – Ты даешь мне все, что я хочу, – говорит он и протягивает ей руку.       Инеж переплетает их пальцы и почему-то чувствует себя так, будто это прощание, будто он делает жест, чтобы положить всему конец. Но это абсурд. Она знает, что это абсурд, это просто голоса из ее прошлого нашептывают ей отравленную ложь.       – Иногда, – говорит Инеж, глядя в потолок, который представляет собой ночное небо, кроны деревьев и палубу "Призрака", слитые воедино. – Иногда я тебе не верю.       Каз кивает.       – Разумно, – говорит он. – Иногда я лгу.       От этих слов веет холодом, словно он окунул ее в воды, от которых они бежали. Инеж думает, что если бы посмотрела сейчас, то гавань могла бы снова оказаться в комнате с ними, и это была бы вовсе не вина Каза.       – Но что ты сказала раньше? – он поворачивается, чтобы посмотреть на нее, но Инеж упорно не сводит глаз с нелепо соединенных изображений у них над головами. – То, что я делаю, имеет больше значения?       Он прав, и маленькая упрямая часть ее души негодует по этому поводу. Не было бы палубы корабля, на которую можно было бы смотреть, если бы он не купил для нее этот корабль. Ее свобода, предоставленная без всяких ожиданий. Ее общество, принятое не в качестве оплаты, а как дар, который она хочет ему преподнести. Все те люди, с которыми они вместе расправились, и люди, которых они освободили за последние полтора года. Его слова могут ранить, но его действия убийственно просты.       – Я просто... – Каз, наконец, переводит взгляд на звезды, ветви и доски, которые не должны соседствовать друг с другом. – Надеюсь, ты не ожидаешь, что я буду таким, когда мы увидимся, – говорит он.       – Я знаю, кто ты, – отвечает Инеж, сжимая его руку, которую все еще держит в своей. – Это реально, и в то же время нет. Это... я не знаю. То, что у нас есть по счастливой случайности. Те, кто мы здесь, мы – другие.       Каз кивает, поворачиваясь, чтобы встретиться с ней взглядом.       – Что, если я все еще не смогу сказать, что люблю тебя?       Инеж качает головой.       – Тогда просто покажи, – говорит она. – Покажи мне это, и я поверю.       Каз наклоняется, чтобы поцеловать ее в кончик носа, и это самое нежное прикосновение губ, которое она когда-либо чувствовала.       – Ты знаешь, почему это происходит? – спрашивает он, и Инеж не может сдержать улыбку, расплывающуюся по ее лицу.       – Думаю, да, – она с волнением приподнимается и протягивает руку за письмами, которые оставила на своей койке.       Инеж чуть не вскрикивает от разочарования, когда мягкий свет свечей исчезает, а ее взгляд погружается в темноту. Ей не нужно зажигать фонарь, чтобы понять, где она, чтобы почувствовать корабль, который покачивается на волнах. Чтобы понять, что эта кровать более узкая и совершенно пустая.       Инеж хочет что-нибудь сломать, хочет вонзить свои ножи, а затем и кулаки в твердую стену. Бывают и более неприятные способы проснуться, но этот ошеломляюще отвратителен.       – Святой Иосиф, – молится она, закрывая глаза и представляя себе икону с позолотой, которую прислала ей мать, на которой изображен мужчина с темной бородой и морщинистым лицом. – Верни меня к нему.       Но Инеж проводит остаток ночи в мучительном бодрствовании, а ее молитвы тонут в море, как камни. И когда ей удается выкроить на сон несколько часов на следующую ночь и на последующие, она не находит Каза в своих сновидениях. Только длинные, запутанные задания, которые она не может выполнить, которые задают люди, которым все равно.       Инеж так скучает по Казу, что, когда "Призрак" пришвартовывается в Пятой гавани, все, что она может сделать, это не сорваться с места и не помчаться в Клепку. У нее есть другие дела, в первую очередь нужно позаботиться о команде, но она чувствует Каза как маяк, зовущий ее домой.       – Я иду, – шепчет она в соленый воздух. Никто не отвечает.