Разбилось — склеилось

Слышишь, птицы поют, с каждой весной все больше поющих

Мне нравится тут, нравится быть среди отстающих

Мне нравится жизнь, нравится смерть щедрой рукой

Мне нравится ждать, нравится знать, кто я такой

— Гр. Полухутенко, «Весна»

Серёжа лежит — спиной прямо на траве. В голове шумит белым шумом испорченного телевизора и в ушах шумит ветром. Ветра много в начале августа — воздух быстро пролетает над головой, гоняет листья, колышет траву. И всё это шумит, красивым шёпотом ласкает уши, напевает какую-то свою мелодию. Свои же ладони кажутся небольшими, детскими. Серёжа сжимает в ладони несколько травинок, сдавливает даже не глядя вниз. Не для чего-то, просто так, ради ощущения, ради того, чтобы не потеряться в темноте собственных век. Грудная клетка спокойно двигается вниз и вверх. Со стороны напоминает тоже что-то природное — горы, наверно. Только те недвижимы, а его грудь то опускается, то поднимается. Хотя, наверно тоже могла бы уже быть недвижима. Когда Серёжа открывает глаза, он видит небо. Голубо-розовое, нежнейшее, как мягкое оперение каких-нибудь фламинго. Серёжа, конечно, их никогда не трогал, но почему-то кажется, что они и небо схожи в чем-то. По небу ползут облака-сахарная вата. Серёжа вытягивает руку к ним и сжимает ладонь. Облака далеко, но как же хочется коснуться их, притянуть к тонким губам и откусить зубами. Чтобы ощутить на языке скрипучий сахар. И обрадоваться, ярко улыбнуться. Детский восторг. Такой неповторимый, единственный, один на всю человеческую жизнь. Свой такой момент Серёжа давно испытал. Остается только наблюдать за такими моментами других. — Как думаешь, а он бы любил сахарную вату? Шуршит трава, но не из-за ветра. Дима, лежащий рядом спиной на траве, не быстро поворачивает голову и смотрит на лицо Горошко, виднеющееся из-за колосьев травы. — Мне кажется, да. Все любят сахарную вату. — А если бы у него была аллергия на сахарную вату? Ему так грустно было бы смотреть на такие облака, он бы хотел их скушать. — Он ведь совсем маленький, не смог бы дотянуться, — Дима опять шуршит и смотрит на плывущие медленно облака. — Но ведь это грустно. Я бы сделал всё, чтобы он дотянулся до облаков ради его счастья, — Серёжа закрывает глаза и губы слегка трескаются, растягиваясь в тоненькой нитке улыбки. — А когда он бы дотянулся до облаков, он бы схватил их маленькой ладошкой и потянул бы ко рту. И попробовал бы эту сахарную вату. Впервые в жизни, представляешь. Дима садится посреди огромного, кажущегося бескрайним морем, поля с зелёными длинными колосками. Руки где-то у коленей, мягко и неприкаянно лежат. — Но ведь у него аллергия. Ты позволишь ему съесть то, чего ему нельзя? — Я хотел бы, чтобы в его жизни был этот момент первой сладкой ваты. Даже если потом он никогда её уже не попробует. Волосы Димы очень мило ерошатся ветром. Серёже нравится смотреть за тем, как тёмные кудри подлетают чуть вверх, подергиваются так смешно и правильно. Серёжа много думает. Губы ноют сильнее — нужно найти в доме гигиеничку. Чеботарёв утыкается носом к коленям и закрывает глаза. В волосах продолжает по детски играть ветер. Ветренная маленькая ладошка ласково тянет локоны в одну сторону. — Думаю, так было бы правильно. — Ага. На том и заканчивают. И голоса их уносит шум. И ветер. Ветер всё уносит, даже облака-сахарную вату. Серёже очень грустно из-за этого.

***

Кожа покрывается цыпками. Губы леденело дрожат, наверно уже синеют. Вылазить Серёжа не хочет. Влага окутывает всё тело по самые плечи, которые едва-едва видны из под воды и дрожью запускают круги по воде. Прохлада забирается под позвоночник, проникает в тело. Пятки щекочет илом, Серёжа шагает по мягкому дну и проваливается своими длинными ступнями куда-то под песок. Замирать не хочется, хочется идти и смеяться от этой щекотки. Дима рядом постоянно и тянет свои руки под водой к его рукам. Мягко, как мягко это озёрное дно, улыбается, смазано, словно на картине. Он поддерживает, он с ним каждую секунду его существования. И Серёже так действительно спокойно. Хорошо. Ладонь проводит по воде резко, отрывисто и брызги летят во все стороны. Попадает и на него самого, прохладные капли стекают по щекам и бодрят, но больше конечно оседают на димином лице. Серёжа громко-громко хохочет на всё это озеро. Открыто, ярко, с надрывом, с отчётливо слышным «ха-ха-ха». И Дима тому улыбается, пальцами вытирая воду с глаз. И сам ведёт рукой также, забрызгивая Серёжу. — Ах ты! — кричит он и принимается бить руками по воде, водить ими быстро-быстро, создавая сотни тысяч маленьких булькающих пузырьков. Дима заканчивает за собой эту битву и просто накидывается на Горошко, падая с ним к мягкому дну вместе, создавая в воде отдельный взрыв. Серёжа хохочет даже в воде и из-за рта вырываются пузырьки.

***

Дима кладёт ему на плечи махровое полотенце и Серёжа как-то в миг ощущает, как приходит тепло. Ладони задерживаются на плечах чуть на подольше, Чеботарёв словно боится их отпустить, но что-то перебарывает внутри себя и всё же убирает. Садится рядом с ним на песок и смотрит на небольшое озеро рядом с лесом. Спокойно моргает, глядя на то, как с челки и мокрого носа капает на жаркий нагретый солнцем песок. — Так тихо, — Серёжа подрагивает от холода, что ползет змеёй по спине всё ещё. Он изломано улыбается, переводит голову на Диму и глаза его прикрываются в спокойствии. — Да. Непривычно. — Дим, — Серёже хочется, чтобы муж повернулся и посмотрел на него. — М? — Спасибо, что увез. Мне так было плохо, а сейчас... Полегче. Даже не дергаюсь почти, — замечает не доверчивый его взгляд и хихикает. — Дрожу от холода, не переживай. — Это хорошо. Очень очень хорошо, — доносится от Димы в ответ и он опять поворачивает свою голову на озеро. Молчит. Серёжа тоже молчит, нежно смотря на водную гладь, что всё ещё расходится и будто до сих пор бурлит после них. — Я правда думал, что мы все вместе умрём. Сначала он, потом ты, потом я, — всё таки говорит Чеботарёв минуту спустя. Серёжа хлопает глазами, увлечённо разглядывая погрубевшие от эмоций черты лица. — Мне всё ещё кажется, что какая-то часть нас умерла. Понимаешь? — Ага. Крохотная, но важная часть. Но с другой стороны, знаешь, — Серёжа ставит руки за себя, упирается ими в мягкий и горячий песок. Полотенце медленно ползёт с плеч, почти спадает, держась на честном слове. — мы всё равно живём. Я сейчас это так остро ощущаю. Мы живем, дышим воздухом, лежим в поле, купаемся, очень явно существуем. Он бы тоже мог так, но он... — голос затихает. — Серёж, — и вновь его ладонь на плече. Серёже так нравится этот жест, что брови изламываются с искренней трогательностью. — я помню, что говорил психолог и не хочу запрещать тебе говорить о нём, но ты уверен, что тебя эти размышления не ранят? Мне важно знать, что тебе не становится хуже. Ты же понимаешь, что состояние пока ещё не совсем стабильное? — Да-да, конечно, Дим, — рукой касается руки Чеботарёва и отводит свой трогательный взгляд в сторону, к воде. — Мне кажется, что это не ранит. Немного... Тоскливо, но не так больно как раньше. И я не хочу просто забывать о нём. Это же всё ещё наш ребёнок. — Конечно. Серёжа улыбчиво кивает. Рука всё ещё на родной ладони, отпускать никто не хочет. Оба этому рады. — Мне приятно думать о том, как бы он был. Как выглядел бы, что кушал, что любил бы из игрушек. Мы ведь могли бы также с ним приехать на дачу — он бы топал по нашему дому, понимаешь? Бегал бы с машинками там или игрушками кидался, — усмешка скрипучая, как падает. — или вот даже на озере бы с нами был. Брызгался бы много-много, плюхался в воду. У Димы на лице смесь эмоций. Он подопускает голову и выдыхает длинный тяжёлый, вобравший в себя тяжесть всех этих ужасающих дней что они пережили вдвоём и порознь, выдох. И вновь мимика его выдаёт улыбку, губы плотно сжимаются и лишь уголки губ галочками вверх встают. А Серёжа придвигается поближе, льнет к его рукам и телу и утыкается холодным лбом в уже нагретое солнцем плечо. Волосы-завитушки абсолютно мокрые щекочут димину кожу, он раз вздрагивает. — Ты бы забрызгал своего ребёнка? — спрашивает Горошко глухим как бы подводным голосом. — Нет. Рука идет по голой худой спине, поглаживает выступающие позвонки. Дима не открывает глаз и дышит с усилием через нос. Тяжковато. — А он бы тебя да, — хохочет в голос Серёжа. И Дима гладит его по спине, скрывая своё лицо где-то в его шее, ощущая как дрожью по телу Горошко идёт ревущий надрывный смех. Диме хочется также открыто показывать эмоции, но у него смех точно не выйдет. Будет вой, пугающе громкий и истеричный. Дима его в себе проживает, чтобы не беспокоить Серëжу. Ему по прежнему не так хорошо, как могло бы, поэтому пока что он будет крепкой стеной для супруга, что пережил такое огромное и ужасное. А потом и его раны залижут. Вместе.

***

Пахнет деревом и краской. Из слегка заляпаных окон веранды веет запахом цветов с ближайшего поля — того, где они с Димой лежали не так давно, веет запахом озера с которого они с Димой пришли не так давно. Пахнет ими двумя. Серёжа в этот запах закутывается как в тёплый плед, что сейчас тоже на его плечах лежит. Он поджимает ноги, прижимает их ближе к себе и накрывает тёплой шерстяной тканью свои голые ступни. Вдалеке что-то гремит — глубоко так, грузно. Серёжа щурится, видя как ползет совершенно не сахарное, а огромное тёмное облако, гремящее своим следом. — Гроза будет. — Ага. Скрипичие половицы прогибаются, Дима шершаво шумит тапочками, лениво ведёт правой-левой подходя к диванчику и Серёже. Он поднимает на него голову и улыбчиво ведёт, кивком приглашая сесть поближе. Дима садится и Серёжа тут же опускает голову на его плечо. Глаза устремляются на окна за которыми темнеет и шумит. Первый раскат грома бьёт по ушам как-то особенно. Заставляет передернуться сразу двух, несмотря на то, что Серёжа и Дима оба давным давно перестали бояться гроз и грома. Всё равно дрожь катится по телу и не отступает пару мгновений. Дима поправляет рукой серëжин плед, натягивая его получше. А сам Серёжа высвобождает руку и накидывает плед слегка криво на плечо Димы и тыкается к нему ещё ближе. Глаза мужчины после этого окончательно закрываются, хоть и вздыхает он не особо спокойно. — Он бы, наверно, боялся грозы. Прятался бы в доме. Мы же были бы с ним рядом, да? — Конечно. Всегда рядом, — Дима по прежнему не открывает глаз. Он не видит того, как Горошко опускает руку к своему животу даже не глядя, по прежнему смотря на густые чёрные тучи. На лице нет надрывной улыбки, губы не лопаются под натиском излишне резкой мимики. Лицо спокойно. — Всегда. Даже теперь. — Серёжа. Нам ведь надо его отпустить, — говорит Дима смотря точно на него. Серёжа смотрит на окна и не двигается, выглядит как моргающая статуя. Чеботарёв сглатывает и немного нахмурившись опускает руку к серëжиному животу, переплетает пальцы с его пальцами. По крыше начинает тихонечко постукивать небольшими каплями холодно дождя. Уже не вдалеке, близко, раскалывается гром, бьёт во всю силу. Но ни Серёжа, ни Дима не дрожат. — Мы отпустим. Но он навсегда останется нашим ребёнком, — Дима видит, как глаза Сережи наливаются болью и тоской от того, что не случилось, что просто прервалось, хотя обещало быть прекрасным. Он видит, как внутри Сережи волнами идёт это всё. — Мы его не забудем. Отпустим, но не забудем. Пожалуйста... Сверкает молния. В небе она бьёт быстрым разрядом. Также быстро Серёжа болюче утыкается Диме в грудь и сразу начинает выть, плача большими каплями, почти такими же, как и дождевые, громко стучащие по потолку. Его уже не трясет, но он хватает своими худыми пальцами Диму за футболку, за кожу, царапает, прижимаясь теснее, ища в нём поддержки. Дима её даёт, полностью закрывая собой кажущегося сейчас таким крохотным Серёжу, скрывая его от целого мира, от раскатов грома, от запаха и шума травы, от холодной воды озера. И от смерти. От ребенка уже ушедшего и никогда не сумеющего пробежать по дачному дому, искупаться в озере, поиграться с игрушками и быть между ними — укрытым пледом, трясущимся из-за страха грозы, осознающим, что папы, обнимающие его пока небо вновь гремит, обязательно защитят его и не дадут в обиду. — Не забудем. И отпустим. Голос за громом и шумом дождя всё равно слышен отчётливо. И Серёжин вой становится на тон тише.