В аду

"Представь, что начнётся, если демоны начнут доверять друг другу."

***

В аду пахнет сыростью, затхлостью, чем-то очень несвежим, неприятным и отвратительным. От этого запаха хочется куда-то сбежать, выйти в ближайшую дверь, на свежий воздух, либо же открыть хотя бы одно окошко, усесться рядом с ним и просто подышать, успокоившись. Страшно осознавать, что бежать элементарно некуда, ни дверей, ни окон здесь нет, свежему воздуху тут не бывать никогда. Еще страшнее осознавать, что Кроули дома. Ад — его приют, то место, где он и должен быть, наверное. Земля таковым местом никогда не была и не станет. Там он всегда находился временно, пусть и достаточно долго. Понимал всё равно, что рано или поздно придется снова нырнуть с головой в этот удушливый смрад помойки, пристанища всех нечистых и грешных мертвецов, всех падших и свергнутых, всех самых низших и отвратительных существ. Кроули старается не дышать слишком часто и не вдыхать полной грудью. Ему и дышать не нужно. Просто он привык за шесть тысяч лет, что дыхание является физически необходимой функцией его "сосуда", той оболочки, которая стала временным вместилищем для его грешной души. Глаза, что ранее были скрыты на постоянной основе за линзами солнцезащитных очков, теперь открыты для обозрения. Он наконец показывает свою сущность. Он змий. И тонкие зрачки вещают об этом вполне доходчиво. Хотя в аду и так все знают, кто такой Кроули (как-никак, он пример для подражания, учитывая все его деяния, прописанные в отчетах, пусть они и не всегда были правдивыми), ранее он скрывал желтые глаза и тонкие зрачки. Наверное, на глубине души этот демон надеялся оставить в себе хоть каплю былой святыни. А сейчас этого уже не нужно совсем. Всё-таки тот, ради кого он оставлял и теплил внутри себя остатки светлой натуры, теперь не с ним. Он никогда с ним не будет. Надеяться на подобный союз было, скорее всего, опрометчиво и очень глупо. А теперь уже никаких надежд не осталось. Они разбились, так же, как и темные очки. Тёмные очки остались в прошлом, как и те воспоминания, что плотно связывали с человеческим миром, который был таким любимым для Азирафаэля. Он обожал блинчики, суши и хороший алкоголь, а ещё книги, старые, новые, любые. Они не откликались в Кроули, он не понимал, зачем обкладываться «трупами деревьев», трястись за их состояние и собирать их. Но пришлось принять это, поскольку оно было любимо Азирафаэлем. Удивительно, как сильно он повлиял на Кроули, заставил того поверить, будто его – грязного шелудивого змия – возможно полюбить и принять настоящим, а не прилизанным, готовым вечно жертвовать и прогибаться в угоду чужим желаниям. В голове особенно сильно отпечаталось то, что Азирафаэль, не спросив разрешения, перекрасил машину в приторный жёлтый цвет, потому что того захотел, и плевать было на мнение Кроули. Он проводит рукой по голове, волосы на которой теперь особенно короткие, потому что впечатлять новыми образами больше некого и так просто-напросто удобнее работать. Кажется, подобная стрижка популярна у полицейских на Земле. Ещё совсем недавно Кроули мог преспокойно рассказать про последние веяния моды, а теперь он с трудом назовёт правильно свою же причёску. Она не имеет смысла в аду, как и любые любимые вещи. Работа нудная, она заполоняет разум и ничего не оставляет. Кроули определённо именно это и необходимо – он жаждет раствориться, исчезнуть, слиться с чем-то, лишь бы чувство одиночества и брошенности отошло на второй план и отпустило, перестало лёгкие перегрызать диким зверем. А ведь лёгких, в сущности, нет. В аду не имеется ничего материального, но боль не уходит. Она сливается с несчастным Кроули и напоминает ему о целых тысячелетиях, отданных и посвященных не тому существу. Оно преспокойно могло бы заправлять в аду, поскольку умело мучить. Кроули сам себя удушить и удавить готов за эту слабость. Хотелось бы ему быть бесчувственным демоном, который не умел бы ни любить, ни сострадать, ни жалеть, ни тосковать. Но он какой-то другой. Нечто светлое в нём неизбежно осталось с того самого дня, как он пал. И вычленять это из своей натуры Змий не спешил. Видел ведь, что это помогало найти точки соприкосновения с любимым ангелом. А теперь сохранять и теплить эту часть своей натуры уже нет смысла. Но Кроули просто не может от этого избавиться. Он привык быть таким. Чем-то средним между раем и адом. Злом с маленькой капелькой добра. Азирафель казался ему похожим. Добром с капелькой греха. И вместе они могли бы идеально и гармонично дополнять друг друга. Если бы всё правда было так, как Кроули себе представлял и воображал. Азирафель оказался совсем не тем, с кем можно было бы разделить оставшуюся вечность, идя вперёд рука об руку. Просто потому, что ангелу это оказалось не нужно. Кроули не нужен тому, в ком сам нуждался гораздо сильнее, чем в кислороде. Демон кривится, шипит по-змеиному и щурится. Его почти трясет от осознания собственной никчемности и того, насколько он жалкий, будучи отвергнутым. Об этом не хочется думать. Быть слабым — это не то, чем можно гордиться. Однако пожалеть себя, уподобившись смертным, с которыми он провёл тысячи лет бок о бок, просто необходимо. Кроули понял, как приятно иногда пожалеть самого себя. Жалостью к себе можно немного подлечить раны и просто отвлечься. Это действительно помогает даигаться дальше и функционировать. — Опять страдаешь по своему ангелу? Слышится тяжёлый и холодный голос Вельзевула, снова сменившего внешний пол с женского на мужской. Подобное, вроде как, было приколом князя, пытающегося разбавить серую рутину. Он менял половые признаки и все это принимали с лёгкостью. Невольно Кроули вспоминает Азирафаэля и его реакцию на Ашторет. Он скривился, сказал, мол, пусть и «обратиться» в женщину было умно, но стоило придумать нечто другое, менее радикальное. В итоге радикалом оказался ангел. А Вельзевул не унимается: — Значит – страдаешь. Опять. — Что ты хочешь? Я выполнил работу. — И продолжил пускать сопли на того олуха. — Не называй его так. — Как мне его назвать? М? И почему ты продолжаешь его защищать? Мне напомнить, кто выбрал не «вашу сторону», а небеса? Сними розовые очки и оглянись вокруг! Рядом его нет, он бросил тебя и не передумает. Знаешь, почему? Кроули не отвечает – он не горит желанием продолжать этот разговор, но и уйти не позволяет аура Вельзевула, вокруг которого роем летают мухи. Некоторые из них вальяжно садятся на кожу Кроули, но тот их не отгоняет – жалость какая-то просыпается, да и просто складывается впечатление, будто «подопечные» князя его приняли. А сам он продолжает: — Потому что все ангелы одинаковые эгоисты, не умеющие ценить ничего, кроме мест попрестижнее и похвалы от начальства. Ангелы как люди, но хуже, потому что не могут в анализ, не осознают, насколько глупа воля Богини, не понимают, почему демоны пали. Знаешь, что думают ангелы? Будто все мы оказались в этой дыре из-за отвратительных поступков. А, в сущности, каждый из нас пал из-за ерунды. Вот, ты из-за чего тут? — Задавал слишком много вопросов… — И сучка тебя свергла. Мило, — Вельзевул ухмыляется, щурится и качет головой, а Кроули, насупив брови, опускает взгляд куда-то в пол. Мухи Вельзевула хором жужжат, будто поддерживая во всём слова и мысли хозяина. А демон только молча закусывает щёку изнутри, моментально освежая в памяти моменты, когда они с Азирафелем шли рука об руку против наставлений рая, ада, Люцифера, Богини. Против всех. Двое против всех. Тогда казалось, что у них и правда может что-то получиться. Азирафеля просто хотелось любить. С ним хотелось быть. И порой Кроули думал, что, раз уж такое светлое создание сотрудничает с ним, дружит, не отвергает, не отталкивает, то он примет его таким, какой он есть. А главное — полюбит. И тут же реальность словно бьёт звонкой пощёчиной. Кроули хорошо помнит тот момент, когда его оттолкнули и бросили, не оставив другого выбора, кроме как бросить всё и вернуться в ад. На Земле всё напоминало о тех тысячелетиях, что Азирафель был рядом. Пусть не всё время, но они оставались неизменно близки друг к другу. И казалось, что так будет длиться вечность. Кроули успел привязаться, причём так, как никогда до этого не привязывался, ни к кому. А теперь он один. И для него это так непривычно, что хочется волком выть. Стыдно становится от осознания, что Вельзевул читает его, как раскрытую книгу. — Если не ошибаюсь, именно ты занимался воплощением плана Господнего по созданию вселенной. И где же их благодарность? Чем они тебе отплатили? — Вельзевул ненарочно жужжит и тянет отдельные звуки в словах, склонив голову на бок с долей жалости и презрения. Кроули не знает, что отвечать. Он действительно создавал космос, когда-то очень давно. Старался. Работал, как казалось ему, на благо. Не думал даже о благодарности. — Никто из нас не сделал ничего сверхъестественного, но мы вынуждены гнить тут, в этой дыре, и нарекаемся отбросами, самыми мерзкими существами. Вот какова благодарность небес за наши попытки сделать лучше, — Вельзевул скалится и сплёвывает на пол то ли слюну, то ли кровь, то ли гной, то ли всё вместе. Лицо его покрыто волдырями, которые вот вот норовят лопнуть, поблёскивают в тусклом свете и отзываются фантомной болью у Кроули. Они кажутся болезненными. Слишком. Кроули замечает то, как загнанно и глубоко дышит повелитель мух. Злится. Хотя повода и нет для этого. С чего бы его так волновала эта несправедливость? Впервые за столько лет. Глупо было бы начать об этом рассуждать только сейчас. — И Азирафель ничем не отличается от своей Богини. Он бы никогда не разглядел тебя с правдивой стороны. И не принял таким, какой ты есть. Ты знаешь это и так. Больно жалят воспоминания о самых неприятных словах, сказанных ангелом перед расставанием: "Я тебя прощаю." Он, черт побери, тогда сделал вид, что ему есть за что прощать Кроули. Будто он выше его, раз имеет право прощать и отпускать ему какие-то "грешки". Это причинило нехилую боль. И до сих пор в какой-то степени причиняет. Князь нервно усмехается: — Гавриил почти такой же, но знаешь, что его отличает от твоего Азирафаэля? — Он не мой. — Плевать, всё равно подонок. Так вот, Гавриил никогда не скрывал того, что он конченный эгоист, он никогда не пытался прикинуться «своим». Он открыт. Смотришь и сразу видишь гада, а потом он сам подтверждает свою сущность. Ты готов получить от него удар, потому успеваешь либо врезать первым, либо выставить блок. А твой Азирафаэль прикидывался понимающим и хорошим, а ты ему поверил, приручился, как земная собака. А что в итоге? В итоге не твой Азирафаэль оказался сукой лицемерной. Он не просто неожиданно ударил тебя, он, чёрт подери, пырнул тебя и вспорол брюхо, оставив засовывать кишки обратно. Кроули не отвечает: не знает, как необходимо реагировать на тираду Вельзевула, зачем тот, вообще, затеял этот разговор, чем он обернётся. Правда, уязвимым Кроули себя не ощущал, как и не мучался от необходимости вечно быть «настороже», как то было с проблемным Азирафаэлем, не способным анализировать ситуацию. Он лез к чёрту на рожон, не думал и всегда знал, что его спасут, пусть и утверждали обратное. Пребывание рядом с ним напоминало заплыв по буйной реке на самодельном плоту, то и дело дающим протечки. В любой момент можно было упасть в ледяную воду и захлебнуться там, разорвав лёгкие. — И ты хреново справляешься с тем, чтобы запихать свои кишки обратно. Будто в подтверждение слов Вельзевула одна из его мух заползает Кроули под рубашку, принимается ползать по животу и агрессивно жужжит, будто ища там уродливые раны или кошмарные шрамы, вызывающие тошноту. Правда, ничего подобного Кроули не заимел, пусть и постоянно рисковал собой ради другого. А теперь этого не требуется. Наверное, потому что Вельзевул напоминает мощный боевой корабль, уверенно рассекающий ледяную воду и не требующий постоянного надзора. Это существо твёрдо анализирует ситуацию, умеет думать и не действует импульсивно, а ещё не привыкло к постоянной страховке, потому не ждёт ни помощи, ни поддержки, как и лжи. Вельзевул рубит правду матку и насилует своей честностью кровоточащее сердце Кроули: — Ещё немного и сам будешь как настоящий грешник. — Это плохо? — Меня тошнит от твоей кислой рожи. — Уж прости, но ничего не могу с этим поделать! — Кроули беспечно огрызается и совершенно не думает о последствиях. А ведь с Азирафаэлем приходилось взвешивать каждое слово и подолгу продумывать темы, чтобы не обидеть и выставить себя в правильном свете. А рядом с Вельзевулом не страшно быть настоящим – он (теперь уже именно он, а не она) не отвергнет, просто усмехнётся: — Зато я могу. — Что? — Я могу засунуть твои кишки обратно, Кроули, и зашить тебе брюхо так, чтобы из него больше ничего не выпадало. И почему-то эти холодные, как лёд, слова, не пугают, не отталкивают, не отвращают. Кроули вдумывается в каждое слово. И начинает казаться, словно не так уж и плохо было бы довериться ему, архидемону. Во всяком случае, терять Кроули уже попусту нечего. Он и без того потерял всё, что мог. Кроули поднимает свои змеиные глаза на Вельзевула. Он привык носить очки. И потому ему кажется, что проскользнувшая в мыслях яростная мольба: "Зашей меня, заштопай, как обещал! Я устал разваливаться!" — останется незамеченной. А лорд тьмы эти слова считывает, как по субтитрам, снимает их с сетчатки, осознаёт и внимает. Вельзевул всё наклоняет голову в случайные стороны и присматривается, то шурясь, то широко распахнув веки. Кроули не видит смысла отводить взгляд. Однако не смеет отрицать, что испытывает определённую неловкость. Мухи Вельзевула своими щекочущими лапками возят по коже, которая, пусть не ощущается уже как земная оболочка, однако всё равно оставляет за собой право быть чувствительной и покрываться мурашками. Кроули спокоен, по крайней мере, гораздо спокойнее, чем за все годы, когда приходилось кататься на эмоциональных качелях вместе со сложным и до невозможности нестабильным Азирафелем. Архидемон делает шаг назад и незамысловатым движением ладони зовёт за собой. И Кроули моментально поддается, идет следом, поймав себя в этот же момент на неоправданном желании вцепиться в спину повелителю мух, сжать того в руках, схватиться, как в спасательный круг, как за последнюю надежду на спасение.