новая надежда

В уединенном уголке массивного поместья «Бабочки», среди густо раскинувшихся стен сумеречных мрачных коридоров, находится палатный номер, где тянутся дни изнуренного молодого человека. С тех пор как его мир рухнул вслед за утратой, все это время, которое он проводит в стенах своей палаты, царит подавленная тишина, нарушаемая лишь нечастым пением птиц за окном и периодическими визитами медицинского персонала. Парень уже и не помнит, когда в последний раз проявлял интерес к еде – каждая попытка что-то съесть заставляла его задыхаться под грузом вины, лежащей у него на душе. Кусок в горло не лезет, желудок скручивается от одной только мысли о пище, а разум полностью поглощен беспокойной игрой вспоминаний и сожалений. В его голове бесконечным потоком звучат воспоминания о любимой младшей сестре – ее милое личико, ее приятный звонкий голосок, темные и шелковистые пряди волос и то, как она беззаботно когда-то в детстве металась по полям вокруг их небольшого дома. Теперь же эти воспоминания вызывают лишь боль и самоуничтожительные мысли. Танджиро винит себя в том, что не защитил ее, что оставил одну в решающий момент битвы. Пока смерть его сестренки кажется ошибкой, которую он мог предотвратить, его сознание отказывается принимать еду и сон как реальность. Разумеется, спать тоже невозможно. Ночи проходят в непрекращающимся ворочании, а бессонница стала его чуть ли не постоянной спутницей. Юноше часто снится Незуко, во снах она такая живая и настоящая, что каждое божье пробуждение становилось новым очередным ударом – возвращение в мир, где ее больше нет. Мальчишка абсолютно отстранился от всех, кого знает. Беседы, даже короткие и строго по делу, стали невыносимым бременем. Каждое слово, адресованное ему, напоминало о том, что сестра уже никогда не произнесет ничего подобного. Парень чувствует каждую минуту своей изоляции, но покидать ее не может – страшится. Под наблюдением здешних медиков он медленно восстанавливался от телесных ран, однако его душевные раны кажутся неизлечимыми. Самообвинения, рой вопросов «что, если бы…», и мучительные воспоминания заполняют каждый уголок его сознания. Камадо неоднократно пытался найти в себе силы простить себя, искал пути возрождения из пепла своего горя, но новые дни в палате поместья Шинобу были напоминанием о том, что некоторые вещи могут быть потеряны безвозвратно.

***

На пороге палаты, залитой мягким светом бледной луны, появилась фигура. Стать его прямая, а волосы легли темной волной на лоб. Раздвижная дверь сдвинулась с места, нарушая монотонный звук покоя, поднимая взгляд Танджиро. В проеме он увидел того, кого увидеть даже и не думал. Хашира воды молча стоит, казалось, колеблясь в своем намерении, а его глаза, цвет которых напоминает глубину морского дна, устремились на юного охотника. Вскоре седзи закрывается за его спиной, преграждая путь назад, а взор Камадо вновь приковывается к постельному белью. — Жалкое зрелище, смотреть на тебя тошно, — строго и решительно произнес Гию, ступая вперед. Слова его прозвучали жестко и могли быть восприняты как укол, но в его голосе сквозило нечто большее, чем просто раздражение или отвращение; они дрогнули от невидимого бремени. Днями ранее он не мог заставить себя прийти, слишком много было неуверенности, слишком много сомнений – было ли правильно видеть Камадо в таком состоянии, мог ли Томиока утешить или только усугубит боль. Но теперь, находясь здесь, стоя перед разбитым мальчишкой, его собственное сердце стучит в предвкушении и страхе. Каждая минута, проведенная в раздумьях за пределами этой комнаты, весела на Гию, заставляя внутренний голос кричать о необходимости действовать. Когда слова уже были сказаны, и жесткость их ударила по пространству маленькой палаты, Хашира, наконец, вновь поймал взгляд своего товарища. Глаза юноши наполнены туманом горя и мучительным пониманием тона, с которым он высказался. Томиока в одно мгновение почувствовал, что хочет оторвать себе язык, покаяться, объяснить, что его слова были неким криком души, обращенным исключительно к самому себе, к своей неспособности помочь, к своему страху, что он уже опоздал, что не был здесь, когда это нужно было изначально. — Извини, не нужно было мне это... Темноволосый устремил взор на товарища, уже готовый продолжить свой поток извинений и объяснений, но встречный жест руки остановил его. Рука Танджиро, слабо поднявшаяся, на мгновение зависла в воздухе: ее движение было таким непринужденным и тихим, словно предостережение, что больше слов ему не нужно. Уголки совсем мальчишеских губ слегка задрогали, и по лицу пробежала улыбка – первая за огромное количество дней и ночей мучений. Это не радостное сияние, к которому привыкли его друзья; его улыбка усталая и тяжелая, словно сама жизнь отложила на него свой отпечаток. — Нет, господин Гию, вы правы. Это в самом деле жалкое зрелище, — его слова прозвучали чуть горько, чуть иронично, разряжая напряженную атмосферу палаты слабым, но горестным смехом. Томиока, едва замешкавшись, осторожно переместился на соседнюю пустующую койку – настолько близко, насколько позволяют условия их отчуждения последних дней. Он сел, опустив взгляд, будто боясь причинить боль одним лишь взором, но затем не смог удержаться и начал внимательно разглядывать юношу. Его глаза медленно заскользили по изможденным чертам лица напротив; они разглядывают его как новую картину, полную скрытых смыслов и недомолвок, которые Хашира стремится разгадать. Есть что-то невыразимо болезненное в этом пристальном наблюдении, в тихом осознании того, как много его товарищ потерял в этой, казалось бы, бесконечной паузе жизни. Сердце Гию сжимается от боли – от боли от того, что в прошлом видел последствия столь непоправимой утраты. В прошлом он видел самого себя. Однако его маска непроницаемости не треснула ни на мгновение; никакие чувства не выразились в его жестах или мимике. Он изучает Камадо, пытаясь найти слова, которые могли бы принести хоть каплю смысла в безрадостное существование мальчишки, стараясь оставаться крепкой и невозмутимой скалой в этом вихре чувств и эмоций, который они оба сейчас переживают в этой мрачной палате. Сейчас, сидя на белой, неприветливо скрипящей больничной койке, Танджиро чувствует себя раздавленным весом беспомощности. Его взор, устремленный себе в сложенные в замок на бедрах руки, полон самоукора и разочарования в самом себе. Он видит себя маленьким и слабым, насколько только можно представить, особенно на фоне Гию, который кажется столпом силы и решительности. Глядя на свои исцарапанные, мозолистые пальцы, покрытые повязками, он размышляет, как недостаточно он сделал, как мало действий он предпринял, что его жизнь не имеет той же ценности и воли к борьбе, что и у других. Томиока, все еще наблюдающий за ним, воспринимает ситуацию совсем под другим углом. Он видит перед собой не неудачника или пораженца, а смелость в чистом виде. Для него его товарищ не просто выживший. Он человек, сражавшийся со смертельными ударами судьбы и все еще державшийся здесь, в этом мире, несмотря на такие потери и физическую боль. Юноша еще не сдался, он продолжает дышать, мыслить, присутствовать – и все это очевидное свидетельство неимоверной внутренней силы, которой Хашира только может восхищаться. Тем не менее, он старается не выдавать своего восхищения и сочувствия, держа эмоции под контролем. Его лицо остается неподвижным, лишь глаза иногда выдают его настоящие чувства – озабоченность, заботу, и ту боль, которая появляется при виде страданий Камадо. Он в самом деле переживает за его состояние. При каждом вздохе юноши его сердце пропускает удары, и он ловит себя на мысли, что, возможно, в прошлом он сам бы нуждался в словах утешения не меньше этого мальца. Томиока видит в нем не жалкое зрелище, а борца, который просто нуждается во времени, чтобы осмыслить и принять вызовы, выпавшие на его долю.

***

Свет, проникающий через тонкие шторы больничной палаты, все еще окутывает все вокруг бледным светом, создавая прозрачную ауру вокруг двух фигур. Они сбились со счета, скольки времени они сидят вот так, молча. Кажется, минут десять?... Это не имеет особого значения, по крайней мере для Танджиро. Сейчас он не чувствует себя одиноко, находясь в одном помещении с Гию, но и не чувствует себя лучше. Ему просто... стало немного спокойнее? Охваченный кратким порывом решимости, он резко встал, пытаясь выражением своего действия отбросить кандалы слабости, которые так долго держали его в постели. Но реальность отреагировала быстро и жестоко. Его мир тут же пошатнулся, а привычная уверенность в своих движениях предательски исчезла. Голова заполнилась пустым шумом, лишая его всякой ориентации, а земля, казалось, уходила из-под ног. Тело, истощенное недостатком питания и необходимых витаминов, отреагировало мгновенным головокружением. Зрение на долю секунды помутилось, принося с собой визг в ушах и молнии перед глазами. Ноги Камадо подкосились, как будто кости внутри них растворились, и он начал наклоняться вперед, к неотвратимому падению на холодный пол. Хашира, какое-то время потерявшийся в собственном сознании, среагировал вовремя. Он уверенно обхватил мальчишку за тело, став его собственной опорой. — Простите, я... боже... — парень извиняется, дыша тяжело, слова его насыщены смесью стыда и разочарования. В его глазах теперь стоит отчаяние, видя, в каком он находится нелепом положении. В ответ на это Гию лишь крепче приобнял его, думая лишь о том, как больно видеть Танджиро таким уязвимым. Тот крепко держится за чужие запястья, его пальцы холодные и тонкие, но крепкие в своем страхе отпустить этот единственный столп уверенности, что еще остается у него. Томиока осторожно, но с решительностью обхватил плечи своего товарища, твердо поставив его назад на ноги, как бы проверяя, устоит ли он на них самостоятельно. Он полон несвойственной ему заботы, а его глаза пристально смотрят в лицо напротив. — Как самочувствие? — хоть его голос и звучит спокойно, но в нем чувствутеся скрытая тревога. И Камадо это слышит. Он, балансируя между желанием показаться не хрупким и необходимостью в поддержке, издал выдох и качнул головой в отрицании. — Все в порядке, — произнес он тихо, пытаясь скрыть свою слабость за маской невозмутимости, хотя каждый его мускул и волокно на его лице кричат о противоположном. Гию хмурит брови. — В порядке? — его тон кажется низким и своего рода упреком, показывающим глубокое недоумение. Он не отступает, готов к дальнейшему разговору: — Хотя бы мне не ври. Я не слеп и вижу, как у тебя все якобы «в порядке». Эти слова пробили оборону парня, заставляя испытывать неистовое смущение и стыд и мгновенно покрываться красным цветом его щеки. — Тогда зачем вы спрашивали? — Хотел убедиться, что ты честен со мной. Жаль, что это не так. Хашира, продолжая крепко держать его за плечи, ощущает, как мускулы под его ладонями напрягаются от внутренней борьбы. Он аккуратно подвел мальчишку обратно к краю койки и усадил его на мягкую простыню. — Простите. Я и сам не до конца понимаю, почему продолжаю лгать, просто... — Камадо затих, стараясь подобрать нужные слова, но все, что приходило ему на ум, кажется ему пустыми, более лживыми отговорками. — Не страшно, — выдохнув, ответил Томиока, — я понимаю. Сам когда-то таким же был, — заметно смягчившись он, сказать по правде, этому совершенно не был удивлен. За собой не раз замечал подобное поведение при общении с этим удивительным мальцом. Еще при первой их встрече Гию, думавший, что давным-давно позабыл о таких понятиях как «эмоции» и «чувства», ощутил внутри себя, как трепетает его сердце, когда он глядел на сломленного юношу. Еще тогда в нем он узнал себя. Его он хотел отгородить от той же участи, что постигла и его самого после смерти родной сестры и близких ему друзей. Не вышло. Прислонившись к спинке кровати, парень вздохнул так, будто этот вздох мог вырваться только из самого глубокого уголка души. В его глазах горит неопределенность, слабый свет, который иногда мерцает при мысли о продолжении борьбы, но быстро гаснет при мысли о поражении. Он размышляет о судьбе, о сестре и семье, которых больше нет рядом, стоит ли продолжать это все или отпустить эту боль и уйти. Рядом Томиока, почти неотрывно смотря на него, чувствует странную и тяжелую ответственность за его восстановление, не только физическое, но и духовное. Он знает, что его товарищ нуждается не просто в поддержке; ему требуется новое дыхание, новая цель, которая могла бы вновь зажечь в его глазах искру жизни, сделать его взгляд ясным и твердым, каким он был ранее. Темноволосый осознает, что перед ним стоит задача дать понять, что жизнь еще не кончена и что каждое утро приносит новые возможности и причины продолжать движение вперед. Оба чувствуют, как важен этот момент, как много зависит от того, какие слова прозвучат следующими. Танджиро кажется на грани, готовый разрыдаться от накопившейся боли и усталости, а Гию старается найти слова, которые могли бы поднять его, излечить раны и подарить надежду. Тишина между ними полна невысказанных слов и чувств, каждый из них размышляет о своем пути вперед, пока она не рассеется, уступая место словам, которые в итоге определят их следующие шаги. — Послушай, — инициатором нового диалога стал Хашира. — Я никогда никого не поддерживал в подобных ситуациях, да и в целом тоже, однако... — видя, как он отвел взгляд, Камадо готов поклясться, что тот явно смущен. — Нет, это глупость. Забудь. — Что?! Нет, подождите! — повышает голос мальчишка, хватаясь за кончик рукава хаори Томиоки, что резко подорвался с места. — Пожалуйста, скажите мне, что вы хотели сказать... Гию глядит в эти выраженные темно-красные глаза, что полны едва горящей надежды и невыплаканных слез, понимая: он не в силах совладать с этим напором, не в силах заставить свой жизненно важный орган в грудной клетке биться медленнее. Он принимает собственное поражение, вновь устремив взор в пол. — Я готов быть твоей опорой, щитом или оружием. Я готов без раздумий отдать за тебя жизнь, свою или чужую – значения не имеет. Готов быть рядом, если ты когда-нибудь будешь нуждаться во мне, — сделав короткий выдох, Хашира вернулся обратно на койку, но взгляда на мальчишку так и не поднял. — Иными словами, можешь полагаться на меня. Просто пообещай мне, что ты не сдашься. Услышанные слова все же заставили слезы Танджиро кривыми линиями скатиться по мягкой коже красных щек. До боли закусив нижнюю губу, он обхватывает предплечье темноволосого, подсаживается настолько близко, насколько только можно и утыкается лбом в плечо Томиоки. Тот не двигается, только нежно касается ладонью свободной руки бордовых волос парня. В любой другой ситуации с любым другим человеком, Гию, не задумываясь, тут же бы отдернул руку или, назвав подобные действия слабостью и неуважением к личному пространству, просто ушел бы, но только не сейчас. С ним он никогда и ни при каких обстоятельствах так не поступит. Ему он ни за что не скажет ничего из разряда «не прикасайся ко мне», потому что его прикосновения особенные. Его прикосновения хочется ощущать каждую секунду. Только его голос хочется слышать, только его хочется видеть рядом. — Обещаю, — слышится сдавленный шепот Камадо. — Я не сдамся.

***

В больничной палате царит молчание, тяжелое, как вечерняя дымка, которое заполнило пространство между двумя такими разными, но в то же время такими одинаковыми личностями. Впервые за долгое время один из них ощущает, как его эмоции начинают стабилизироваться, а душа наполняется теплом и уверенностью. В его внутреннем мире зажглась искорка силы, предоставленная чьим-то убежденным в заботе присутствием рядом, и он понимает, что вполне возможно начать идти дальше, не смотря на все накопленное уныние. Второй же клянется себе, что в дальнейшем обязательно сохранит ту самую лучезарную улыбку и тот самый огонь силы в ставшими столь родными глазах. Клянется, что не потеряет и его самого во второй раз, даже если сам будет захлебываться в собственной боли. На себя плевать. Для него самым важным и ценным когда-то стал именно этот человек, который сейчас, наконец, сладко и спокойно спит, улыбаясь чему-то во сне. А может, кому-то?