Пулю ему передай в ответ

– Чего расселись, негодяи? – И голос до боли знакомый, сердцу не дорогой, но тот, что больше всего услышать хотелось сейчас. Вздрагиваю от неожиданности, но чувствую, что улыбка на лице растекается, дыхание понемногу приходит в норму. Оказывается, не всё ещё потерянно. И хочется кинутся в обьятия мужчины, благодарить за то, что жив-здоров, хоть и знаю, что позже нам обязательно достанется за то, что деньги профукали, да еще и кому… Сейчас в голове лишь одна мысль крутится: “Не сработался твой скрипач, хитрого не обхитрить да и фокусы у тебя гнусные. Не прощу.” – Вы поверили, что какому-то сосунку удастся от меня избавится? Иль я тут за красивые глазки уже с двадцать лет Москву под собой держу? – Тон мужчины смягчается под натиском двух пар рук, одни обнимают, вторые – хлопают по плечам, ведь вроде бы и хотелось, а вроде бы “не пацанское это дело мужиков других мацать”. Шурик лишь подрагивающими пальцами сигарету подкуривает, на корточки опускаясь: – И не говорите. Веселый выдался денек, я бы парочку выходных взял да и на речку съездил. В такой вольности конечно было отказано, но вечер того дня выдался свободным, оттого мы с ребятами решили распить бутылку чего-то крепкого у него в квартире для того, чтобы снять накопившееся напряжение и с пустой головой ложится спать. Руневский как пришел в себя, не изъявил желания ехать к отцу за алкоголем, поэтому на помощь пришла лощеная тумбочка в углу старенькой советской кухни, где еще оставался с десяток бутылок “Яблок на снегу” со времен нашего очередного застолья. – А пиво где? – Я брезгливо запустила руки в пыльную антресоль, что местами успела порости паутиной, так как родители Шурика дома показывались редко, а самому парню было и не до уборки. – Королёв всё выхлестал. – Хозяин квартиры без зазрений совести указывает на товарища, стоящего позади и упершегося на дверной косяк, невинно жующего завалившуюся по карманам жвачку. Тот скучающе пожимает плечами, мол “Ну я, и что?”. Морщусь, вспоминая на языке вкус проклятого винища, что напоминало больше мамин прокисший компот, чем алкогольный напиток. Но выхода другого не оставалось, мысли так и кружат надоедливыми мухами в голове, аж блевать охота, оттого и достаю злосчастную бутылку на свет белый. Зацепившись за полувыцвевшую обертку, мне под ноги летит здоровый такой паук. От неожиданности отскакиваю с пронзительным визгом, чуть было не выронив драгоценное пойло. На помощь сразу же приходит Руневский, резко закрывая меня рукой, словно от реальной опасности. По-серьезному нахмурив черные брови снимает тапок с ноги и нагибается, подставляя мелкой страшилке опору. – Каждая тварь это тварь Божья. – Мы все трое остаемся заинтересованно наблюдать за его спиной. Ностальгия по былым годам волной окатывает меня, почти что сбивая с ног от подступающего к горлу тепла. Руневский медленно подходит к окну с тапком зажатым между пальцами, всё по-прежнему серьезный, выдвигает ветхую раму, отправляя насекомое подальше от моих испуганных глаз. Потерявший интерес к происходящему Шурик куда-то отходит, возвращаясь уже с магнитофоном в руках, подаренным ему на один из минувших праздников. Пока я протираю хрустальные бокалы из настенного сервиза от пыли, Королёв нарезает найденную где-то на задворках холостяцкого холодильника докторскую колбасу. Желудки бурчат почти что в унисон, напоминая своим хозяевам, что неплохо наверно было бы покушать чего впервые за день. Помещение заполняет классическая музыка, ни то Бах, ни то Вивальди, кто их разберет. Мы конечно поклонники блатной романтики, с роду такого не слушали, но после пережитого голова гудит от каждого резкого звука, оттого никто не решается и слова произнести чтобы не нарушить долгожданную блаженную тишину. Домой возвращаться не хочется, но небо за окном неумолимо чернеет и тошнотворный шмурдяк в бутылке заканчивается, да и маму оградить от тревог хочется, не думала чтобы, что я тут невесть с кем шляюсь. Уже было закидываю рюкзак на плечо, как в голову врезается неожиданное воспоминание: мы, тот судьбоносный лес и резкая нападка Королёва на “нашего золотого мальчика”. Казалось бы, мимолетное, но пришедшее так вовремя, когда следовало бы во всём разобраться на фоне предшествующих событий и странного, практически одержимого поведения Алтана. Я слегка сбавляю шаг, плавно оборачиваюсь через плечо, гляжу в три пары стеклянных глаз, нахожу средь них одни – те, в чьих черти пляшут и душа, поди, добавки просит, на секунду буквально мешкаюсь, но Королёв подает голос первым, пресекая любые неловкие вопросы: – Ты на меня так смотришь, словно скушать хочешь. – И хохочет так беззаботно, что невольно начинаешь завидовать. Алкоголь, пусть и не самый изысканный, ослабляет тиски страха, пусть и совсем ненадолго. – Расскажешь всё-таки, что тогда в армии произошло, за что под кулаки подставился? – На выдохе проговариваю быстро-быстро, чтобы не передумать. В ответ ожидаю любой реакции: страха? презрения, что старые раны ворошу? Но Королёв в который раз удивляет меня, выдавив подобие улыбки на раскрасневшемся от духоты и горячительных напитков лице, начинает свой рассказ. Лето 1988-го выдалось особенно жарким, что уж говорить о спертом, почти что раскаленном воздухе в казарме на краю мира. Место относительно безопасное, ведь практически все здесь зеленые, пропасть среди них сродни дьявольской удаче. И Королёв был бы благодарен себе за с десяток необдуманных импульсивных детских поступков, вытворенных за время проведенное в армии, что привели его сюда, если бы позволял себе хоть иногда рефлексировать. Оставалось лишь периодически пренебрежительно вздыхать от вездесущего потного зловония вместо того, чтобы давится песком в окопе с ружьем наперевес. Вот и в эту глухую ночь из-за него уснуть не удавалось, парень то долго ворочался в простынях то пекущими от усталости глазами пялился в потолок. Из параллельного угла узкого помещения эхом разнесся храп, врываясь в спутанные полусонные мысли о доме, посиделках за кружкой хмельного пива и блеске искренности в глазах друзей, заставляя Королёва натянуть на голову подушку. Звук слегка притупился, наконец позволяя провалится в сладкий поверхностный дрем. Снились ему былые вечера беззаботной юности на крышах и чердаках панельных многоэтажек, куда парень периодически сбегал от отцовских побоев за прогулы в школе. Бывало, сидел там один, молча глядя в молочное закатнее небо, но иногда размышления о жизни невообразимо пугали, до дрожи в ногах и боли во сжатых костяшках, до приступов неконтролируемой паники. Такие моменты он предпочитал делить с Шуриком. Не хотелось конечно никого выделять из компании друзей, с которыми с раннего детства не разлей вода, но с ним всё было иначе. После того вечера откровений всё случилось само по себе, невольно они научились читать друг друга как открытую книгу, делясь крупицами собственной души, не позволяя этому выйти наружу. Слабость ли это или наоборот признак человека на удивление сильного? И запах “Примы” въелся в память навсегда, отдавая, бывало, горькими воспоминаниями на языке. Сон начал плавно перетекать в кошмар, диалоги стали отдавать напряжением, звонко бить по перепонкам, но оставались неразличимыми, словно дымка вдалеке. Атмосфера накалялась, обращаясь в ссору двух друзей, возникшую будто из ниоткуда, казалось, в мозг поступали сигналы о приближающейся опасности. Шурик молниеносным движением выхватывает из кармана пистолет, щелкает курок, Королёв ощущает холод металла на виске, широко распахнув глаза. Лихорадочно мограет в попытках прогнать остатки сна, пока окончательно не убеждается в реальности смотрящей на него сверху вниз фигуры у изголовья кровати со спадающими на лицо, едва разглядимыми в свете уличного фонаря за окном, смоляными прядями и стволом в руке. Первой мыслью было закричать, звать на помощь, но противный липкий страх парализовал нутро, не давая выдавить из себя ни слова. Силуэт плавно проводит пальцем по губам, призывая сохранять молчание, затем указывает на дверь у выхода с казармы. Прочитав в глазах жертвы страх вперемешку с пусть пока и фантомной покорностью, Алтан слегка отводит оружие в сторону, разрешая Королёву подняться на локтях и тихо встать с кровати. Заведома пресекая любые мысли о побеге, дуло оставалось глядеть в широкую обтянутую грязно-желтым камуфляжем спину впереди, когда они оба тихо, едва касаясь ногами земли крались по помещению. Выход вел в коридор с множеством таких же невзрачных дубовых дверей без объяснительных таблиц подле них, да товарищам они и ни к чему были, ведь местность свою как два пальца знали, а для чужака – целый лабиринт из петель да скважин. Королёв понимал, куда его ведут, оттого ужас сковывал движения, а ком в горле не давал ни сглотнуть ни продохнуть, заставляя делать с десятки мелких рваных вдохов в минуту. Знал, что если его догадки верны, то ему не жить. Наконец их небольшая процессия достигла цели, когда тонкие длинные пальцы стали шарится по карманам широких штанов. Выудив оттуда с десяток точеных ключей, Алтан наконец спросил: – Какой из них? – Едва слышный шепот бьет по ушным перепонкам не хуже крика, а Королёв молчит, гордо вскинув подбородок. Уже в следующее мгновение, лишившийся терпения восточный мужчина засаживает грубой титановой рукояткой ему прямо по селезенке, чем вызывает сдавленный стон, но всё ту же непокорность. – И черт с тобой! – Небрежно сплевывая на пол, Алтан берется проверять ключ за ключом, пока всё-таки не нащупывает подходящий. – Ну вот, ты говорить не хотел, я и сам справился. Деревянная дверь со скрипом отворяется, открывая взору не менее чем сотню заваленных с лихвой ружьями, отличного применения и дальности, антресолей. Уловив моментное замешательство в глазах мужчины, Королёв хватается за грубую мужскую ладонь в попытке выбить из неё пистолет. Но Алтан оказывается проворнее, большой опыт и сноровка в военных делах дают о себе знать в очередном ловком, резком, как пуля движении, сбившем с ног противника. Далее всё было как в тумане: тупая боль, отдающая в висок, распластавшееся по липкому полу тело, отдаленные щелчки собираемых винтовок. В последствии, ещё один небольшой шрам на лице послуживший напоминанием, мол “Я мог бы тебя убить, но почему-то пощадил”. – Он обокрал склад? – Делаю я и так очевидный для всех вывод, будто сама ещё не до конца понимаю, что способен человек до такого скатится. – Как проснулся, попрощался с головой. Думал, к батьку живым не вернусь, да спасло меня, что в несознанке нашли. – Руневский сокрушительно качает головой, Шурик махом допивает остатки алкоголя из своего стакана, затем мы разом в неловкое молчание погружаемся, как-бы намекающее на то, что пора бы по домам расходится. Точно не зная, как в такой ситуации правильно реагировать, дружески хлопаю Королёва по плечу, тот лишь ухмыляется, пряча за тенью вымученной улыбки какую-то лишь ему известную боль. Откланиваюсь, пока уютные посиделки не превратились в жалкую трагикомедию и выхожу на свежий, уже слегка морозный воздух с, на удивление, пустой головой. Перепрыгиваю одну ступеньку за другой, бурча себе под нос незамысловатую мелодию, услышанную ещё утром по радио в залитом рассветным солнцем кабинете Руневского-старшего. Насколько это вообще возможно тихо открываю дверь квартиры, на носочках прошмыгивая в комнату на случай, если мама еще не ложилась, не хотелось бы её сейчас расстраивать своим омбре. Уже на пороге обомлеваю от смеси страха и неожиданности, расширенные, привыкшие к темноте помещения зрачки улавливают силуэт чего-то чужеродного на измятых простынях кровати. Щурясь, словно от морока, не спеша приближаюсь, пока наконец сознание не рассекает очевидная догадка. В свете уличного фонаря нежатся бархатистые лепестки кустовой розы, да не одной, их тут как минимум сотня, если не больше. Я невольно про себя отметила, как глубокий бордовый цвет походил на кровь. Отгоняя навязчивые мысли, убедившись, что нахожусь в комнате совершенно одна, всё-же решилась коснутся цветов. Перебирая небольшие полураскрытые бутоны пальцы натыкаются на сверток бумаги, спрятанный внутри от лишних глаз. Дрожащими от предвкушения руками разворачиваю записку, обнаружив внутри лишь одну, старательно выведенную витиеватым почерком строку: “— Три Товарища (Эрих Мария Ремарк)”. Верчу в руках, в надежде увидеть подпись, хоть бы лишь крохотные инициалы, да попытки остаются тщетными, словно таинственный даритель действительно пожелал остаться анонимным. Или погодите.. – Цветы.. Три Товарища? Что ты хотел этим сказать? – Догадка набатом бьет по вискам, в мгновение ока я падаю на колени перед небольшим книжным шкафом, куда при других обстоятельствах рука бы точно не потянулась, сейчас же влажные пальцы с завидным энтузиазмом перебирали одну пыльную палитурку за другой, не уделяя должного внимания ни Есенину, ни великому Маяковскому. Сердце наконец пропускает удар, а в глазах жар загорается при виде нужного тома. Тот выглядит явно новее остальных, будто его и вовсе тут раньше не было. Тяну на себя шелковую вшитую закладку, пролистывая сразу сотню страниц на которых, вероятно, разворачивается жизнь, герои чувствуют, любят и ненавидят, оттого кощунством сдается это небрежное движение руки. –Ты хочешь знать, как быть, если ты сделал что-то не так? Отвечаю: Никогда не проси прощения. Ничего не говори. Посылай цветы. Без писем. Только цветы. Они покрывают всё. Даже могилы.– Произношу едва различимым шепотом, тело тут же мурашками берет. Чувствую накатывающий изнутри ком ярости, застлающий сознание. Глаза жжет ненавистью, несправедливостью, хочется выпустить всё это наружу, кричать, плакать, бить посуду, разорвать, растоптать чертовы красные розы. Какая пошлость! Почему именно этот цвет? Сквозь бурю в тоже время проклевывается слабенький лучик света, словно само сознание до меня достучаться пытается. Вторит, что не потерянная я ещё совсем, осталось внутри что-то светлое, голосом Руневского вещает, мол: “Не трожь цветы. Они-то тебе чем завинили?”. И правду ведь говорит. Если я смотреть на них с нежностью, лелеять буду да ухаживать, не значит ведь, что и снимподобно поступлю. “Убийца-убийца-убийца!” – проносится в голове так резко, что заглушить фотопленку из оборванных воспоминаний и ужасающих картин пылающего изнутри здания нету мочи. И уже не трезвит страх, что ранее, а напротив взывает к инстинктам: “Беги! Спасайся, уноси ноги, рви связи с людьми, что не моргнув чужую жизнь забрать способны!” Дрожащими руками выкручиваю кран, откинувшись на бортик местами проржавевшей ванны, рвано выдыхаю, ощутив прикосновение холодной воды костяшками пальцев. Конечно дома не нашлось вазы, ведь цветов в нашем доме не водилось с тех пор, как погиб отец. В памяти яркой вспышкой выжжено было воспоминание, как горели цветастые платья в костре на отшибе города, как мама поклялась, что никого больше не полюбит. А после остался лишь холод, механическая словно забота обо мне и о доме, полная отдача на работе и переполненные презрением взгляды в сторону мужчин. Ночью– тихие молитвы, пока никто не слышит в надежде на то, что после смерти им суждено будет воссоединится на небесах. Прекрасная, но какая же больная любовь. Вода в ванной стала опасно подбираться к узким бортикам, отчего я торопливо перекрыла кран. Больно закусив губу обхватила усеянные острыми шипами стебли, погружая их целиком в леденящую жидкость. – И правда, до чего на кровь похоже. – Одними губами проговариваю, в попытках даже самой от себя чувства утаить. – А говорят еще, что красный – цвет любви. Утро началось не с кофе и не с нежащих лицо солнечных лучей, а с противной трели телефона, громких голосов за дверью и тяжелых шагов, что вместе сплелись в муторную какофонию. Благо это или нет, но мне хорошо знакомо то чувство, когда засыпая в тревоге не можешь проснутся без этого малоприятного чувства, давящего где-то в районе солнечного сплетения, оттого я без промедления вскочила с кровати, натянув на себя что попало спросонья, не желая и дальше оставаться с ним один на один. Не смотря на то, что дома я, очевидно, было людно, к развивающемуся в вибрациях телефону никто так и не соизволил подойти. – Дом Лариных, у аппарата. – Снимаю трубку, говорю, подавив накатывающий зевок. На том конце линии меня приветствует знакомый, родной в какой-то степени голос. – Не знал, что ты такая соня, Женёк! Уже четыре часа, как полдень! – Слышу, как Руневский снисходительно улыбается моей нерасторопности, сама же перевожу заспанный взгляд на часы, висящие прямо у входной двери. – Твою же.. – Убедившись в правоте товарища, хотелось было эмоционально выразить своё искреннее недовольство таким раскладом, но я вовремя остановилась, вспомнив, что даже не знаю, кто гостит у нас на кухне. – Передай Шурику, что брагу его больше пить не буду, а то гляди, едва навечно не уснула. – Добавляю шепотом, воровато оглядываясь по сторонам. Голова страшно гудела, то ли от выпитого вчера алкоголя то ли от ночных переживаний, но объясняться с матерью в любом случае не хотелось. – Послушай… ты была когда-нибудь в «Затее»? – Слегка помедлив, словно даже неохотно спрашивает Руневский. Я отрицательно мычу в трубку, как само собой разумеющееся, ведь нигде и не была толком, если не считать гаражи, смежные улочки нашего района да пыльный московский пригород. Хотя, с недавнего времени в этот список добавилась величественная офисная многоэтажка в «Центрах», которую едва ли можно было брать в счёт, учитывая последние события. Человек, который больше походил повадками на дьявола перечеркнул четкость воспоминаний, что сейчас напоминали скорее какое-то наваждение, превратив её в смесь пепла и вскипевшей крови. – Хотя погоди. В преддверии насмешек от Королёва, не говори ему, что я единственный там был. Местечко хоть и богатое, да всё равно злачное. – Смеюсь, мол “Ничего не обещаю”, затем любопытство берет верх и я разрешаю ему продолжить: – Отец хочет, чтобы мы сегодня вечером отправились туда. Поговаривают, это подполье Хмурого. – Его задор слегка притупляется, голос становится тише, тем самым настороженнее. Он будто прощупывает почву, проверяет, как среагирую. Где-то в груди жмет то самое незнакомое ранее чувство тревоги и желание положить трубку да бросить все эти грязные дела к чертями кажется всё более заманчивым. Но предательство сегодня не входит в мои планы, оттого я медленно выдыхаю в попытке подавить накатывающие эмоции. Голос выходит до комичного серьезным: – Боюсь, нас по дресс-коду не пропустят… – В голове роилась сотня вопросов, да и идея в целом казалась абсурдной: – “ Хмурый если не убьет на месте, так сразу на входе развернет, учитывая обстоятельства нашей последней встречи.” – Я вовремя осеклась, так и не произнеся это вслух, насторожившись шарканью шагов из кухни. Обернувшись, обомлела, никак не ожидая увидеть маму в компании не одной из её подруг с работы, а мужчины, да ещё и какого. – Ты знал, что у нас твой отец в гостях? – А то! Мы волновались, что сбежала наша боевая подруга, не получив утреннего звонка. – За безобидной шуткой я уловила такую присущую Руневскому серьезность и… заботу? – Я ведь не дурак. Вижу, как тебе тяжело, сколько бы не храбрилась. Так что, если надумаешь побег, бери меня с собой… нас всех, имею ввиду. – Ловлю себя на том, как крепко прижимаю трубку к щеке, словно боюсь, что кто-то подслушает наше маленькое откровение, вторгнется в наш мир абсолютного доверия и поддержки. По крайней мере, так было раньше… Сейчас же нас прерывает грубая рука, практически силой выдернув телефон. Я и не заметила, когда Руневский- старший успел подойти так близко. – Хорош языком молоть понапрасну. Приглашение передал?... Отлично, теперь сходи делом займись. – После столь непродолжительного, слегка грубого диалога, он вешает трубку, оборачиваясь ко мне, но рот открыть так и не успевает, перебиваемый радостно- возбужденным звонким голоском мамы: – Паша тебя на дискотеку приглашает. Смотри, какой джентльмен, через отца отпрашивает, как настоящую леди! – Она восхищенно хлопает в ладоши, по-ребячески подхватывая меня под локоть. Меня сразу же берет скептицизм, но я проглатываю колкость, вертящуюся на языке, не желая её расстраивать. Знаю ведь, как остро мама реагирует на мои “пацанские” повадки и любовь к спортивному стилю в одежде. Тут же, словно прочитав мои мысли, Руневский- старший выуживает из-за пазухи увесистую коробку, гордостно демонстрируя нам её содержимое, от которого уголки губ моментально ползут вниз. – Я думал было, мы вместе по магазинам прошвырнемся, да ты так крепко спала, что не посмел будить. На свой вкус выбирал. Надеюсь, удалось угодить. – Тон голоса, натренированный отдавать приказы, не потерпел бы возражений. Под его натиском, зрачки быстро забегали по вычурному наряду, что представлял собой джинсовое платье средней длины с металлической фурнитурой, выполненное явно по последней девчачье моде догорающих 80-х, привезенной к нам откуда-то из-за бугра. В дополнение на дне ящика покоилась пара перламутровых лодочек на небольшом тонком каблуке. Будь на моём месте сейчас Светка с седьмого этажа или Катька с 11-го Б, радости было бы хоть отбавляй, мне же приходится буквально выдавливать из себя улыбку. Обязательства перед мужчиной лишают радости отказа от такой сомнительной авантюры в пользу того, чтобы остаться дома и, подобно Руневскому-младшему, занятся чем-то полезным. Например, попробовать восстановится в университете. Заместо этого я лишь рассыпаюсь в благодарностях, дабы быстрее откланяться и скрыться в своей комнате, пусть даже для примерки. Симпатичное, орошенное мелкими морщинками, но тем не менее, не по годам молодое лицо мамы озаряется победной ухмылкой. “– Она всё не оставляет попыток свести нас, не осознавая, что товарищи так не поступают. Не променивают дружбу на зажимания за гаражами или что там ещё люди в отношениях делают. Но я не собираюсь осуждать её за то, что она желает мне всего самого лучшего… в материальном плане. Каждый из нас не без греха, падок на своё.” Получив обещание, что Паша заедет за мной в назначенное время, наконец закрываю за собой дверь в небольшое, слегка захаращенное помещение. Стоя перед зеркалом поспешно стягиваю с себя домашнее, стараясь как можно скорее отстрелятся. С мгновение на меня уже глядел совершенно другой человек по ту сторону стекла. Платье идеально село по фигуре, подчеркивая как все достоинства, так и недостатки, словно кто-то специально снял мерки. Джинсовая ткань неприятно облегла тело, сковывая движения, что было недопустимо, учитывая, куда, и главное,зачеммы туда собираемся. Оглядев себя ещё раз с ног до головы, сознание прошибло воспоминаниями о дне, когда я в последний раз надевала платье. Одно из тех теплых, что я бережно хранила на случай, если вокруг станет к чертям холодно.