Проклятый (Ну и пусть)

Однажды Вэй Усянь начинает видеть кошмары. Долгое время Вэй Усянь просто не понимает. Иногда он думает, что ему снится невероятный богатый Небесный край, где дома подпирают небо, а окна у них из хрусталя. Гораздо чаще это Ад. В одну ночь он видит ряды неправильных надгробий, иногда широкие улицы, бульвары. В другую ночь — руины. Дома, простиравшиеся до небес, теперь преграждают путь обломками, а хрусталь окон трещит под ногами, разбитый. Иногда в этих снах дома не высоки, но невероятно причудливы. Из белого камня, с резными скульптурами, колоннами и коваными балконами. У них простые треугольные крыши, что не изгибаются к краю, а стены такие толстые, что, казалось, могут простоять вечно. Они ломаются как тростник. Иногда он видит эти здания изнутри: они расписаны красочными изображениями крылатых людей. Эти сны он ненавидит больше всего. Никогда в жизни Вэй Усянь не испытывал такую ненависть и отвращение, как при виде этих изображений, и, проснувшись, он долго блюет, скрываясь от Цзян Чэна и мадам Юй. Потом, из-за проклятых Вэнь, у Вэй Усяня нет времени на кошмары, пусть даже они никуда не исчезают. Ему просто плевать. А после потери ядра становится гораздо хуже. На Луаньцзан он перестает понимать, где сон, а где реальность. Тьма заполоняет сознание, только и рада ухватиться за каждый уголок его души, измученной кошмарами. Голову постоянно простреливает болью, и он кричит в агонии, но на десятки ли вокруг нет ни одной живой души, которая могла бы ее услышать. Он до крови разрывает себе лоб и ему нечем его забинтовать. Вэй Усянь сам не знает, как выглядит, потому что ни зеркала, ни воды на проклятой горе нет. Вэй Усянь туго перетягивает лоб, как только убивает всех в первом же пристанище проклятых Вэнь, что попалось на его пути. Цзян Чэн и шицзе больше никогда не видят его без повязки. Остальные не спрашивают. Все знают, что Вэй Усянь пропадал долгие три месяца — кто знает, что вэньские псы могли с ним сделать? Цзян Чэн — спрашивает. Между ними никогда не было секретов (по крайней мере, Цзян Чэн так думает), и брат ужасно недоволен новым порядком вещей. Голова Вэй Усяня болит слишком сильно, чтобы обращать на него внимание. Любое жилище Вэй Усяня — покои дома, или в гостинице, или палатка в военном походе, — увешано на ночь заглушающими талисманами. Каждую ночь он кричит и мечется, будто страшная сила разбивает каждую косточку в его теле, выкручивает суставы, отрывает мышцы, связки, и пожирает живьем. К утру его лоб весь в крови, повязка и кожа разодраны в клочья, но пока он выходит в люди, готовый к новому дню, Вэй Усянь снова выглядит безупречно. К тому времени память давно спуталась, и бывают моменты, когда он с трудом знает, кто он. Но даже тогда Цзян Чэн все еще кажется кем-то важным и драгоценным, так что он следует за ним без вопросов. Когда в голове проясняется — Вэй Усянь боится. Неужели он действительно сходит с ума? От темной энергии? Но ведь этот ад начался задолго до нападения проклятых Вэнь. Ха… проклятых? Интересно, кто здесь действительно проклят… Вэй Усянь так ничего и не рассказывает своему брату. Вэй Усянь почти рад возможности разорвать все связи. Причина не столь важна — каких невинных он собирается спасать, если сам себе помочь не в состоянии? Но с Вэнь Цин становится легче. Она так и не может установить, что с ним не так, но обкалывает Вэй Усяня своими иглами до состояния человеческого дикобраза, и боль хотя бы чуть-чуть, но притупляется. Как бы она могла не заметить его состояния, когда несколько дней и ночей без сна пересаживала его ядро? Вэй Усянь держится дольше, чем когда-либо ожидал. Шицзе выходит замуж. Шицзе рождает ребенка. А потом он убивает ее мужа, а еще всех и каждого, кто устроил на него засаду. И больше не понимает, был ли смысл в том, что он прожил так долго. Пока он стоит там, среди кровавого моря и разорванных останков, воздух над ущельем расходится белыми трещинами и рассыпается с перезвоном тончайшего хрусталя. Перед ним появляется низенький толстый человек с самыми большими в мире зубами, в странном пальто и шляпе-цилиндре, из-под которого торчат длинные заостренные уши. Один за другим их окружают чудовища, похожие на круглые бумажные фонари из металла и с отвратительными лицами. Из их тел, как иглы ежа, торчат полые трубы, а человек в цилиндре обещает, что все будет хорошо. Вэй Усянь настолько далеко переступил за предел отчаяния, что следует за ним без всяких вопросов.

***

Они стоят на крыше бывшей резиденции клана Вэнь, Цзинь Гуаншань внизу произносит напыщенные речи, и Вэй Усянь почти не слушает этот цирк. Человек рядом важнее. Он — Тысячелетний Граф, его имя — Адам. Они — одна семья. Вэй Усянь и сам уже знает, что это правда. Все это время его поглощала тоска, такая сильная и щемящая, что он едва мог ее осознать. Но сейчас он ощущал надежду. Уже скоро. Еще немного. Как только они с Адамом закончат все, что держит здесь Вей Усяня, — его жалкую человеческую часть, — они с Семьей снова будут вместе. Его зовут не Вэй Усянь. Это имя стало его лишь на несколько жалких лет, пока он не помнил самого себя. Удовольствие. Джойд. Его кожа темная. Такого оттенка Вэй Усянь никогда не видел. Это красиво. Джойду интересно, как он смотрится в этом новом теле. Но… Сначала дела. Тысячелетний уходит в тень, позволяя Удовольствию сделать все самому. Вэй Усянь ленивым жестом посылает акума в атаку. Заклинатели — те же экзорцисты европейской церкви, так что это двойное удовольствие. Он не тратит времени на дискуссии, кто прав, а кто виноват. Эти люди все равно были его врагами, так какой смысл спасать попранное имя? Акума очередями уничтожают все живое, тела распадаются в пыль, оставляя разноцветные тряпки клановых одежд. Орден Цзян выживает. Вэй Усяню только наполовину не безразлично. Небо снова трещит, осыпается осколками, и Удовольствие окружает его Семья. Настоящая. Отныне и навсегда. Когда дело сделано, Вэй Усянь входит во Врата Ковчега вместе с другими. И не оглядывается назад.

***

Естественно, на самом деле ему не безразлично. Но он не возвращается назад. Как он может? Да и зачем? Семья Ноя ему так же дорога, как Юньмэн Цзян, и он все равно не сможет смотреть в глаза шицзе и Цзян Чэну после того, что натворил. Так что он остается в Европе. Он выходит в свет несколько лет спустя, впервые — где-то в Аквитании. Стены грубо отесанного (по его мнению) каменного замка давят на голову со всех сторон, а знать одета паршиво, но свод, что тянется к небу, завораживает. Вайзли постоянно поддевает его «не пялиться в потолок», но он не обращает внимания. Жизнь была гораздо интереснее, если игнорировать память Ноя и действительно видеть все это впервые. Женщины, вечно зажатые из-за глупых правил общества и религии (пошел к черту, Ватикан), тайно смотрят на него с восхищением, а отцы юных девиц подходят завязать недвусмысленные разговоры (каждый второй заканчивается предложением сватовства). Никому нет дела до его необычного разреза глаз, которого в Европе нет ни у кого: репутация Тысячелетнего, которого знают здесь под другим именем, делает свое дело. Он крутит романы в Аквитании, Саксонии, Бургундии, Тоскане. Посещает Истанбул, Индию, Новый Свет, читает «Божественную комедию» в тот же год, когда она написана. Только раз он пытается вернуться. Он отказывается от Ковчега и идет пешком — то ли чтобы отсрочить момент возвращения, то ли чтобы собраться с духом. Цзян Чэн и шицзе уже состарились, если не умерли или достигли бессмертия, а встретиться с ними Вэй Усяню все так же страшно. Он намеренно идет по более тяжелому пути через горы и пустыни — Персию и Сюэшань. Не добирается. Не потому, что климат слишком суров: Ною холода не страшны, даже такие, к тому же его регулярно проверяет милейшая Мечта. Просто не может. Он огибает Центральные Равнины и следует еще дальше на восток: там, на маленьких тесных островах, зарождается новое государство. Он с удовольствием исследует технологии цивилизации, убитой шесть тысяч лет назад чертовым богом, совершенствует акум, наблюдает, как взлетают и погибают империи, а во времена Черной Смерти они почти побеждают проклятую церковь. Адам тоже не вечен. Он где-то исчезает в разгар Промышленной Революции, а возвращается спустя почти двадцать лет — двумя людьми. Они зовут себя Неа и Мана. Неа так похож на юного Вэй Усяня, давно забытого Удовольствием, что почти хочется выть. Но тоска по прошлому уже слишком тусклая. Неа убивает их всех где-то во время Гражданской войны в Америке, а затем Джойд-Усянь просыпается в Португалии, невероятно похожий на самого себя даже в новом теле. Тики почти смешно. Похоже, памяти Ноя понравилось перерождаться высокими красавцами с черными непослушными волосами. В стране глубокий кризис, и Тики с друзьями едва зарабатывают на жизнь. На этот раз Джойд не бросает своих. Он хорошо знает Европу и уговаривает их на авантюру: жить на чемоданах и зарабатывать, где придется, всяко лучше, чем ждать счастья в погибающей стране. Тики регулярно посылает Ноя-Джойда-Усяня отборной португальской бранью и клянется себе, что не будет таким, как он. Вэй Усянь смеется и наблюдает, получая удовольствие. Тики все еще Ной, а обезумевший Тысячелетний развязывает полномасштабную войну. Сначала на его пути Барселона. Затем — Джамна. По невероятному дикому совпадению он настигает Аллена Уолкера где-то в предгорье Чанбайшань, в бамбуковых лесах Гусу. Он оставляет тело лежать где было. На его перчатках ни капли крови. Гусу запрещали убивать живых существ на своей территории. Кому теперь не плевать? Он мог бы найти руины Облачных Глубин, если бы захотел. Иронично, что он последний и единственный, кто помнит заклинательские ордена, такие гордые в своей праведности и давно утраченные в истории. Он не ищет Гусу и даже не пытается найти Юньмэн. Его Семья ждет его в Японии.