В ответе

Кейтлин Кираманн так прилетает по лицу модифицированной рукой, что перед глазами начинают появляться яркие вспышки, нарисованные детскими мелками. Ее уже тошнит от бесконечного марева цвета на каждом участке местности этого зала. Глаза закатываются, но руки живут отдельной жизнью, все тело напрягается, чтобы поднять винтовку и отразить с неприятным скрежетом очередной удар Севики. Мысль в голове укалывает своей жестокостью - нужно было ее убить еще тогда, в вонючей подворотне Зауна, когда ситуация еще окончательно не превратилась в кровавое месиво и безумный сон. Но у Кейтлин не всегда все получалось идеально. Она вроде как и не стремилась. Ну, кроме как в детстве возможно, когда позировала ровная как струнка для семейного портрета. А с возрастом поняла, что свободы, в подготовленной для нее идеальной жизне, не получит, в наследство ей достанется только бесконечная показная ответственность о благе Пилтовера. Тогда Кейтлин решила выбрать свою ответственность самостоятельно. Ту, что ни только давила на плечи, но и давала свободно дышать. Так на ее груди и появился значок миротворца. И, поверьте, все бессоные ночи и доски исчерченные красными нитями она не променяла бы на вычурность приемов высшего света и сладкие речи. Севика вновь кидается на нее с привычной ей яростью. У Кейтлин в голове только свист литых пуль, которые звенят, сталкиваясь с металлом руки, рекошетят в цветные стены. У Кираманн за спиной происходит что-то явно похуже, на переферии она может держать только мелькающее розовое пятно, что заставляет еще и еще, с каждым разом все яростнее нажимать на курорк. В жизни каждого есть момент, когда то, отчего отчаянно бежишь, догоняет тебя и больно врезается в спину. Кейтлин встречает Вай и неосознанно втягивается в поле той ответственности, что принимать не желала до талого. Для этого была мать, совет, а она просто хотела защищать людей на улицах города и в лучшем случае засыпать по ночам с чувством выполненного, в первую очередь перед собой, долга. Идеальней, чем собственная мать ей все равно не стать. А потом Кассандра Кираманн умерла и оставила после себе такую разруху, что кажется весь совет держался лишь на ее стальном спокойствии и определенности. Как будто весь гребаный город и, мать его, прогресс на ней держались. И только тогда Кейтлин окончательно понимает, что мать была в ответе за нечто большее, чем пресловутая честь их богатого дома. Виновках в руках зажигается безумным светом и так сильно обжигает руки жаром и прошивает колючим разрядом, что миротворица бросает ее будто ядовитую змею. В голове одна мысль - бежать, мозг пытается воскресить единственный верный вариант выживания. Ему мешают, в бок прилетает с такой силой, что хочется сдохнуть на месте. В какой момент Кейтлин вообще начала думать о смерти? Ну, не так как о ней думают великие умы человечества, а приземленно, как успевает подумать ребенок в лохмотьях на дне Зауна, когда ему в сердце всаживают ржавый нож. В момент, когда взорвалась первая бомба Джинкс? Когда увидела трупы заунитов, которых заживо сожрало мерцание? Когда ракета, словно подающая звезда, летела в совет? Когда закрыла затывшие глаза матери собственной рукой? В голове один ответ - когда Вай, чуть не сдохла там, в самом низу заунской пустоши. Только ей как будто было под силу перевнуть картину мира, где самым страшным было безликое слово "преступление". Стрелочка крутанулась и вместе с выдохом Вай, после принятого бутылька мерцания, у Кейтлин наконец-то появилось определение. Смерть - преступление против человечества. У Севики рука начала дергаться, светиться, практически крутиться как волчок. Она и сама была похожа на сломанную детскую игрушку, когда рухнула на пыльный пол. Кейтлин, сплюнула кровь, придерживая бок доковыляла до винтовки, и, чуть опосаясь, повторного непонятного заряда электричества обхватила ствол с неприсущей ей, великолепному стрелку, неуверенностью. На мушке, в потрескавшейся линзе, картина виделась страшная и какая-то невероятная. Джинкс практически готова была сделать контрольный выстрел в лежащую по дней Вай. И Кейтлин сделала свой выстрел первым. Пожалуй, именно Вай первая подарила Кейтлин настоящую отвественность, открыла глаза на что-то большее, чем слепая справедливость, что в их больном реальном мире совершенно невозможна. Она была скалой, о которую так много раз ударялся шторм, что впору было развалиться на части. А она устояла. Жила с постоянно восполяющей под кожей злостью, била морду каждому, кто криво посмотрит. Наверное, Кейтлин хотела бы также. А после их встречи получалось только затягивать чужие раны и с тихой нежностью смотреть в чужие глаза, в которых плескалась на самом деле только боль и неуверенность, приправленная терпкой ноткой пробудившегося обожания и преданности. Кейтлин не знала наверняка, но возможно Вай действительно просто устала биться в одиночку и прибилась к ней только, чтобы кто-то взял ее лицо в ладони и сказала, как сделать правильно. Кираманн и сама не знала как, но на простую просьбу не меняться ответила тихим согласием, а после утонула в горячем поцелуе. Джинкс сбежала, а они сами еле выжили. В голове пульсировала лишь бесконечная ненависть, которая выливалась в колкие слова, жалющие болью и указывающие на уязвимость. Вай не узнавала ее, а она кажется перестала верить Вай. Заунитка просила ее не меняться, а сама похоже не смогла до конца смириться со своей судьбой рядом с Кейтлин. Кираманн не могла позволить себе и дальше утопать в этой неопределенности перед лицом уже начавшейся войны. Не могла, не сейчас, когда перед глазами еще не остыл образ мертвой матери. Кейтлин ударила Вай прикладом с такой силой, что у последней слезы брызнули из глаз моментально. Кираманн обернулась лишь раз, у самого подножия лестницы. Повернулась чтобы утонуть в боли чужого, только что самого теплого, взгляда, искупаться в дорожках слез непонимания. Повернулась, чтобы уверить еще раз в том, что меняться нужно было только Вай. А в голове был только мамин голос, читающий детскую книжку. — Ты сам виноват, — сказал Маленький принц. — Я ведь не хотел, чтобы тебе было больно, ты сам пожелал, чтобы я тебя приручил.